Текст книги "Сон ягуара"

Автор книги: Мигель Бонфуа

Жанр:

Современная проза

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 12 страниц)

В мире, менявшемся с необычайной быстротой, Ана Мария и Кристобаль служили друг другу опорой, как старые солдаты, спаянные близостью в своей новой жизни, рассчитывая на любовь, которая открывалась им постепенно. Сина навещала их в дождливые дни в наброшенной на голову персидской шали. Видя, как Кристобаль лихорадочно правит свои незаконченные рукописи, начала романов, она однажды не удержалась и спросила:

– Что ты пишешь?

– Не знаю. Наверное, роман о Маракайбо.

Сина помолчала.

– Я ничего не понимаю в романах, – ответила она. – Но я знаю, крестьяне Маракайбо верят, что в каждом помете котят будто бы есть ягуар. Осторожная мать отделяет его, гонит, чтобы он не съел остальных. Он растет иначе. Он свободен. Вот кто такие строители этого города. Мы все дети сна ягуара. – Она умолкла. Ей вспомнился французский продюсер и тысяча историй любви, в которых она хотела сняться. – Обещай мне, что однажды это будет фильм. Обещай мне, что однажды ты сделаешь нас звездами.

Прошло две недели. Однажды, в ноябрьский вторник, Кристобаль поцеловал бабушку в лоб, уходя на работу, и встревожился, заметив тень на ее лице. Он не находил в ней обычной живости, искрящегося света, который видел обычно, глаза ее померкли, как будто лепестки с тысячи полей магнолий завяли под ее веками. Ана Мария старалась не подавать виду, но ей-то была известна причина. В то утро она увидела в своей комнате бабочку. Она заметила ее впервые на рассвете, вскоре после завтрака, кружащую под потолком между лопастями вентилятора, и сразу узнала.

Это была та же черная тара, предвестница смерти Чинко, та же гигантская бабочка, что являлась ей в снах, и в ней не было ничего страшного, кроме того, что она прилетела слишком рано. Поначалу Ана Мария увидела в этом преждевременное предвестье конца и подумала, что это досрочный привет с того света. Она не хотела обращать внимание на это знамение смерти и продолжала жить как прежде, только более осторожно и недоверчиво, и так забылась, что даже решила, будто эта тара ей просто померещилась.

Но этот дурной знак не был миражом. Назавтра, на рассвете, перед пробуждением, ей приснился странный сон, в котором один человек с трудом нес на плечах другого, крики новорожденных смешались с выстрелами из ружья Педро Мальдонадо, топот тяжелых солдатских сапог – с барабанным боем, и все эти смутные образы дали ей понять, что заканчивается не только кошмар, но и вся эта жизнь, которой она жила до сих пор. Она в последний раз открыла глаза и увидела в углу потолка раскинувшую огромные крылья черную тару, которая ждала ее.

Около семи часов, когда Кристобаль вернулся с работы, он зашел в комнату Аны Марии и обнаружил ее недвижимой: голова лежала на четырех подушках, губы улыбались, глаза скрывала вуаль, которую она предусмотрительно положила на лоб. Она покоилась, прекрасная и благоухающая, в длинном шелковистом пеньюаре, который надевала полвека назад, когда рожала дочь, и две свечи горели по обе стороны. Кристобаль опустился перед бабушкой на колени и, увидев ее аккуратно причесанные волосы, детское лицо, закрытые глаза, медальки Богоматери на груди, хотел заплакать, но не смог.

Ее похоронили в сердце кладбища Эль-Куадрадо, рядом с Антонио. Две сотни женщин, незнакомых, безымянных, которых никто никогда не видел, пришли на отпевание, и все поняли, что Ана Мария когда-то спасла им жизнь. Из всех присутствующих друзей именно медсестры из родильного дома в белых халатах вызвались нести гроб от церкви до могилы. Во время похорон Кристобаль наблюдал за происходящим широко открытыми глазами, и печальная музыка, тексты, прочитанные священником, который благословил ее уход, ладан, которым благоухало кладбище, показались ему плачем небес. Через три дня ему пришло письмо с соболезнованиями от президента республики, в котором шла речь о дани памяти и о великих женщинах, но никто его не вскрыл.

Вот так от этой женщины с пронзительными глазами и живым умом осталась только холодная могила, погасшая слава и фраза, написанная на надгробном камне:

Здесь покоится Ана Мария Родригес
Первая женщина-врач.

Так сбылось пророчество, которое высказала она сама в тот день, когда встретила Лию Имбер де Корониль.

Венесуэла была на похоронах, срочно прилетев на родину. Она так горевала, что не могла говорить три дня. Вместе с Кристобалем они освободили комнату Аны Марии. Продали снятые со стен зеркала – те, казалось, стали реликвиями прошлого, отвинтили ножки кровати, вынесли лампы, которых никто не зажигал много лет, и сняли тяжелые кисейные занавески, впустив в комнату столько света, что удалось найти вещи, потерянные еще при Эве Росе. Увязнув до бровей в болоте ковров и коробок, они перевернули всю комнату и, убрав балдахин и сотни книг по медицине, которые Ана Мария собирала со своей университетской юности в Каракасе, отмыли стены так энергично, что проснулись соседи, потревоженные во время сиесты, подумав, что новый нефтяной фонтан забил в саду.

В последний день Кристобаль вспомнил историю, которую рассказала ему Ана Мария перед уходом, о похоронах своего отца, и заподозрил, что бабушка тоже спрятала в своей комнате клад. Он простучал плинтусы, как это делала она когда-то, после смерти Чинко, и отыскал в углублении под половицей коробочку. Этот сундучок с выпуклой крышкой наполнил комнату ароматом фиалок. Внутри Кристобаль нашел сверток из коричневой бумаги, перевязанный бечевкой, – так мясники упаковывают куски мяса. Один, избавившись от всех тягот, он развязал бечевку, развернул бумагу и увидел старую шкальную тетрадь, пережившую, похоже, и грибок, и термитов.

Это была тысяча историй любви, которые записал Антонио много лет назад на центральном вокзале в Маракайбо. Все утро Кристобаль просматривал их, сваленные вперемешку в невыразимом беспорядке, листал, читал и перечитывал эту тысячу рассказов из давно иссякших источников, со странным и заразительным удовольствием, какое испытываешь, читая что-то, чего на самом деле не понимаешь. Он привыкал к присутствию этих незнакомцев, к далекому шуму вокзала, где сидел юный Антонио в смиренной надежде расшифровать любовь, к этим именам, которые смешались у него в голове, как на шумной вечеринке, так что через час это безымянное множество было для него одним человеком. Когда он дошел до последней истории, в сердце его посыпались красные розы, переполнив его так же, как сердце его деда восемьдесят лет назад, и, закрывая тетрадь, он заметил, что еще остались чистые страницы.

И тогда Кристобаль захотел написать свою. Но его история любви была не историей любви мужчины к женщине, но любви человека к стране. Он выскажется о мире, который услышал. Расскажет о том, что видел в ночи птиц Маракайбо. Сохранит отпечаток воздуха. От этих рассказов должно остаться что-то другое, кроме разглагольствований, летучих слов, передающихся из поколения в поколение, из уст в уста, что-то другое, кроме золотых брошей и выщербленных воспоминаний.

С чего же начать? С чудесной встречи принцессы тропиков и политзаключенного? Или пойти еще дальше? Плыть вверх по сокам родословного древа, как по реке прошлого? Повернуть вспять и добраться до того жаркого вечера, когда Ана Мария родила дочь в толчее истории, до дня, когда изгнали диктатора из страны и крики младенца смешивались с криками улицы? Нет, надо идти еще дальше. Копать глубже. Найти ствол книги. Рассказать о статуе Симона Боливара, которая однажды побывала в порту Санта-Рита, и о тайной любви Эвы Росы, пережившей ружейный выстрел Педро Мальдонадо. Призвать гигантскую бабочку, которая пришла увести Чинко в смерть, и удивительное появление пингвина, приплывшего однажды утром к берегам Синамайки, чтобы стать драгоценностью. Надо объяснить тетрадь с тысячей историй любви с центрального вокзала и процессию Сан Бенито, остановившую фонтан нефти. И еще, и еще дальше. Описать нереальные пейзажи Пела-эль-Охо и скромное достоинство Немой Тересы. Вскарабкаться на гору грез. Припасть к корням.

Кристобаль взял ручку и начал писать. Надо было вернуться к тому утру, когда, на третий день своей жизни, Антонио Борхас Ромеро был оставлен на ступеньках церкви на улице, которая сегодня носит его имя.