Текст книги "Казнь Мира. Книга третья (СИ)"

Автор книги: Майя Трефилова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Глава 84. Природа заблуждений

Дикая буря подхватила всех, и сквозь её вой не был слышен крик Живущих. Лу Тенгру спрятался за щитом, пытаясь взором выцепить Фео, Шакилара, Фатияру или Хоуфру, но руны мешали. Перед глазами – серебристо-белая мгла. Лу Тенгру прыгнул, не зная, куда, но подальше от бури, чтобы та потеряла над ним власть.

Солнце больше не касалось Нанрога – лучи отвёл Эллариссэ. Лишь ночь и мороз окружали Лу Тенгру. Он взял самую легкую шубу, о чём жалел: та грела едва-едва, и теплый кристалл, подаренный Ситинхэ, не выручал. Не мог спасти от холода и магикорский контроль, и невидимый зверь терзал плоть ледяными зубами.

Лу Тенгру всматривался во тьму, благо, для эльфа она не была столь непроглядной, как для остальных. Восточнее, в ущелье, он увидел остров, зависший над землёй в сотне метров. Будто в пространстве увяз.

«Эллариссэ нам бросает вызов». Это злило. Лу Тенгру понимал – сейчас сил одолеть Аватара нет ни у кого. Второй раз вызвать Шторм и вынудить его отступить – равно проиграть. План Ситинхэ не сработает, и придётся все армии мира бросить на бойню. Страны опустеют. Хотя, что их горе для Лу Тенгру? Кто из них позвал к себе, когда он сотни раз рисковал жизнью, побеждая демонов? Эльф-изгой устраивал Живущих и теперь устраивает, его хождение по острию принимается как должное.

Твердь вздыбилась, высвободив летучий остров. Прыгнув под него, Лу Тенгру понял, какую совершил ошибку.

Шторм. Эллариссэ переплавил проклятие в ледяных демонов, набросившихся на Воинов Света, но Шторм никуда не делся и окутывал всё кругом, в ледяные сети поймав Лу Тенгру. Мороз сковывал его от стоп до макушки, выжигал глаза, впивался в ладони. Перед колдуном стояли такие застывшие фигуры, покрывшиеся колючим снегом. Мёртвые.

Подняли головы чудовища и хотели кинуться на жертву, но Лу Тенгру телепортировался снова, в снежный город, в тепло. Проскользнул в первую попавшуюся иглу.

Чёрный очаг в свете звёздных огней напоминал мутное око. Иглу пустовал, никого не оказалось и в длинном коридоре, и за ним, в просторной круглой комнате. Оборотни бросили всё: одежду, посуду, трубки и огнива, амулеты и тотемы. Лазы никто не потрудился забить за собой, и тепло улетучивалось, шепча напоследок, что так недавно здесь обитали живые.

Кожа Лу Тенгру шелушилась, пальцы дрожали, до сих пор щипало глаза. Он ощутил себя по-настоящему беспомощным. Не смог тягаться со стихией. Из того, что знал и умел, всё стало ненужным. Шакилар, Фатияра, даже Фео – сейчас все полезнее него, великого демоноборца. Больно было даже сжать ладони. Отвратительнее всего колола правда: Эллариссэ победил. Такой немощный когда-то Лариоса, искусством, а не мощью превзошел Лу Тенгру.

Всё, что горело, пошло на растопку. Тепло пусть слабого, но желанного пламени обещало жизнь. Скрючившись, Лу Тенгру думал, как поступить дальше. Путь его лежал в ледники, где, он надеялся, ещё живы товарищи, но и к острову придётся вернуться. Позже, когда стихнет Шторм, а до того следить. Лу Тенгру не сомневался – Секира там, и Эллариссэ явится за ней, чтобы уничтожить.

В ворохе вещей нашлись и сумки. Из первой же, какую Лу Тенгру встряхнул, выпала книга. Без раздумий он хотел отправить её прожорливому пламени, но взгляд зацепился за шершавый оттиск рыбы на обложке.

Страницы пожелтели, но хранили книгу достойно – не отсырела, хотя была из древних времён. Теперь же рыбы забыли свой язык. Лу Тенгру вспомнил то, что читал в их книгах. В поисках Ирчимэ соплеменники его проплыли Северное и Драгоценное моря. Узнав, что стало с ним, поклялись больше не выходить на сушу и закрыли свои сердца для земного. Вернувшись в Нанрог, ещё сильнее уверились, что правильно решили и нашли тех, кто поддержал. Кто-то погиб от рук демонов, а часть племени решила заселить сушу, чтобы запад не опустел. Они продолжали спускаться к родичам-рыбам, пока вновь не пролилась кровь, и последние отреклись от первых. «Вы по пути Ирчимэ пойдёте, все, кто на поверхности – демоны, – сказали рыбы. – Однажды вечная зима перемелет вас». Ждали её, чтобы та истребила всё низкое и неправедное, поглотила грешников, как первых демонов. Не научились оборотни жить, как завещал Ойнокорэйт, отвернулись от самих себя.

Сейчас, мельком глянув на страницы, Лу Тенгру уловил ту же суть.

«Что ж, если многие оборотни думают так, то неудивительно, что выбрали уснуть, а не бороться», – Лу Тенгру швырнул книгу в огонь, и та приятно затрещала. Искры поднимались до свода.

Стоило раньше разобраться, что же такое для оборотней их проклятие. Не то, чем были хрустальный сад и чудовищный столб, поднявшийся со дна моря. Если не наказание, а… Ведь и демоны, если верить рассказу Хоуфры, сожалели о содеянном. Только рыбье мнение Лу Тенгру показалось чуждым.

Затрясся снежный свод. Над всей землёй прогрохотало:

– Оборотни! Выдайте мне Осколок Прошлого и человека Феонгоста, тогда я сниму проклятие!

Лу Тенгру прыгнул в ледник. Плевать, какие демоны там ожидают, плевать на обмороженные руки и ноющие кости. В этот раз Эллариссэ не победит!

* * *

Ни холод, ни зубы ледяных демонов не смогли совладать с коконом, в который Шакилар заковал себя и Фатияру. Обнявшись, они неслись в неизвестность. Злая буря подыскала для них ущелье, полное острых камней, но и те не пробили крылья Шакилара, а удар не сломал кости – ленты защитили. Но в голове загудело.

– Как ты? – первое, что спросил Шакилар, раскрыв крылья.

Фатияра ударилась об его плечо, из носа текла кровь. Шакилар не успел коснуться её белой кожи – она вытерла лицо кулаком, как в его стране делали мальчишки-подмастерья.

Столп огня поднялся до небес, заманивая вьюгу и вынуждая биться. Сам Шакилар отступал шаг за шагом, ощущая жар, пусть и ослабленный морозом. Лишь силуэт Фатияры виднелся в рыжем зареве, а в душе тлел страх, противоестественный, но всё же – не поглотит ли огонь свою владычицу? Не привык Шакилар к мощи феникса.

Буря вернулась. Оскалилась пастями чудовищ и мёртвых драконов. Тогда взлетел Шакилар. Его пламя оплавило скелет одной твари, о броню билась лавина когтей, зубов и обломков костей, и дождём они сыпались на землю. И всё же вьюга была сильнее, теснила Шакилара с Фатиярой, поднялась над ними многоглавым чудовищем, химерой. В пустых глазницах демона трепетало красное пламя.

Шакилар несся к сердцу ледяного вихря, которое пронзил бы Пламенем Земли, а собственное горело в груди ящера. Это ужас смешался с азартом, надежда с отчаянием – и нутро разрывалось от потоков огня.

За глотку будто хватила гигантская незримая рука, и стало не продохнуть. Белой пеленой демон накрыл мир, и всё замерло. Шакилар опустился на ближайшую скалу и не мог поднять ни крыла, ни головы. Сознание погружалось в тягучий, но сладкий сон. Тусклым взглядом Шакилар наблюдал, как громадная огненная птица била зверя, а он выл голосами зимы. И тогда вспомнилось всё, ради чего стоило сражаться.

Сбросив броню, на одних крылах промчался Шакилар. Языки пламени облизали его лицо и руки, но пальцы крепко сжимали Пламя Земли. Чудовище скрежетало железными зубами драконов, но больше не осквернять ему останки воинов. Удар, тут же – ещё один.

Лишь бы чары Скверны ослабить.

Мороз хлестнул бичом, и сумерки наступили для Шакилара. Он не думал, что превратится в кровавое месиво, упав на острые камни. Среди черепов не приметил рогатую голову Драголин, и её стеклянные крылья не стали трофеем демона. Где она? А Фео и Лу Тенгру? Их маленькие скелеты могли и затеряться.

В последний миг Шакилар опутал тело лентами, и обсидиановая броня защитила его.

Гасли искры, похожие издали на рыжие звёзды. Снег падал медленно и тихо, как в спокойные ночи на севере Ливнера. Драконы мало любуются природой, но не Шакилар. И он нашел ту, что усилила его любовь.

«Фатияра!»

Шакилар поднялся, сжав зубы, и, хромая, побрёл к месту, где она лежала. Среди скал, там, где веками земля была голой, теперь зеленела крохотная полянка. Травы склонились над Фатиярой, тянулись к её свету и теплу, будто она солнце, неожиданно взошедшее рядом с ними. Шакилар коснулся её, чтобы самому ощутить жизнь в хрупком теле, и выдохнул. Слабое облегчение мгновенно сменилось новой тревогой. Как унести, укрыть любимую? Если она сломала что-то, то её и не поднять. Шакилар ощупал её ребра, не сводя взгляда с запекшейся на лице крови.

Кости уцелели, но Фатияра на каждый нажим отвечала стоном. Не открыла глаз, а ладони давно разжала: посох упал в стороне и уже обрастал мхом.

Шакилар закутал Фатияру в меховой плащ, поднял её и понес в расщелину, где надеялся отогреть и укрыть от дождя черепов. Огромные, они разбивались с мерзким хрустом. Буря допевала песню побеждённого, освобождая воздух от своих оков.

Расщелина оказалась глубокой, и минеральные жилы исчерчивали стены, слабо освещая путь. Копьё странно подрагивало в причёске, и невольно Шакилар оборачивался на стены, изрисованные самыми разными животными. Всё – от оленей и медведей до мелких приплюснутых рачков – кружили в танце вокруг колодца. Над животными вычертили ещё одно кольцо, из облаков. Афелиэ и Ойнокорэйт. Чуть ниже были выбиты кривые руны оборотней, которые Шакилар не прочёл – начертанием они не походили на общеплеменные, выглядели грубее.

Он посадил Фатияру к себе на колени и, крепко обняв, начал покачиваться, баюкая. Посох согревал, но слабо, будто силу утратил, как и его хозяйка. Золотые цветы навершия и лона выглядели неуместно среди этих камней, которые не оживить рисунками. Кругом холод и смерть. Лишь Фатияра может с ними сражаться, она одна несёт сияние жизни. Даже слепой может отличить ночь и день, даже оборотни с их изъеденными страхом и пытками сердцами потянутся за любимой.

«Я не могу зваться так, как отец. Другое имя даёт мне чувство целостности, пусть никто, кроме госпожи Драголин, ко мне так не обращается. Оно – моё нынешнее Я. Быть может, я дорасту до того, что моё Я приблизится к императорскому, и тогда я стану Нэйджу для самого себя». Он написал это удивительно откровенное для дракона письмо много лун назад, но до сих пор помнил бежево-оранжеватую в свете свечи бумагу с прорезавшими её глубокими тенями; помнил толщину и гладкость кисти, едкий запах чернил; помнил, с каким нажимом вырисовывал руны первичного языка, каждую закорючку; даже дрожание пламени будто сейчас видел перед глазами.

Он ждал её ответа будто бы тысячу лет, хотя на самом деле чуть больше недели.

«Значит, у тебя два имени. Данные отцом и наставницей. Зачем отделять одно от другого? В каждом из них – ты. Я видела и гордого Нэйджу, и нежного Ночжу, и Шакилара – воина, будто бы пришедшего из древних легенд. Тебе не нужно расти, чтобы стать Нэйджу – ты уже он и есть, как есть и Шакилар – непохожий на своего отца, как ни один Живущий непохож на другого. Ты – не тот, кто скован стыдом и ненавистью к самому себе. Нэйджу Шакилар».

Он хотел разорвать и сжечь это письмо. Её манера, её пренебрежение ко всем порядкам взбесили до дрожи, до желания сломать стол, разбить его ударом хвоста. Зачем было вообще заикаться об именах? Что он, слабак, который ищет, в чьё плечо поплакаться?

«Нэйджу Шакилар. Глупость какая и мерзость. Ещё и Ночжей назвала. Что она о себе возомнила?»

Он решил, что не станет ей больше писать, забудет эту нескладную обжору из царства фениксов. Что в ней такого, кроме титула? Драголин в десять тысяч раз прекраснее.

Всё. Без Фатияры больше солнце не всходило. Даже сейчас она грела его и освещала путь, и единственная могла вывести из душного ледяного мрака.

Над шаром тянулась крупная жила, напоминавшая звёздную ленту Аэлун, пронизывала все пространства, объединяя их, то поднималась, то опускалась, вырисовывая свою дорогу. Под краем свода она опоясывала петлёй три фигуры. Поначалу Шакилар не вглядывался в них: они казались грубыми и даже случайными в общей картине бытия оборотней. Будто ребёнок решил побаловаться и не нашёл подходящего холста для своих идей. Его рука дрожала. Может, он не был уверен в том, что изображал?

Фатияра заворочалась, и Шакилар отвлёкся. За секунды мир изменился и весь утонул в её карих глазах.

– Ты победила, – только и сумел произнести он и крепче обнял её.

Её всхлипы звучали будто из другой вселенной.

– Ты не прав. Не прав. Я ничего не могу. Никому. Никому не могу помочь.

Шакилар прижался своей щекой к её щеке и ощутил тепло её слёз. Удивительные фениксы. Не могут они быть такими, какими на камне их запечатлел неизвестный художник. Ни один, даже Адзуна.

– Все умерли… все…

Она плакала и плакала, а Шакилар качал её.

– Я чувствовала, как гаснет их свет… как набирает силы эта тварь…

– Ты победила её. Мы живы и ещё поборемся.

Фатияра потянулась за посохом. В слабом мерцании Гранатового Камня Шакилар смотрел в её глаза цвета некрепкого чая. На церемониях пили красный, терпкий, а Фатияра одним лишь видом заставляла забыть о формальностях, делать то, что хочется. Что непозволительно в драконьем обществе.

«К фениксам тянутся только слабые», – вспомнились ему слова отца, когда он узнал о чувствах Шакилара. Тот не таился. Вечные оковы стыда лишь за то, что он не такой, каким представляют принца империи, треснули уже давно.

– Я боюсь, понимаешь… что все умрут. Мама, папа… я останусь одна среди костей, как в том видении. Раньше не верила, но теперь не справляюсь… Тэрмидэ, Гилтиан, оборотни, которых мы спасли, тоже… Я гораздо меньше могу, чем думала… чем должна…

С новой силой полились слёзы, а Шакилар крутил головой, пытаясь понять, что ему сделать или хотя бы сказать. Он никогда не видел Фатияру рыдающей, даже представить не мог, что это возможно. Как стойко она держалась всё это время, как развеяла сны Паучихи, как вынесла все утраты! А те соломинками складывались в груз на её спине.

– Фатияра, послушай, ты очень и очень сильная. И, самое главное, ты не одна. Я буду рядом, куда бы нас не занесло, даже если весь мир покорится Аватару и поднимется против нас, я тебя не оставлю. Ты спасешь многих, и я помогу тебе.

В глазах блеснула искра.

– Как с Ией?

– Да, и так тоже. Не будь тебя, я бы не поверил, что до перводемона можно докричаться. Но ты была.

Она стала теплой, и без костра Шакилар грелся. Закрыл бы глаза и помечтал о теплых лавандовых лугах, – не Тинтх, а земных – о расплавленном в речных водах солнце и золотых его дарах-кувшинках. Не в ледяной пещере место Фатияре, а среди живой природы, в стрекочущем и журчащем царстве, подаренном Неру. Шакилар вернёт её туда.

Со стены треугольными зубами скалился Адзуна. Он легко узнавался по одеждам и росту – возвышался над двумя другими фигурами, драконом и эльфом. Хищная улыбка сородича ещё была понятна Шакилару, а вот облик эльфа, длинноухого, как тростниковый заяц, оставался загадкой. Кого изобразили, Унгвайяра? Или Эллариссэ? Вряд ли последнего – Аватар был бы значительно ниже Адзуны. Почему все готовы кинуться на зверей? Шакилар не помнил ни земельных, ни иных разногласий. Оборотни вплоть до последнего наплыва Океана Штормов считались союзниками, пусть драконы отзывались о них несколько свысока.

– Мне не даёт покоя история Хоуфры. Если бы Саландига не женился на дочери Хоржага, жили бы они без проклятия? Ведь не на любую кровь пробуждается Шторм. Драконы из разных Пределов тоже друг друга ненавидят и порой убивают. Единое государство не спасает от ненависти, но прокляли нас только из-за Люцита. Дело только в том, что Саландига – хранитель?

Фатияра ещё раз всхлипнула.

– Они подняли руку не просто на хранителя, а того, кто повел их и защищал. Это очень тяжёлый грех.

– Ты думаешь, племена должны были принять союз Хоржага и Саландиги? Империи не создаются на добрых словах. Это или нужда или… завоевание.

Нарисованный эльф будто шире оскалился. Шакилару вспомнились рассказы об Унгвайяре, который ничем не гнушался, но после Казни Мира под его крыло Даэри Далара привёл голод. Также, как некогда Южный Предел под власть Северного.

– Царство Эю создано без завоевания и нужды, – ответила Фатияра. – Мы знали, что вместе будет лучше.

– Только фениксы так могут. Оборотни совсем на вас непохожи.

– Что ты имеешь ввиду?

– Хоржаг жалеет, что сунулся к Саландиге. Что, если бы жили как жили, то всё бы сложилось иначе. Не было бы проклятий.

– Им Ойнокорэйт велел объединиться.

– Да, но, может, он говорил лишь о времени Казни? Это странно слышать от меня, но мне кажется, будто бы оборотням государственное единство навязали. Посмотри на эти рисунки. Чувствую, кого-то замучили назиданиями, особенно после первого проклятья.

Очень долго Фатияра разглядывала стены, а Шакилар заметил, что немного изменилось её лицо: щёки стали тяжелее, тени под глазами – глубже. Темень обманывает, а снаружи, когда взойдёт солнце, всё вернётся? Шакилар подозревал, что нет. Долго Фатияра держалась, никакой груз не выйдет тащить вечно.

– Может, ты и прав. Мы их не слушали и не слышали, а потом и они себя перестали…

Фатияра резко смолкла и отстранилась от Шакилара, а он выставил вперёд меч-копьё. Из мглы выплыло существо. Косматое, оно напоминало яка со свалявшейся шерстью, разве что стояло не на четырёх лапах, а на двух. Выдохнуло шумно и замычало. Из-под коричневых грязных косм высунулась пятипалая рука с синими узорами на коже. Как у Миро и Сумаи.

– Это оборотень. Он хочет, чтобы мы шли за ним.

Глава 85. Намунея

Нет, это оказался не Ойнокорэйт, но существо удивительное. Так в старых сказках описывали лесных Духов: нечто двуногое, на пару голов выше человека, а такого низкого, как Фео, на все три; руки были длинные и тонкие, похожие на ветки, а ноги наоборот – бревна; лицо завесили мшистые космы, а голову венчал олений череп. Опиралось оно на тотемный посох, и, лишь благодаря ему, Фео догадался, что перед ним – оборотень, чьё обличье застыло между Живущим и зверем.

Посохом оборотень коснулся воды. Пошла рябь, следом послышался тихий плеск. Из тёмного ледяного омута выглянула длинноносая рыба с заволоченными пеленой глазами. На белой спине синими рунами мерцали имена Ойнокороэйта и Афелиэ. Рыба хлопала пастью, словно разговаривала с оборотнем, а Фео следил за этим действом, пытаясь понять, в своём ли уме он после падения в ледник и общения с демонами-призраками. Если выживет и расскажет кому – не поверят. Бред же.

Рыба повернулась к Фео и от её пустого и одновременно пристального взора сделалось окончательно не по себе. Никто на Земле не смотрел тоскливее.

– Ты… демон… – утробно произнёс оборотень; первичный язык едва узнавался среди звуков, издаваемых полузвериной глоткой. – Такой же… как Ирчимэ.

– Не совсем. Просто душа Аймери возродилась.

– Теперь ты скажешь… как снять проклятие…

Рыба ударила хвостом, а Фео вновь застыл на несколько секунд, чтобы дать истощенному разуму отдохнуть. В диком сиянии жёлтых глаз оборотня он приметил ожидание, терпеливое, но близкое к отчаянию. Про рыбью пустоту и думать не желал.

– Зима отступит, если все племена объединятся и откажутся от кровной вражды. Мы вместе, не только оборотни, а вообще все народы, должны сразить нашего общего врага…

Произнести имя Аватара Фео оказался не готов.

Оборотень присел у края воды, время от времени поглядывая на рыбу. Та иногда ныряла, но затем возвращалась и всё также таращилась на Фео.

– Это Наму. Не бросает отверженных… спустись с ним в ледяные воды… скажи рыбам… что не каждый обречён. Что родичи наши будут прощены…

«Да вы сумасшедшие!» – крикнул бы Фео, но пожелал сберечь тёплый воздух. Что мог сказать? Что не простил бы демонов-оборотней, что слаб? Как вообще говорить с рыбами?

А как спуститься? Тёмная ледяная вода пугала сильнее, чем тени демонов. Погрузившись в неё, Фео будет бессилен, и любая, даже мельчайшая ошибка убьёт его.

– Неужели вы сами не можете привести рыб?

Наму встрепенулась, а оборотень покачал головой.

– Они… нас… прокляли… за… – указал посохом на проём, из которого выкатился Фео.

Теперь уроки истории понадобились как никогда ранее. Почему для оборотней всё сложно? Остальные дошли до мысли создать одно государство и жить вместе, но не они, всё носящиеся со своими обидами!

Лицо моряка Линнэ возникло перед глазами. Бледное, обветренное, с застывшей маской ужаса. Послышался голос Гилтиана: «Все синдтэрийцы ненавидят кентарийцев». Фео казалось, что рядом бились чёрные волны, и скалился, готовясь поглотить жертв, Океан Штормов.

– Хорошо. А есть здесь ещё отверженные?

Оборотень кивнул.

– Тогда вы должны вывести их на поверхность. Ваши сородичи в беде, помогите им. Что там между вами в прошлом было, не важно, но сейчас сразитесь за общую землю!

– Нас мало. Молодые все… безъязыкие. Им не за что воевать на земле.

– Я видел ваших молодых. Миро и Сумаю. Они вполне хорошо разговаривали.

Наму встрепенулась так, что окатила брызгами Фео. Он злобно глянул на неё, но тут же сник. Как пронзительно она глядела сквозь слепоту и рыбье обличье! Сердце разрывалось.

– Они не из наших… ища прощения для нас… сами потерялись.

– Скоро прощать будет некому! Все умрут! О чём и как вы просите меня, если сами не готовы выйти? Вы какому-то чужаку верите больше, чем своему народу?

– Да, Аймери… ты понимаешь… а они – нет.

– Так объясните! Вихрь времён!

Штанина высохла. Прежде не доводилось применять Осколок из-за такой мелочи, но сейчас она раздражала настолько, что Фео мог превратиться в вулкан. Оборотни ради самих себя будут хоть что-нибудь делать? Или им умереть проще?

Сияние Осколка усиливалось против воли. Вот уже вся пещера озарена. Плясали в круге жизни рыбы, олени, медведи, овцебыки, волки, лисы, вороны и совы. На суше, в море и в небе. Разнотравье устилало своды. Всё будто колыхалось от прикосновений нарисованного ветра и выдыхало новый. Как не похожа была эта зала на эльфийские! Там – величественно, искусно и грандиозно, мысль простиралась до краёв вселенной, туда же увлекая кисть; здесь – просто, приземлено, зубилом, но так, что один колосок от другого отличался. Фео поблагодарил Руми за острое зрение и то, что она показала ему сады. Теперь воспоминания о природе одушевляли наскальные рисунки.

Захотелось простить оборотням всё: вялость, слабость, глупость. Лишь бы остались живы, а не сгинули, как команда Эридана, как магикорцы и все, кто выступил против Аватара или хоть как-то мешал ему.

– Я спущусь и поговорю, а вы сделаете, как я прошу. Ради нас всех попытайтесь. Поверьте, – Фео пристально посмотрел на оборотня, завороженного светом Осколка, – я видел многое. Даже то, что казалось невозможным. Чтобы чудо случилось – нужно стараться.

Он поднял щит и попытался повторить то же, что и наверху. Получилось быстрее, и графитовый стержень упал к ногам. Продержаться Фео сумеет прилично.

– Веди, – сказал он рыбе и нырнул.

Мгла сгустилась вокруг мерцающих рун. Холод пронзил тело, и первые мгновения Фео даже вдохнуть не мог. Он ощущал дрожь щита и сопротивление воды, но погружался уверенно. Рыба часто напоминала о себе, хвостом задевая броню Фео и увлекая за собой.

Вдруг пространство уплотнилось: сначала стало тягучим как желе, затем вовсе непроницаемым. Колдовские узоры перестали читаться, их дополнили новые завитки. Морозные. Щит распался, и Фео скатился по стенке ледяного пузыря. Вокруг – толща воды. Снова в ловушке, снова преданный оборотнями.

Во льду застыла и рыба. Видно было её гибкий белый силуэт, скованный невообразимым морозом.

Фео сел, обняв колени. Как в глубоком детстве, когда мальчишки обижали, а он забегал в дом и не выходил из комнаты до возвращения отца. Но всегда появлялся Гиддеон, и любая туча рассеивалась, любая обида угасала. Ухватить бы время за хвост, прожить ещё раз те часы…

Теперь нет никого. Ни отца, ни друзей. Никто под горой в подземном источнике не отыщет Фео.

Становилось душно. На стенах появились капельки, а сам Фео взмок. Так странно – париться в ледяной тюрьме. Разум судорожно искал разгадку.

«Люди и погодой владеют». Руки чудовищно затряслись, едва Фео попытался поднять их. Никто не осваивал все дары. Даже сейчас, если всё получится, высвобожденную воду девать будет некуда. Фео утонет.

«Нужно пытаться алхимией». Прежде он сотворил воздух, и больше ничего не захотелось. Сделалось чудовищно зябко. Стуча зубами, Фео потянулся к вершине пузыря, но тут же поскользнулся и упал. От удара затылком голова загудела.

Только свет Осколка напоминал о том, что жизнь не закончилась, но всё время сбегать от смерти не выйдет, хотя и обидно погибнуть здесь, после чана со Скверной.

Потихоньку становилось легче. Или беды уже не терзали так сильно, или… тёплый кристалл. Бездумно, в секундном бешеном порыве Фео приложил тёплый кристалл ко льдине, а поверх него крест-накрест – Осколок Прошлого.

– Вихрь времени мира Неру!

Ускорять – не замедлять. Через дрожащее тело утекала энергия, то самое Время, которое Фео только-только хотел ухватить. Теперь непрожитые дни проносились мимо.

«Плевать. Лишь бы плавился», – лёд плавился, пришлось встать над поверхностью, чтобы не намочить ноги в луже.

Ноющей макушкой Фео коснулся верхней стенки. Места оставалось чудовищно мало, как и воздуха. Пот мешал смотреть. Утерев лоб, Фео лёг на живот и потянулся за рыбой. Выскальзывала. Едва вышло её поддеть так, чтобы сдвинуть громадину, и уронить в лужу. Фео захрипел. Нервы близки были к тому, чтобы лопнуть.

«Не упасть в воду. Удержать Время. Да проще сдохнуть уже!»

– Свет жизни! Вихрь времён!

Годы перестали утекать. Темноту пронзили тонкие золотые нити, по которым бусинки скатывались к Наму. Фео боялся за неё, хотя не представлял, кто она, и не пожелает ли расправиться с ним и отдать Аватару, как её сородичи.

Наму пошевелилась. Фео выдохнул и едва не сорвался, за долю секунды успел воссоздать ступень. Так и лежал на брюхе, глядя на рыбу, а рыба – на него.

Вдруг она встала. Вода стекала по кожаным рубахе и штанам. На голове – такая же шапка, плотно облегающая овал лица, но немного топорщащаяся сзади, – видимо, укрывала волосы. Наму и в жизни была слепа, не проникал свет в её глаза.

– Спа-а-асибо, – с трудом произнесла она на первичном языке.

– Давно ты не видишь? Если нет, я могу тебя исцелить. Гронд…

– Стой, – она вскинула руку. – Не-е на-а-адо.

Сморщила лоб, на миг задумавшись, и вдруг внезапно затараторила на чистейшем колдовском, Фео даже завидно стало:

– Я уже с месяц слепа, так оплакивала детей своих, Миро и Сумаю. Но ты сказал – они живы?

– Да-а, – Фео не добавил «были»: не хватило уверенности.

– Афелиэ услышала мой плач, – Наму дунула в ладони и поклонилась. – Меня зовут Намунея, я дочь медвежьего племени и осетрового, что от рыб. А ты Аймери – древний феникс?

– Вообще-то я Феонгост и человек, но сейчас не так важно. Аватар хочет убить и меня, и всех людей. Он же разбил печать проклятия и наслал вечную зиму! Помоги мне добраться до рыб, оборотни все вместе должны сразиться с ним. Рядом с сородичами и другими народами! И ещё тот звероподобный оборотень предал нас, заточив здесь.

– Точно не он. Быть такого не может!

– А кто?! Нас тут льдом сковало!

– Поверь мне. Не все оборотни глотки друг другу рвут.

– Ты нас выведешь? Разморозишь воду?

Фео вдруг потерял уверенность, что эта хрупкая маленькая женщина в костюме ныряльщика сможет пробить толщу льдов, но она уверенно повернулась к дыре, из которой выпала, и сказала:

– Готовься.

Мощная волна впечатала Фео в стену, и в тот момент он бы встретил смерть, не будь магикорского щита. Всё быстро и резко. С дрожью он наблюдал в просвет рун, как уплывает вдаль осётр, и шёл за ним по дну. Да… так называлась эта северная речная рыба. В кого она превратится, когда из подземных пресных вод попадёт в солёные, морские? Там, в городах из гальки, теперь живут её соплеменники. Фео вспомнил уроки истории, зарисовки «крепостей», сделанные дальнозоркими. Теперь посмотрит сам. Голова гудела от всех сведений, сердце ныло. Единственная мечта – о сне. Беззаботном, глубоком, похожем на смерть, а при пробуждении бы увидеть солнце, услышать запах разогретой скошенной травы…

Очередной удар закружил Фео. Едва-едва он удерживал щит, но новый поток уносил. Куда? Фео не мог понять. Остатка воли хватало лишь на магикорские чары. Без них – смерть.

– Гронд Силин… – шепнул он.

Сознание уже коснулось грани забытья, но мрак отступил. Внутри пузыря он поднялся, опираясь на рунические стенки. Разумом сохранял их, а они помогали ему.

«Мастер», – усмехнулся Фео и закашлялся. Тошнота сдавила. Воздуха! И света, не холодного синего, а дневного. Как же он прекрасен! А тепло, а ароматы нагретой солнцем палой листвы! Осени, не пришедшей к оборотням и людям…

«Я должен справиться! Любой ценой!» Фео видел в сплетении рун имя отца, и оно вдохновляло как ничто иное. Гиддеон жив, пока его сын борется, и если победит, то не умрёт никогда!

– Орэ Неру Гронд Силин!

Фео знал, как усмирить поток, как вернуть водам их прежнее течение. Осколок застрекотал, подчиняя иную стихию. Река, освобождённая из плена, хотела показать норов, но всё ещё находила ледяные преграды. Наму-осётр не успела далеко уплыть, и пробивала стены, возведённые… кем? Фео не сомневался, что оборотнем-отверженным. Он насмотрелся на предательства и малодушие оборотней, за которых Гилтиан отдал жизнь. С другой стороны – она. Намунея. Борется, бьётся.

Воздух быстро кончался, но Фео ухитрялся и щит удерживать, и преобразование проводить. Раз за разом. В сознании – ничего, кроме заклинания, формулы и тлеющей мысли о спасении. Зрение давно стало бесполезным, всё равно перед глазами ничего, кроме мерцающих рун и темноты меж их вязью. Тело грел тёплый кристалл, без него Фео давно окоченел бы: река дышала холодом.

Толчок. Вновь пузырь перевернулся, и Фео упал. В этот раз – не удержал. Вода мгновенно наполнила пространство, Осколок выскользнул из рук. Фео едва сумел задержать дыхание и поплыл вниз, чтобы достать святыню, но внезапно что-то схватило его за ворот и дёрнуло. Нечто. Змеи-щупальца обвили туловище Фео и сдавили до хруста. Изо рта пошли пузыри…

* * *

«Папа, – Фео перевернул страницу пыльного фолианта, который, наверное, зарю человечества видел, – ты когда-нибудь видел демона?»

Отец, сидевший в кресле у огня и наблюдавший, как первый снег ложится на крыши соседских домов, произнёс:

«Нет. Магикорцы редко сталкиваются с демонами. У нас другие задачи. Для битвы есть демоноборцы».

«А если придут в Каталис? У нас ведь нет демоноборцев. Что будет?»

«Наш щит даже царь демонов не пробьет, ни один его слуга не проникнет сюда. И то их почти не осталось, Аватар многих перебил».

«Да? Какой он молодец!»

Отец чуть улыбнулся. В полумраке гостиной глаза мерцали ярко-голубым. Обычную синюю мантию сменил кофейный халат. Зачастую отец дома только ночевал, и Фео из своей комнаты слышал шаги. Сызмальства он привык оставаться один по вечерам, хотя знал, что при любой возможности отец рвался к нему.