Текст книги "Проигравший из-за любви"
Автор книги: Мэри Брэддон
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 30 страниц)
Глава 18
Было полпятого, когда доктор Олливент оказался рядом с Норманской башней. Летний полдень плавно переходил в вечер: на волнах появилось золотое сияние, легкий розовый свет нависал над побережьем и деревенскими домами, все говорило о приближении заката. Казалось, все звуки природы наполнены гармонией в этот час, и доктор Олливент, чьи вечерние наблюдения редко выражались в чем-либо, более интересном, чем созерцание прихода почтальона или тарахтящего по мостовой экипажа с конкурирующим врачом, был глубоко тронут красотой увиденной сцены.
«В такой час, как этот, можно подумать, что природа желает всем людям добра, – размышлял он, – но в другое время она обманывает себя так же часто, как человечество. То спокойное море может вздыматься под ее влиянием, свирепые ветры в страшном буйстве пронесутся над теми мирными холмами. Природа дает волю своим страстям так же, как самые слабые из нас».
Доктор вновь взглянул на летнее море; где-то под теми голубыми волнами мягко покачивался Уолтер Лейбэн, возможно обвитый водорослями и с запутавшимися в волосах морскими анемонами, убаюкиваемый океаном так же нежно, как когда-то качала его мать на своих руках. Сегодня вечером или завтра утром мог налететь шторм, и те же волны будут волочить и трясти его, ударяя о скалы. Этим вечером он вряд ли мог иметь более приятное место для своего отдыха, чем это прохладное голубое море.
«Все же это лучше, чем быть втиснутым в тесный узкий гроб», – думал доктор.
Смерть была настолько знакома ему, что столь быстрый уход его соперника из жизни в вечность потряс его меньше, чем мог бы потрясти другого человека. Всеобщий рок всегда присутствовал в его мыслях, в том или ином аспекте. Смерть упавшего со скалы человека казалась ему не более ужасной, чем ранняя смерть от приступов чахотки. Чуть больше часа назад он, доктор, был слабым и мягким, как ребенок, в руках Джарреда Гарнера. Капли холодного пота выступили у него на лбу при мысли о том, что было бы, если бы Джерред поведал миру свою версию о происшедшем на утесе. Флора посчитала бы его убийцей.
Маленькая фигурка, нежные формы которой он так хорошо знал, стояла в воротах сада. Девушка была в легком муслиновом платье с веселыми голубыми ленточками, развевающимися на ветру.
Подойдя ближе, он увидел ее прекрасное лицо, смотрящее на него с озабоченным видом.
– Как вы поздно, доктор Олливент!
– Разве? Я надеюсь, ваш отец не нуждается во мне, ему не стало хуже?
– Нет, спасибо Богу, ему стало легче. А что вы сделали с Уолтером?
Этот вопрос словно ударил его током. Каким негодяем он почувствовал себя в этот момент! Но ведь он никоим образом предумышленно не задумывал убийства своего соперника.
Случайный удар в целях самозащиты – вот и все, что было.
– Что я с ним сделал? – переспросил он, пытаясь улыбнуться. – Мы были не вместе. Я думал увидеть его с вами.
Ложь довольно просто сорвалась с его губ. Он имел вполне определенный план и должен был действовать смело.
– Вы думали? – спросила. Флора с растерянным видом. – Я не видела его с завтрака. Он сказал, что выйдет прогуляться часа на два, пока я читаю газету папе. Не очень хорошо с его стороны отсутствовать так долго. Я задержала ленч до трех часов, а потом не смогла съесть что-нибудь. Каким слабым должен быть Уолтер – так много времени, прошло после завтрака. Художники всегда такие рассеянные. Но вы выглядите таким бледным и усталым, доктор Олливент, пройдите в гостиную и выпейте херес, – сказала Флора, вспоминая свои обязанности хозяйки.
– Да, я устал, долго ходил среди тех холмов по дороге в Тэдмор в Вайлдернессе, – проговорил доктор, вспоминая совет Джарреда по поводу алиби.
– И были один все это время? – воскликнула Флора удивленно. Она не могла понять, как можно находить удовольствие в одиноких прогулках.
– Наедине со своими мыслями и образом, который избрал себе в спутники.
Они прошли в гостиную, слегка затемненную опущенными жалюзи на окнах. Флора украсила это голое помещение с очарованием и беззаботностью своего девичьего характера цветами, книжными подставками и маленькой веселой рабочей корзинкой. В большой клетке мирно чирикали канарейки, как будто желая сказать что-то своим пением до того, как кончится лето. Доктор был тайно убежден, что все они были цыплятами и что Флора, выбравшая их из-за прекрасного оперения и гордой походки, явно ошиблась в их вокальных способностях. Но сегодня доктору было не до канареек и не до прелестной комнаты, в которой Марк Чемни вальяжно расположился на софе у одного из незанавешенных окон. Сейчас он смотрел только на Флору, думая о том, что будет с ней, когда совсем не будет новостей о ее любимом и когда ей вдруг сообщат, что его вытащили из моря.
Мистер Чемни разговаривал с ним, и доктор отвечал, но если бы его спросили мгновением позже, о чем он говорил, то он вряд ли смог бы ответить на такой вопрос.
Никогда Флора не была так внимательна и добра к нему, как этим вечером. Она посадила его в кресло напротив отцовской софы, налила вино ему в бокал и даже сама открыла бутылку с содовой своими ловкими пальчиками.
– Я научилась делать это для папы еще на Фитсрой-сквер, – объяснила она, гордая своим умением. – Когда я была у мисс Мэйдьюк, то думала, что открывание бутылок с содовой так же ужасно и неблагородно, как зажигание свечей.
Она была очень обрадована приходом доктора, как будто он сам по себе предвещал скорое возвращение Уолтера.
– Я думал, он ушел гулять гораздо дальше, чем вы, – сказала Флора.
– «Он» это, наверное, Уолтер! – воскликнул Марк, смеясь. – Какие все-таки странные люди влюбленные! Этот бедный ребенок входил и выходил через окно каждые пять минут, порхая, как испуганная птичка, стояла у открытых ворот, наблюдая за дорогой, и затем вернулась назад ко мне с опечаленным лицом: «Нет, папа, его не видно». Какой заботливой женой ты будешь, малышка, и какой непоседа-муж тебя ожидает!
– Я не думаю, что мужья всегда должны быть дома, папа, – ответила Флора с обиженным видом. – Я не совсем такая, уж ничего не понимающая, как ты считаешь. Но я думаю, что когда люди помолвлены, то они очень много времени проводят вместе.
– Разве помолвка такая уж серьезная вещь?
– Да, если люди действительно любят друг друга. Вот смотри, джентльмен может сделать леди предложение внезапно, а Уолтер ведь очень импульсивен, ты ведь знаешь это, папа, но затем он может обнаружить, что любит ее не так сильно, как думал. Его признание дает ему очень много времени для размышлений. Если он и его суженая провели вместе много-много часов, то он должен точно знать – счастлив ли он с ней и не сможет ли она ему когда-нибудь надоесть. И если девушка становится для него целым миром, какой и должна быть жена…
– Очень хорошее определение отношений между мужчиной и женщиной, Флора. Когда Уолтер пойдет на свою следующую прогулку, ты отправишься с ним и посмотрим, как твои прекрасные маленькие ножки смогут привыкнуть к его походке – этакое жизненное путешествие рядом с ним.
Доктор Олливент посмотрел на пурпурное в лучах заката море и подумал о том, где действительно находится Уолтер, о котором эти двое так весело говорили.
– В какое время мы обедаем, малышка? – спросил мистер Чемни по прошествии некоторого времени, в течение которого Флора опять выходила в сад, чтобы взглянуть на дорогу.
– В обычное время, папа, в семь.
– Тебе лучше пойти и стряхнуть с себя пыль, Гуттберт. Сейчас уже чуть больше шести, а твой туалет – обычно такое скрупулезное занятие.
Доктор оторвался от своих раздумий.
– Да, – сказал он, когда мистер Чемни повторил свое замечание, – я, пожалуй, пойду. Действительно, я довольно грязный. Та красная земля на утесах…
– Как, вы ведь сказали, что были у холмов.
– Я имел в виду холмы, почва там такая же красная, как кровь.
И он отправился к себе в комнату. При взгляде на свое отражение в зеркале, доктор удивился.
– Я выгляжу, как убийца, – сказал он себе. – Признаки этого на виду, и если я не приведу себя в порядок, то они еще, пожалуй, смогут прочитать правду на моем лице.
Обильное умывание холодной родниковой водой стерло с него следы минувших событий. Доктор также тщательно почистил прекрасно сшитую вечернюю одежду. Ни один убийца не мог и желать выглядеть лучше, чем выглядел Гуттберт Олливент, вошедший в гостиную, где Флора, уже совсем усталая, ждала своего верного кавалера, который еще не пришел.
Доктор был, как всегда, бледный и задумчивый, его тяжкая ноша не произвела перемены во внешности. Возможно, ему и казалось, что у него был виноватый взгляд, но его вина была внутри, и скорее всего грешное воображение придумывало для него всякие улики. А глаз всегда видит то, что изобретает ум.
Однако самое худшее, наверное, состояло в том, что его тайна заставляла его лгать. И сейчас, видя внимательный взгляд Флоры, он вынужден был сказать.
– Еще не пришел? Он очень запоздал, не правда ли?
– Очень. Я попросила, чтобы обед задержали на четверть часа. Я надеюсь, вы не возражаете. Вы, должно быть, очень голодны.
– Я? Почему?
– Потому, что у вас не было ленча.
– Не было? Да, я и забыл.
– Какой плохой аппетит надо иметь, чтобы забыть о том, что у вас не было ленча!
– Я не знаю. Но мне кажется, что ленч скорее женская еда, так же, как и вечернее чаепитие и другие маленькие трапезы. Я не думаю, чтобы мужчины могли чувствовать себя лучше, если бы питались точно по расписанию. Организм может сам адаптироваться к системе питания.
– Как ужасно! Это похоже на то, что жизнь могла бы продолжаться без потребления еды. Это вовсе не значит, что я очень много думаю о пище, но так прекрасно сидеть за столом с приятными тебе людьми и вести непринужденную беседу. Несомненно, трапеза связывает общество.
– Я тоже так считаю, но, как видите, меня не очень волнует общество. Иногда для меня очень утомительной бывает обязанность сидеть за столом с матерью по полтора часа, когда наш старый слуга попусту тратит время, носясь взад и вперед с овощными блюдами, меняя ножи и вилки и выкладывая на стол фиги, апельсины, бисквиты, которые мы никогда не едим, в то время как я мог бы получить куда более основательное подкрепление от бараньих котлет, съедаемых за десять минут.
– Я боюсь, что ты мизантроп, Гуттберт, – сказал Марк со своей софы. – Ты бы предпочел свой скучный кабинет со старыми книгами самому веселому обществу на земле, которое ты только можешь получить.
– Прошу прощения. Но есть общество, ради которого я бы отказался от всех моих книг, стер бы все знания из своей головы, полученные от них, и начал бы жизнь свежим и невинным, как ребенок.
– Ну, Гуттберт, ты говоришь так, как будто влюблен! – воскликнул Марк, смеясь. – А теперь, моя маленькая девочка, я думаю, что мы дали достаточно времени этому молодому человеку. Тебе, наверное, следует позвонить в колокольчик. Я считаю, что Уолтер наведался к своим знакомым и обедает с ними.
– Но он не знает никого в Девоншире.
– Откуда ты можешь быть уверена в этом? Он, может, завел себе нового знакомого – этакого собрата по кисти.
– Я не могу заставлять тебя ждать дольше, папа, и вас, доктор Олливент. Но мне кажется странным, грубым и неприличным то, что можно задерживаться так долго, не послав о себе ни одного известия. Он никогда не заставлял нас ждать его раньше. О, папа, может быть, с ним что-нибудь случилось?
– Малышка, ну что плохого могло случиться с сильным молодым человеком, обладающим здравым рассудком? Ты не должна выглядеть такой печальной из-за нескольких часов разлуки, иначе я никогда больше не позволю этому повесе оставлять тебя одну.
– Ты не прав, папа. Если бы я только узнала, что он в безопасности.
– Я бы хотел быть уверенным, что зажаренные ножки ягненка не будут испорчены такой нелепой задержкой. Пойдем, Олливент, дай Флоре свою руку.
Они сели обедать, но тревога неподвижно нависла над ними. Отсутствующий взгляд девушки, ее ежеминутные прислушивания беспокоили обоих мужчин. Марк не мог быть спокоен, пока его дочь была встревоженной. Его легкая тревога сменилась сильным беспокойством. Что, если его мечты оказались после всего несбыточными? Что, если Гуттберт был прав и этот молодой художник действительно непостоянен? Он постарался отогнать от себя эти мысли. В конце концов он не имел права волновать ее своими внезапными переменами планов.
Они засиделись за обедом. Флора делала все, чтобы еще больше затянуть его, надеясь на то, что Уолтер появится до того, как они закончат. Затем дала специальные инструкции прислуге, чтобы постоянно поддерживали горячими рыбу и ягнячьи лопатки на случай возвращения мистера Лейбэна. Было начало десятого, когда они вновь вернулись в гостиную, которую тускло освещала одна лампа.
Здесь они сидели почти в абсолютной тишине. Флора расположилась на скамеечке у отцовских ног, глядя вверх на бледное небо и ожидая услышать звук шагов возвращающегося Уолтера. Марк полулежал в кресле, одной рукой ласково гладя дочь по голове, доктор сидел с другой стороны окна, устремив вперед прямой неподвижный взгляд. Даже осознание собственной вины не смогло изменить эти спокойные глаза.
Глядя на поднимающиеся и опускающиеся волны, он думал о том, какой груз они несли сегодня на себе. Уолтер ведь должен был колыхаться на этих веселых волнах, а те играли им. Доктор даже почти смог представить себе звук перемещаемого по дну океана тела. Он слышал скрежет гальки, то, что было когда-то живым человеком представлялось ему опутанным длинными скользкими водорослями, которые окутывали его наподобие платья.
И все это время Флора смотрела на дорогу и прислушивалась к каждому шороху, как будто художник мог еще вернуться к ней.
Пришла полночь, пока их маленькая компания пребывала в полном молчании, но они еще долго оставались на месте до тех пор, пока им не показалось бесполезным ожидать прихода мистера Лейбэна.
– У него, должно быть, некоторые неотложные дела в Лондоне, – сказал Марк, проведший все это время в полудреме.
– Но кто мог послать за ним, папа? У него никого не было в целом мире, по крайней мере никого, кто был бы ему интересен.
– Хм! У всех молодых людей есть тайные знакомства. Возможно, кое-кто из его собратьев по кисти, находящихся в затруднительном положении, обратился к нему, и он поспешил на помощь своим друзьям. Ты ведь знаешь, какой он импульсивный, таких гениев трудно судить по обычным меркам. Я думаю, завтра мы получим от него письмо или телеграмму.
– Хорошо, если так! – воскликнула Флора жалобно, – но я боюсь, что все-таки что-то случилось, какое-нибудь несчастье. Я не думаю, чтобы он мог так просто оставить нас. Доктор Олливент, – сказала девушка, внезапно обращаясь к нему, – что вы думаете по этому поводу? Есть ли основания для беспокойства?
С мольбой во взгляде она смотрела на него, как будто бы прося помощи у сильного мужчины. Ее маленькое личико выглядело бледным и измученным в слабом свете свечи, которую она держала. Девушка ждала обнадеживающего слова. Ее взгляд разрывал сердце доктора. Даже радостная мысль о том, что он постепенно сможет завоевать ее, не могла заглушить агонии чувства, возникаемого у него при виде девушки, и осознания того страдания, которое ожидает ее в связи с долгими днями надежды, тупым чувством неопределенности, или с той ужасной правдой, которую ей может открыть море.
Он не смог ей солгать.
– К сожалению, дорогая Флора, жизнь преподносит разные сюрпризы. Я склонен думать, что могло произойти что-то нехорошее.
Марк Чемни с негодованием повернулся к нему.
– Это недостойно тебя – говорить подобным образом, Олливент, особенно когда девочка нервничает, как сейчас, и чувствует себя совсем несчастной из-за этого бродяги, который сейчас где-нибудь развлекается.
Доктор Олливент пожал плечами.
– Всегда лучше готовиться к худшему, – сказал он. – Я не имел в виду ничего плохого. Я сказал только то, что может случиться.
– Да, ты похож на одного из тех греческих оракулов, о которых мы читали в школе и которые никогда не ошибались, поскольку никогда не говорили понятно. Тебе не следует пугать мою Флору своими странными речами.
– Пусть ей будет хорошо при мысли о том, что она находится рядом с тобой, – сказал доктор мягко, – это лучшее, что я могу посоветовать ей.
– И это действительно прекрасно! – воскликнула Флора. – О, папа, разве я могу жаловаться на что-либо, когда рядом ты.
Она бросилась в объятия к отцу и заплакала у него на груди от своих новых переживаний.
– Если он бросил меня, – сказала она надломленным голосом, – то я смогу перенести это.
– Бросил тебя, моя малышка! Ты думаешь, что относишься к тем девушкам, от которых может убежать молодой человек? – спросил отец мягко.
Доктор Олливент стоял в темноте и наблюдал за ее печалью. Ему было трудно все это выдержать, вспоминая о том последнем ударе, в который он вложил всю свою силу.
Глава 19
Затем был следующий день, и еще один, так медленно прошла неделя, но об исчезнувшем не пришло никаких новостей. Не было ни писем, ни телеграмм. Запросы, посылаемые мистером Чемни по округе, также не смогли пролить свет на таинственное исчезновение. Каждый в Брэнскомбе помнил молодого художника, почти каждый видел его, многие разговаривали с ним в тот день, но никому он не попадался на глаза после полудня. Видели, как он закрыл свой мольберт и передал его мальчугану, чтобы тот переправил его на виллу, а затем художник пошел через холмы по направлению к утесам, куря свою сигару.
Только один информатор мистера Чемни смог прибавить кое-что к уже известным фактам. Им оказался молодой рыбак, который вряд ли делал работу тяжелее, чем наблюдение за занятиями других людей. Он утверждал, что вскоре после того, как художник пошел к холмам, минут через десять или пятнадцать какой-то малый в вельветовом жакете и котелке отправился в том же направлении, возможно, следуя за мистером Лейбэном. При этом рыбаку показалось, что незнакомец имел довольно странный вид. Это было все.
Появление незнакомца в вельветовом жакете, даже при совпадении направления путей его и художника, едва ли было тем обстоятельством, которое позволяло прийти к определенным выводам. Уолтер был молодым и сильным и совсем не похожим на человека, способного стать жертвой какого-то проходимца. У художника было немного денег с собой, ценность представляли хорошие часы, не имеющие, однако, особенной привлекательности для грабителя. Поэтому мистер Чемни не очень обратил внимание на замечания молодого рыбака о странноватости незнакомца в вельветовом жакете и котелке.
Доктор Олливент, тронутый отчаянием Флоры, отловил свой отъезд, возможно, даже во вред своим профессиональным интересам и был целиком поглощен расследованием. Он не терял попусту времени на обсуждения, съездил в Лонг-Саттон и послал телеграмму на работу. Доктор телеграфировал также хозяйке дома художника, друзьям Уолтера в Сити и ждал ответы от них на станции.
Ответ был один и тот же в обоих случаях – ни хозяйка, ни друзья не слышали ничего об Уолтере Лейбэне с тридцатого июня, т. е. со дня событий, разыгравшихся на утесе.
Какой еще ответ мог ожидать доктор Олливент? Он взял с собой телеграммы и отправился обратно в Брэнскомб, чтобы показать их мистеру Чемни и его дочери.
Флора с отчаянием обратилась к нему.
– Как вы могли ожидать узнать о нем из Лондона? – спросила она. – Он либо встретил свою смерть здесь, либо сбежал от меня.
Последняя возможность была обиднее, чем первая, и она наиболее часто приходила Флоре в голову.
Любил ли он ее на самом деле или на него оказало влияние слишком очевидное желание отца об их союзе? Такая мысль унижала Флору. Страх, связанный с его неожиданной смертью, и стыд при мысли о том, что он покинул ее, что его исчезновение – только хитрый трюк, проделанный для того, чтобы избежать помолвки, теснились одновременно в ее голове и ей весьма трудно было все это переносить. Еще до того, как закончилась первая неделя с момента исчезновения Уолтера, девушка уже лежала в своей спальне совсем слабая и, казалось, заболевшая.
– Что делать? – спрашивал Марк Чемни в отчаянии.
– Мы должны доставить ее обратно в Лондон. Дорога не повредит ей, она не так уж и больна. Но если она останется здесь, будет слушать плеск моря, где все напоминает ей об ее исчезнувшем возлюбленном, то я не могу отвечать за ее здоровье и рассудок. А если он все-таки утонул и море отдаст его нам! Такой шок может быть смертельным.
– Ты думаешь, он утонул? – спросил Марк подавленно.
– Мне кажется это наиболее вероятным. Что-то должно было случиться с ним. Что может показаться более вероятным, как не то, что он отправился искать уединенный уголок, чтобы выкупаться, тем более, что его видели, идущим по направлению к утесам? В четверти мили отсюда есть небольшой песчаный овраг рядом с морем. Может, он пошел именно туда для того, чтобы выкупаться. Ты ведь знаешь, как он любил море.
– Да, но он был прекрасным пловцом.
– Он тебе только так говорил, – возразил доктор, – Все мужчины воображают себя отличными пловцами. Это одна из слабостей человечества. Кроме того, хорошие пловцы, как правило, плохо кончают.
– Это правда, – вздохнул Марк. – Бедный Уолтер. Я не могу представить себе, что он действительно ушел. Ирония судьбы! Я думал, что обеспечил своей девочке спокойное и счастливое будущее, когда сделал этого молодого человека ее защитником. Я знал, что обречен. Но откуда я мог знать, что над ним тоже нависла воля рока?
Последнюю неделю доктор Олливент был очень бдителен к каждой новости с моря. Он собирал все местные газеты и тщательно изучал статьи, связанные с несчастными случаями на воде. Волны вынесли не менее трех жертв на западном побережье за этот период, и доктор Олливент проделал много миль, чтобы изучить их останки. Но ни один из утонувших не имел даже отдаленного сходства с Уолтером Лейбэном. После такого рода мрачных опознаний доктор возвращался в Брэнскомб с некоторым облегчением.
Может быть, море навсегда спрятало тело художника. Снова и снова он размышлял над своим поведением в тот роковой день и понимал, что его единственно слабое место – это молчание Джарреда Гарнера, за которое, возможно, придется платить. Доктор прекрасно знал, что сошедшись с этим мужчиной, вставшим между ним и законом, он тем самым распрощался со своей прежней жизнью. Но при всем этом доктор думал о том, как же он все-таки смог так поступить. Он должен был признаться в той яростной схватке, признаться в том смертельном ударе. А как же быть с его профессиональным статусом после такого признания? Какой бы был у него тогда шанс на отношения с Флорой? Сказать правду, значило потерять все, а правда ведь не могла помочь мертвому.
Таким образом, после столь длительных размышлений, он сказал себе, что если бы даже у него было гораздо больше времени для раздумий, то он вряд ли решился бы сделать что-либо по-другому. Тот странный бродяга довольно верно подметил возможные последствия. Беспокоиться о мертвом художнике – значило обрекать себя на погибель. Настоящее его положение было унизительно двойственным. Но доктор был обязан выбирать между уступками своей совести и потерей всего, что было дорого ему.
Прошло уже десять дней, а мистер Чемни был все еще в неведении относительно судьбы Уолтера. Флоре стало хуже, она становилась слабее, теряла интерес к жизни. У нее не было жара. Бред не путал ее мыслей и не заводил Флору в темный лес нелепых образов. Она лишь лежала, отвернувшись к стене, отказываясь от еды, и едва отвечая даже тогда, когда отец разговаривал с ней; казалось, она тихо уходит из жизни.
Доктор Олливент настаивал на отъезде из Брэнскомба, у нее пока еще было достаточно сил для путешествия, но еще немного и могло быть поздно.
– Тебе не следует возвращаться обратно на Фитсрой-сквер, – сказал он Марку, – все там сможет напоминать ей об Уолтере Лейбэне. Вам следовало бы снять хорошие комнаты рядом с Кенсингтоном, где мир бы выглядел более светлым и ярким для нее. Такой изящный цветок, как она, только расцветет при таких приятных условиях.
– Я сделаю все, что ты считаешь нужным, – ответил Марк беспомощно, – только не дай ей уйти от меня. Я не думал, что такая потеря может коснуться меня, у которого так мало времени осталось для жизни. Мне кажется, что моего пребывания на этой земле вполне достаточно для того, чтобы я мог пережить всех, кого люблю.
– Не будь таким разбитым, Марк, ты еще увидишь свою дочь, полную сил. Хочешь, я пошлю своей матери телеграмму и попрошу ее снять для вас прекрасные комнаты рядом с Кенсингтонскими садами. Она сделает все, что я скажу ей.
– Хорошо, Олливент. Мы отправляемся завтра, если ты считаешь, что так будет лучше.
– Я смотрю на это, как на единственную надежду сделать ее вновь радостной. Разумеется, как только мы приедем, она будет некоторое время грустить, но образы, вызываемые ее исчезнувшим возлюбленным, вскоре сотрутся.
Доктор съездил в Лонг-Саттон и отправил телеграмму. Ее текст был составлен очень продуманно, с тем, чтобы в будущем его пациентке мог быть обеспечен полный комфорт и все условия для выздоровления. Комнаты должны были быть веселыми и светлыми, обращенными на южную сторону, если это возможно, и расположенными в пяти минутах от Кенсингтонских садов, а также прекрасно обставленными, не в пример убранству прежнего жилья Марка. Миссис Олливент предстояло немало поработать, чтобы найти такого рода апартаменты.
Когда о предстоящем путешествии было объявлено Флоре, то возникли некоторые трудности. Девушка поднялась на кровати с необычайной живостью и с гневом повернулась к доктору.
– Что, – воскликнула она, – оставить Брэнскомб до того, как мы узнаем, что же случилось с Уолтером? Я не думала, что вы так жестоки, доктор Олливент.
– Вы думаете, что я совсем не пытался найти его, Флора? – спросил доктор.
– Я не знаю, но еще слишком рано уезжать. Было бы бессердечно уйти и оставить его погибать, возможно, он потерялся где-нибудь в лесу. Местные жители не будут беспокоиться о нем, когда мы уедем.
– Позволь мне сказать ей несколько слов наедине, – проговорил доктор, обращаясь к Марку, стоящему рядом с кроватью и смотрящему на дочь с отчаянием.
Он повиновался своему старому школьному приятелю, не сказав ни слова, и тихо покинул комнату, ожидая развязки событий.
– Можно сказать вам правду, Флора? – спросил доктор Олливент, когда они остались наедине.
– Конечно, чего я могу еще желать, как не правды? – сказала она нетерпеливо, ее глаза, обычно такие мягкие, сверкали гневом.
– Тогда поверьте мне, было сделано все, что можно было сделать. Даже если бы мы остались здесь еще на год и потратили все состояние вашего отца на поиски, то мы бы не добились большего. По всем вопросам расследования данного происшествия было сделано все возможное. Либо мистер Лейбэн уехал из-за своих интересов, либо море поглотило его. Последнее кажется мне наиболее вероятным.
– Почему я не захотела, чтобы он пришел сюда! – воскликнула Флора. – Это была моя вина, что я не позаботилась о том, чтобы он остался. И он направился к своей смерти.
– Флора, – сказал доктор, беря ее маленькую горячую руку, – был ли мистер Лейбэн единственным человеком, которого вы любили?
– Как вы можете задавать мне такой вопрос, когда у меня есть папа, которого я люблю всем своим сердцем.
– Любите? Однако вы ведете себя, так, как будто бы мир заключается в одном Уолтере Лейбэне, как будто отцовские печаль и беспокойство безразличны вам. Вы лежите на этой кровати, отвернувшись лицом к стене, и позволяете себе отчаиваться из-за того, что один мужчина ушел из жизни, забывая о том, как вы разбиваете сердце вашего отца, что вы просто убиваете его.
– Доктор Олливент, как вы можете так говорить? – воскликнула Флора испуганно.
– Я говорю вам только правду. Вы знаете, что ваш отец болен, что его жизнь держится на волоске, но вы не знаете, как ему плохо сейчас и как тонок этот волосок. Настоящую правду о его здоровье тщательно скрывали от вас. Но сейчас тот момент, когда вам бы следовало знать худшее. Для вашего отца любого рода печаль и беспокойство полны опасности.
– А что со здоровьем моего отца? Скажите мне все.
– Хроническая сердечная болезнь.
Флора бросилась на подушку и зарыдала. Ее потерянный возлюбленный ушел на второй план; тень возможной более тяжелой и глубокой утраты нависла над ее сознанием. Тупое чувство отчаяния пришло к ней. Была ли она обречена на то, чтобы потерять все, она, для которой две недели назад жизнь казалась такой прекрасной?
– И не существует никакого лекарства? – наконец спросила она, отрываясь от подушки и поворачиваясь к доктору заплаканным лицом. – Вы такой умный, вы действительно можете вылечить его.
– Время чудес прошло, Флора, но ничего, кроме чуда, не сможет помочь вашему отцу. Он знает это так же хорошо, как я. То, что я смогу сделать своим мастерством для того, чтобы продлить его жизнь, я сделаю, вы можете быть уверены в этом. Но то, как вы вели себя последние десяти дней, как будто рассчитано на то, чтобы перечеркнуть все хорошее, чего я смог добиться, более того, это может иметь фатальный эффект.
– О, какой жестокой я была, не подумав о своем отце – самом дорогом и любимом человеке на свете, которого я люблю больше, чем жизнь!
– Ваша печаль заставила страдать его. Ваши отказы от еды, ваше молчание, упрямство – не самые приятные вещи. Как это должно было мучить его. Каждая боль, которую вы нанесли этому слабому страдающему сердцу, приближала его на шаг к могиле.
– Я была не в себе, – воскликнула Флора, – каким образом еще я могла забыть об отце! Я благодарна вам, доктор Олливент, даже за то, что вы рассказали мне худшее, – продолжала она, рыдая. – Это был тяжелый удар для меня, но незнание хуже, хуже, чем обманчивая уверенность. Мой любимый, любимый отец! Он больше никогда не будет ранен моей печалью. Я обеспечу ему покой, счастье всей своей жизнью. О, доктор Олливент, будьте добры к нему – продлите ему жизнь.
– Я, будьте уверены, сделаю все, что смогу, Флора, Можно я буду вас называть так же, как и ваш отец?
– Да.
Она поспешно вытерла свои слезы. Марк не увидел следов ее былой печали, когда подошел к ее постели и нагнулся, чтобы поцеловать ее.
– Доктор Олливент отчитал меня, папа, – сказала она своим обычным радостным голосом, – я буду вести себя гораздо лучше в будущем. Если ты хочешь, то поедем завтра в Лондон.
– Олливент думает, что так для тебя будет лучше, дорогая.
– Я буду делать все, что ты сочтешь нужным. А сейчас, если ты пришлешь Джейн ко мне, то я встану и спущусь вниз, чтобы пообедать с тобой.
– Это правда, моя милая? – воскликнул обрадованно Марк, – пожалуй, так я снова стану совсем счастливым.
