Текст книги "Казнь Мира. Книга третья (СИ)"

Автор книги: Майя Трефилова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Ей больно! – крикнула Фатияра.

Она кинулась к стрижу, но тот сам лёг в её ладони. Пальцами Фатияра коснулась белой птичьей грудки, и свет жизни устремился к сердцу. Повинуясь неведомому зову, Фео приблизился и погладил стрижа, ощутив, как угасает боль в маленьком тельце. Сумая всё-таки приняла дар фениксов.

– Я будто в бездну смотрю. Океан мглы… как у Ии, – прошептала царевна.

Фео одёрнул руку, но тут же устыдил себя. Никакое откровение не стоило подобной слабости.

– Это не демон, даже не близко, но некто… непонятный мне. Сколько таких там, в ледниках?

Стремительно темнело, а Хоуфра и Миро не возвращались. Лу Тенгру искал их всевидящим взором, но буря слепила его.

– Эллариссэ сдвигает день, – прошипел он. – В Нанроге теперь не только зима, но и ночь.

Все оборотни ахнули. Ядула поднялась, и все повернулись к ней.

– Братья, – сказала она, – наш долг – помочь тем, кто кровью освободил нас. Для того соберитесь и всю силу, какая осталась в ваших душах, направьте на усмирение бури. Только у родного берега мы сумеем сразиться за будущее.

На её зов откликнулись, и Фео подумал, что Ядулу-таки уважают сильнее, чем Хоуфру. Или же чары царевны растопили их сердца и вернули смелость. Ветер действительно ослаб, и Лу Тенгру, вжав голову в плечи, телепортировался. Через пару мгновений вернулся с обмороженными Хоуфрой и Миро. Фатияра кинулась к ним. Оказались живы, и Фео впервые за несколько дней улыбнулся.

– Спасибо, – сказал он Ядуле, когда обоих удалось отогреть.

Она скривилась и промолчала. Вновь завязался узел в груди Фео.

Оборотни продолжали усмирять бурю, чтобы полёт стал возможен. Пользуясь передышкой, Фео подошёл к Сумае. Та наблюдала, как ест ослабший брат, и не сразу заметила, что за спиной кто-то есть, а когда повернулась, взглянула отрешённо.

– Как он? – поинтересовался Фео.

– Стараниями царевны фениксов жить буду, – ответил за сестру Миро.

–Хорошо.

– Слышал, тебе Ядула легенду рассказывала, что меж их селений ходит? – вдруг спросил он.

Фео кивнул.

– Красивая сказка об искуплении. Вот только почва под ней червивая, как и души многих, кто сейчас шторм усыпляет. Сиана и Гайэрана не родители так нарекли, а оборотни обозвали, чтобы забыть настоящие имена. Охотились братья не на простых нерп, а на отверженных, и не сколько ради шкур, а чтоб проучить и загнать обратно во тьму. За это были братья прокляты: онемели и в одном облике оказались заточены. Только не изгнали их, а на родной земле охотились на них бывшие сородичи как на отверженных, ушедших с ледника. Никогда в нас оборотни не увидят равных, даже если весь мир погибнет, даже если все Великие Духи спустятся на Землю и прикажут. Никогда.

– А что в итоге с братьями случилось? – не выдержал Фео.

Он должен был посочувствовать отверженным, но не смог. Когда облако прольёт дождь, напоит землю – оно растворяется. Нет бесконечной силы, бесконечного мужества и выдержки. Всё кончается. Из Фео черпали слишком долго.

– Они искупили грех перед собой и Духами, но не перед оборотнями. Не смогли погасить старую вражду, которую лелеют все в Нанроге. Для кого-то ненависть – смысл жизни, а ненавидеть отверженных легко.

Миро всё время смотрел в сторону Хоуфры, и, чуть окрепнув, подошёл, чтобы сказать тихое: «Спасибо». Стоя рядом, они были довольно похожи друг на друга, почти как Фео на Гиддеона, только черты отверженного смазывали сходство. «Всё оборотни похожи, – отмахнулся Фео, – я бы одно племя от другого никогда не отличил».

Уже перед отлётом к нему подошёл Шакилар.

– Ты был героем в Даву, и тебе снова предстоит им стать. Только ты можешь сдержать чары Времени Аватара. Теперь у нас нет права на ошибку, если потеряем ещё один артефакт – не победим.

Фео ожидал другого слова – «погибнем», но отчего-то Шакилар не произнёс его.

«Может, пережить надеется? Его государь не объявил войну Аватару, а те драконы, что с нами – подданные фениксов. Что помешает Шакилару отступить, если он увидит, как безнадёжна борьба? Эллариссэ его не убил, как и Фатияру. Скажет: «Прощу», – и те народы вернутся под его власть. Только я один рискую по-настоящему, только мне отступать некуда».

Глава 81. Император и князь

– Горы самоцветов, наши копи и равнинные богатства – всё загребут себе человечьи руки. Род людской будет разрастаться, пока не займёт Хавинор от края до края – с юга на север, с запада на восток. Численностью они превзойдут фениксов, эльфов, драконов и оборотней вместе взятых, потому что такой подарок им сделал Неру в обмен на короткую жизнь – то описано подробно в свитках Айюнэ, что хранились в царских архивах ещё до предательства Оссэ и Казни Мира.

Посол говорил много, время от времени поправляя съезжающее на нос пенсне. Унгвайяр слушал, иногда поглядывая в лежащие перед ним прошения. Постукивал пальцами по столешнице, в которой под смолой застыла красота даров эльфийской земли: все виды шишек, сушеных цветов и ягод кружились в причудливом вихре, оттеняя собой великолепный лунный камень – шестирогий полумесяц. Ещё один символ единства, придуманный Унгвайяром.

В отражении зеркал Эллариссэ видел свои каштановые волосы. Медь в столичном золоте. Ребёнок Аватара тоже будет золотоволосым, чему Унгвайяр порадуется.

– Так, от имени княжества Лиёдари мы просим Его императорское величество Унгвайяра Шандориэна и Его светлость Великого Аватара Эллариссэ пересмотреть решение о передаче нашего края человеческому царству Силиндэ. Здесь, нижеподписавшиеся… – посол перечислил несколько десятков патрицианских фамилий.

«Его светлость…» – Эллариссэ выпрямил спину и поднял голову. Давно к нему так не обращались. Значит, для посла он – князь Лиёдари, тот, от кого ожидают заступничества. В тёмно-синих глазах читалось осуждение: посол знал, что именно Аватар предложил передать земли. Не отстоял скудные, унылые владения отца, а продал инородцам. В лиёдарцах же не видит своих: они меднокожие, он бледен; они крепки, он хил; они носят бронзу, он – золото; они для него не ближе людей и дальше всех прочих народов.

– У вас есть право голоса, – ответил Унгвайяр, – а у меня – право не слушать. Давно ли всякая шушара считает, что может оспаривать решения императора? Владения я вам дал – и охотно твои говоруны их расхватали и уже рубят сосны, расчищая места под свои замки. Им нравится думать, что и тут, и там они кусок ухватят, но нет. Пусть прикроют рты. Я и так слишком щедр с теми, кто мою казну только опустошает. Поди прочь. А бумагу свою оставь – занятное, однако, вышло письмо.

Посол заскрипел зубами.

– Попомните мои слова, Шандориэн. От людей деваться будет некуда!

Унгвайяр махнул рукой, и стража вытолкала посла. Уже за тяжёлой дверью раздался крик. Видимо, гостя решили проучить за непочтение. Эллариссэ поднялся, чтобы вмешаться – как-никак соплеменник, но через секунду сел и уставился на лунный камень, навек утонувший в смоле.

– Сердишься, что не дал тебе высказаться? – поинтересовался Унгвайяр. – Извини. Я сам не хотел, чтобы эта мошкара сочла, что я выше тебя, но так получилось.

– Не страшно.

Прозвучало сдавленно, и Эллариссэ устыдился себя.

– Я отправлюсь в Лиёдари и скажу, что нужно. Если хотят кого-то ненавидеть за это решение – пусть ненавидят меня.

– Не торопись, Элу, распалять ненависть, –Унгвайяр начертил на столе послание для слуг, чтобы те принесли вино и закуски. – У тебя заботы иные, и лучше, чтоб для мира ты был святым. Сутолоку земной власти оставь мне. К тяжёлым решениям я привык.

Когда принесли вино и зазвенели бокалы, Унгвайяр откинулся на спинку кресла и уставился уже на плафон. Сюжет выбрал примечательнейший – свою битву с Сагарисом. Чёрно-угольный демон падал, сражённый белым светом Эрес-Гронда. Белоснежный, сияющий как бог, Унгвайяр несся на врага, чтобы пронзить его клинком, уничтожить навсегда. Вокруг – тучи, блещущие молниями, но небо становится чище за спиной императора. Унгваяр усмехнулся.

– Сейчас бы я такое не велел писать. В те дни ощущал восторг, сейчас вспоминаю с горечью. Отчасти я виноват во всём.

Он всё подливал и подливал вино, а Эллариссэ лишь глоток сделал. Меньше всего он хотел опьянения тестя. В прошлом случалось всякое, но лишь один образ ранил день ото дня много столетий и не угасал.

– Хватит, – не выдержал Эллариссэ, и рука Унгвайяра застыла у стенки графина. – Это выбор Сагариса. Он сам решил продать душу Оссэ. Сам подбил к этому своих братьев и подданных, пролил кровь своего народа. Никто из князей, что покорились вам до Казни Мира, не предал вас, значит, вы были правы, и спустя время они это осознали.

Глядя на Эллариссэ, Унгвайяр улыбался.

– Приятно слышать, конечно, и спорить сложно. Но с тем, заметь, Оссэ именно на ненависти ко мне и Кентари сыграл, а причины для неё имелись. Для них я – захватчик. Не вышло бы миром – попробовал войной, и они это знали. Тогда не было сдерживающих проклятий, и Магикор их придумал из-за меня. Я – главный враг этого мира.

– Главный враг – Айюнэ!

– Он – разум Оссэ, считай, что демон, а я про другое. Порой удивляюсь, отчего он не выбрал меня. Ведь и я хотел объять необъятное… говорили, будто Айюнэ не выносит тех, у кого есть дети, и Ситинхэ дважды меня спасла. А ненависть Сагариса ко мне была сильнее всякой его любви к ближним: родителям, братьям, сестре, – тут он резко посмурнел. – Я устал; когда судьба Лиёдари определится, я уйду.

– Нет!

Эллариссэ аж подскочил и неосознанно попытался схватить Унгвайяра за плечи, но замер, за секунду опомнившись. С недоумением смотрел тесть, а потом покачал головой.

– Я уже всё решил. Слишком давит на меня прошлое, а нынешние годы походят на песок, что скрепит на зубах. Я создал великую империю, мои потомки не обделены, а народ процветает. Живи и радуйся, но груз мрака, что я взял на себя ради своего царства, хочу сбросить, а счастье оставить Сондэ. Но главная моя гордость – это ты.

В груди Эллариссэ потеплело, и он улыбнулся. Слова, которые он никогда не слышал от отца, даже став Аватаром.

– Спасибо, ваше величество. Для вас я постараюсь быть святым. Но если потребуется для счастья всех Живущих мне сделать тяжёлый выбор – я не побоюсь.

– Бояться не нужно. Но чтобы ты понимал – все Живущие счастливы не будут. Надеюсь, что сильнее, чем переселение лиёдарцев, ничто не взволнует тебя.

Эллариссэ вынырнул из видения, тут же смахнув предательскую слезу.

Из темноты к нему вышли Ару и Сагарис. Не угольно-чёрный, как на плафоне, а вполне обыкновенно синий. Смотрел с прищуром, злобно.

– Сидишь, отдыхаешь? Про Унгвайяра своего любимого вспоминаешь? – процедил демон. – Не хочешь делом заняться?

Демон стал прежним, ядовито-мерзким. Скверну, обозлившуюся и вскрывшую свою сущность в деревне, вновь сковал его разум. Эллариссэ не поднялся и никак не показал испуг или гнев, хотя издевка уколола. Сагарис продолжил:

– Шторм освободил, молодец, но главное – одолеть Воинов Света.

– Моих сил достаточно.

– Да, но пока ты можешь убивать лишь оружием и Тьмой, а полной власти над ней у тебя нет. Сковать – хорошо, но подумай – тебя уже приговорили. Пожалеешь своих палачей?

Скрестив руки на груди, Сагарис ожидал ответа, но его не последовало. Даже мысли Эллариссэ спрятал.

– Пока ты еле-еле волок свои горелые кости, я перебрался за край мира. Останки диких тварей омывает океан. Мирно они спали, но я их потревожил. Скелеты у них тяжёлые, как из металла, и вьюга окутала их. Ледяные демоны несутся сюда, чтобы в кровавый сон погрузить весь Нанрог. Каково, а?! Места те пропитаны Скверной; допои её своей силой, и они станут твоим орудием!

Эллариссэ пытался осмыслить его слова, но выходило плохо. Сагарис будто рассказывал байку или страшилку, едва не захлебываясь от восторга.

– Ещё бы ледники расколоть, чтобы под ними мертвецов высвободить, тогда бы нашему войску сам Адзуна позавидовал бы!

Чтобы хоть как-то удержаться за привычное бытие, Эллариссэ ответил:

– Не высвободишь, и никто не высвободит. Их не зима сковывает.

– Даже ты? Или уже не Аватар?

Эллариссэ отвернулся.

Солнце больше не всходило над землёй оборотней. В темноте и сквозь вьюгу не разглядеть огней поселений. Ни звука, кроме свиста ветра. Тело терзал пронзительный холод, от которого Скверна укрывала едва-едва. Не просто зима – проклятие, удобренное кровью и распалённое ненавистью. Все боялись его, но гордость выше страха, боли, смерти.

– Да-а-а, – протянул Сагарис. – Раньше бы и не подумал, что застану такое чудо. Как Духи карают! И что же теперь делать бедным оборотням?

Громогласно, заглушив бурю, над всей землёй прозвучало:

– Оборотни! Я запечатаю проклятье вновь и остановлю воинство, что идёт по ваши души, если выдадите мне Феонгоста Квенъяра и Осколок Прошлого! Один человек – за весь ваш народ!

Сагарис аж похлопал.

– Да ты удумал больше не стесняться! Хвалю! А что сделаешь, коли не выдадут?

– У них выбора нет. Они не могут сами снять проклятие.

Ледник издали походил на чудовище, вцепившееся в плачущую ручьями землю. Ныне ручьи замерзли. В других уснула рыба, упокоившись на дне, но здешние избегала всякая живность. Дух демонов отпугивал, хотя вода не была отравленной, а совершенно обыкновенной – Эллариссэ сам проверял. Далеко за ледником полюс, единожды покорённая вершина, корона несчастного мира Неру. Когда стихнет вьюга и замерзнет всё живое, небеса вновь загорятся невообразимо прекрасным северным сиянием.

«Это ты растягиваешь плат по вселенной?» – поинтересовался однажды Эллариссэ у Афэлиэ. Тогда богиня захихикала, а сейчас плачет, глядя на мучения своего народа. Сердце Эллариссэ скололо.

Ару подняла на ладони пламя, и тени у края ледника заметались. Они то рвались наружу, то пропадали в глубинах тьмы. Безликие, бесформенные.

– Они просят тебя о помощи, Аватар, – произнесла Ару. – Тени жаждут исцеления. Прощения.

– Ему нечего им дать, – с усмешкой ответил Сагарис.

В этот миг Эллариссэ захотел его уничтожить. Так, чтобы и пепла не осталось, чтобы Кнун ничего не сумел собрать. Кожу покалывала вспыхнувшая руна света, но Эллариссэ сжал кулак, погасив её.

– Их освободит лишь тот, кто истинно пожелает для них спасения. Даже если я разобью лёд, они не сдвинутся. Я уже говорил.

– Мыслишки-то не забывай прятать. Впрочем… мне-то что? Я свои войска собрал. Мглой, что за твоей спиной роится, ты накроешь их, как щитом. Привыкай к полной власти Оссэ, пока готовится Семилепестковый перстень.

В голове зазвенело, а боль грызла пуще прежнего. Эллариссэ поднял магикорский щит такой силы, что сам перестал видеть хоть что-нибудь, кроме сияющей вязи рун. Только так мог оставить себе время на раздумья. И позволить слабость.

Сагарис не стал мучить больше – ушёл, оставив Эллариссэ перед громадой многовековых льдов, в которой плавали рваные тени. Непрощённые, отверженные. Где-то в норах сидели их родичи, может, даже слышали разговор и сейчас решают, бежать ли за море или погибнуть, чтобы из их останков некромант сотворил грозное оружие.

Эллариссэ заглянул за горизонт. В тундру сквозь снега полюса неслись твари – исполинские демоноподобные чудовища. В пустых глазницах горел огонь Сагариса, и каждого окутывал мрак. Настоящая армия Тьмы. Древние кости прольют кровь, а не Аватар.

* * *

– Кто тебе дал право своевольничать?!

Сагарис замахнулся, и Ару приготовилась к тому, что и её щека расслоится. Как у Кнуна. Но ничего не произошло.

– Ты ранен, а Лариоса не надёжен. Он мог убить всех Воинов Света в Даву, но струсил.

– Это так. Слабину дал наш дружок. Но, быть может, так даже лучше.

– Почему???

Недоумение Ару оказалось слишком громким. Сагарис покачал головой.

– Дура, чтобы довести до земель людей Океан Штормов и накрыть им всё человечество, нужно исключительное могущество. Никто, кроме Лариосы, это сделать не сможет, и для этого он до самого последнего момента должен оставаться Аватаром. Да, Ару, когда я говорю «никто», это значит «совсем никто». Не надо удивляться. Океан сдерживают не только течения и собственная масса. Он боится Живущих, потому что его разум яснее, чем у Космической Тьмы. Адзуна с перстнем и оборотни с Секирой могут лишь каплю его мощи вытолкнуть в моря, а нам нужно гораздо, гораздо больше. Необходим Лариоса, его сила и память об Абероне. Он не просто обязан выжить, но и сохранить своё Древо. Если оно погаснет прежде, чем Океан вберёт в себя всю мглу своих вод и хлынет на Силиндэ, ничего не выйдет. Человечество уцелеет и разожжет свет Неру. Понятно теперь? Потому, коль хочешь следить за ним – следи, но не дави. Пусть ходит себе по острию ножа. Сорвётся рано или поздно, и мы победим, если в нужный момент. Что-то ещё?

– Да… твой брат.

– Который? – Сагарис деланно поднял бровь.

– Кнун. Ты убьешь его, когда он закончит работу?

– Не исключаю. В том, что мы проиграли в Даву, виноват он.

– Я считаю…

– Да мне плевать, что ты считаешь. Кнун не выполнил задачу. Потерял Паучиху и её войско. Упустил человечишку, пробудил свет двоих и силу Орхидеи. Из-за него Живущие теперь знают, что Скверну можно побороть и во снах, и в котле! Это, – оскалился Сагарис, – наше главное поражение. Кнун прекрасно понимает, что расплата неизбежна. Мне самому не в удовольствие её вершить.

– Так не верши.

Очень долго Сагарис молчал, глядя на Ару, но не мог видеть её неживое сердце, потому она не ощущала страх. Только сомнение. Слова произносились прежде, чем Ару успевала их обдумать и были продиктованы каким-то противоестественным, незнакомым желанием. Какая разница, что случится с Кнуном? Из всех демонов он – самый мерзкий, заносчивый, надменный. Пусть его Сагарис прихлопнет и возвысит наконец Ару.

– Что с тобой произошло в Даву, девочка? С кем ты дралась, кто тебя подбил? Рассказывай, рассказывай, очень интересно.

* * *

Эллариссэ вновь утонул в воспоминаниях, призвав их.

Посол прикладывал к глазу мокрое полотенце, морщился и тихо проклинал страну, столицу и, разумеется, императора. Эллариссэ мог легко исцелить подбитого, что и намеревался сделать, однако заметил на полке мазь, вытягивающую синяки. Она не была подписана, но из-за характерного мутно-зелёного цвета и запаха, слышимого даже через стенки стеклянного шкафа, Эллариссэ легко узнал её.

– Возьмите, – он достал мазь и протянул послу. – Сразу станет легче.

Тот отказался, как и от прямой помощи.

– Мне бы отбыть, ваша светлость, немедленно, после такого позора, но я решил подождать вас. Может, скажете чего. Не всё же вам за спиной Унгвайяра стоять, хоть он и выше.

– Что значит – выше?

– Ростом, разумеется. Но и опыт правления у него больше. Вы всё же предпочитаете царствовать, а не государить.

– Я в дела стран не вмешиваюсь. Все живут, как жили, я лишь оберегаю их покой.

– Может оно всегда и везде так, но только не с нами. Это вы решили отдать Лиёдари. Я понимаю, почему. Есть ещё те, кто помнит, как вас назвал отец. Это вы его отравили. Родина – ваша боль, вот вы и предаёте её без сожаления, забыв о тех, кто вопреки всему спасал вас. Родина – это не кусок земли, а храм сердца. Ваше – не в Лиёдари, не с её народом. Вы оторвали себя от нас, мы вам никто.

Запах мази начал раздражать, и Эллариссэ поставил её на стол подальше, но вышло громко и резко. Посол ухмыльнулся – понял, что попал.

– У меня заботы обо всём мире, а не только о родине. Что мне родина, если юное человечество будет голодать и дрожать всякий раз, как видит на западе тучу. Это временное решение, но пока я не одолею Океан Штормов, люди будут возделывать равнину. У них есть дар Жизни. Под вашей же властью в Лиёдари только пыль и пырей.

Мерзко, гортанно посол расхохотался. Полотенце шлёпнулось на пол, и брызги долетели до стоп Эллариссэ.

– Не ошибся я, нет, – задыхаясь, произнёс кривой гость. – Ненависть настоящая. Тихая, как змея. Не услышишь её и не поймёшь, как ужалит. Будь осторожен, Лариоса.

– И вам того желаю в ненависти к людям. Только ваша – беспричинна и постыдна. Вы сами виноваты в своих бедах.

Глава 82. Благодарность

Шуба сковывала и едва защищала от лютой стужи. В тесной корзине двигаться не получалось. Фео сжался в комок у стенки и через прорехи в плетении смотрел, что под ним. Чёрной пеленой проклятье накрыло небо и землю. Не было ни верха, ни низа, только буран от границы вод до высот Аберона.

Оберегал тело и кристалл. В который раз Фео с нежностью думал об Эдельвейс. Он так и не узнал, истинны ли её чувства, или же в котле он с подачи Аймери нафантазировал о любви. Разве может вечно юная принцесса полюбить смертного, через тридцать-сорок лет будущего для неё стариком? Это блажь, попытка вырваться в таинственный мир матери, а Ситинхэ лишь хочет разыграть свою политическую карту, забрать не Лиёдари – царство людей целиком. Однако эта мысль больше не вызывала злость. Близилась развязка. Противостояние на севере решит, продолжится ли борьба, или же Живущие сложат оружие перед Аватаром, оставив людей ему на откуп, а там и Древо сгниёт. Глядя в лица Фатияры и Шакилара, Фео не желал верить в подобное. Друзья бросились за ним, поставив на кон слишком многое. Гилтиан не мог погибнуть напрасно.

«Сейчас на стороне Аватара хаос. То, что ждёт нас – страшнее хрустального сада».

Фео не знал людей, за которых сражался, но знал Шакилара и Фатияру, Лу Тенгру и Драголин. Готов был в их руки передать будущее своего народа, но с тем мерзкой пиявкой в глубине разума билось: «Любой из них захочет стать Аватаром и ради себя, и ради своих стран».

Думали ли они нечто сходное, Фео лишь догадывался. Ожидал, что внутри них нет страха, какой глодал его, приправленный чувством горчайшего стыда.

Холод жалил всё больнее. Фео зарылся лицом в воротник и не увидел, как море сменилось сушей. Понял только, когда драконы стали снижаться.

Белая крепость поднялась, чтобы сдержать вьюги, и во мраке полярной ночи стены мерцали, будто хранили память о преждевременно иссякшем дне. Никто не вышел встречать процессию, и драконы ревели, призывая оборотней показаться. Бесполезно. Может, и не было никого в снежном граде.

– Они там, – произнёс Лу Тенгру. – Спят в разных обличьях. По периметру – лисье племя, их тотемы перед иглу. Остальные – дальше.

– Остальные – кто? – поинтересовался Хоуфра.

– Совы и волки. Совсем мало воронов.

Те, чьи семейства назвали, тут же оживились.

– Лисы – хоржаговские родичи. Моё племя, – ответила Ядула.

Хоуфра скрипнул зубами так, что сквозь бурю было слышно. К нему повернулась Фатияра, но посмотрела без осуждения. Под её тёплым взглядом, казалось, вот-вот пробудится земля. Но нет – так же, как оборотни в крепости, она спала крепко. Лишь бы не умерла.

За стенами Фео ожидал увидеть город, подобный Каталису или Домэну, но вместо домов стояли холмики из снежных кирпичей с полукруглыми забитыми ходами. Какие-то соединяли тоннели, но большая часть обособилась.

Некая сила оберегала город, и тропы не замело, а чудовищная стужа не грызла до костей во владениях Хоржага.

Ядула издала клич, похожий на соколиный. В ответ – тишь. Рыкнула тигром – не отозвались, и на медвежий рёв тоже.

С ноги на ногу переминался Хоуфра – сам хотел крикнуть, но не посмел, позволил только издёвку:

– Не так уж тебя и ждали, Ядула.

– Если меня похоронили, то и остальных тоже. Однако и волк, и сова тут, и ворон. Изгоев аж двое, – она пристально посмотрела на Миро и Сумаю. – А вот рыб нет вообще.

– Кто-то должен говорить с рыбами, – ответил Хоуфра уже спокойнее. – Все племена выступят вместе.

– Рыб искать невесть где. Если сами не пришли, а скисли в гордыне, то и не за чем их звать.

Едва она договорила, ветер ворвался в город, прогнав и покой, и остатки тепла. Фео как льдиной по лицу полоснуло. Он закрылся варежками, и кожа задубела раньше, чем её укололи острые снежинки.

– Договаривайтесь как хотите! – крикнул Лу Тенгру. – Иначе мы проиграем!

Он тяжело дышал, оглядывая всех, но особенно злобно – Хоуфру и Ядулу. Оба, как ни странно, опустили головы. Издали походили на мать и сына, которых пристыдили за одно дело. Кровь взыграет в ком-нибудь из них, и один вступится за другого. Нет, это подобно сказке Ядулы. Эти двое не помирятся, мир скорее рухнет.

– Слушайте меня внимательно, – продолжил Лу Тенгру. – Я с оборотнями дел имел мало, но кое-что о вас знаю. Вы живёте в своих крохотных вселенных-племенах, и даже верховного шамана терпите из-за древней традиции. Только страшная опасность вас заставит объединиться, и то я всего четыре племени насчитал. Где остальные? Уже похоронены под снегом, пока вы тут лаетесь, как псы?

– Ты бы рот свой закрыл, безродный… – прошелестел кто-то из оборотней, но тут же получил локтем в бок.

– Глист бледный, мнит о себе много, – послышалось с другой стороны.

Фео забыл после встречи с Асцерат, что такое настоящий гнев. Ладонь сжалась, заклинание вспыхнуло в мозгу. Оборотень упал и забился, сжатый путами. Первой, уже через секунду, сорвалась Фатияра. Лишь её рука ослабила боль, и лишь её взгляд сжёг всё, что было внутри Фео.

– Мой друг умер, спасая вас, – произнёс он медленно. – А вы глисты сами, твари…

– Фео!

Голос Фатияры иссушал, как дыхание огненной пустыни.

– Я на стороне Фео, – вступил Шакилар, и царевна отвернулась.

– Ещё один велит нам, как жить, – раздался голос из снежной дыры, и кто-то поманил в открывшийся в холме тоннель.

Это был дряхлый оборотень. Фео таких стариков не видел даже в Каталисе, а представить, что кто-то из старших народов может себя довести до подобной старости прежде не выходило. Оборотень едва волочил босые, покрытые густой серебристой шерстью ноги, и наступал на собственную длиннющую бороду. Одет был в затасканную рыжую шубу с проплешинами и крепко сжимал палку с вырезанными тотемными лисами.

– Мой дом остыл ради того, чтобы я послушал вас. Мало что понимаете в оборотнях, колдун-демоноборец, хоть и кичитесь этим. Мы не пугливы и единение нам не чуждо. Четыре племени живут рядом друг с другом, ведут общее хозяйство, вместе танцуют и молятся. Но мы не хотим скученности как в ваших царствах, потому что вольны как дикий ветер, а вы всё навязываете и навязываете нам свои порядки.

– Моих здесь нет, – тихо произнёс юноша в чёрной шубе, и Фео с удивлением посмотрел на него. Почему нет? Чёрный – наверное, ворон, а воронов назвали.

– Хоржаг? – Хоуфра подался вперёд. – Ты жив? Но я сам видел…

–Ты видел плохо. Сердце твоё оказалось слепым, и ты предал всех.

– Да? – едва не прорычал Хоуфра. – А не ты ли хотел единения? Не для того ли я был рожден, а Саландига принесён в жертву? Не по твоей ли вине пролилась кровь?

– По моей. И за то я проклят и виноват даже больше вас с Ядулой. Но моего раскаяния было мало Секире, как и поклонения всех племён. Мы чтили заветы Саландиги, только трещина не зарастала.

– Отверженные всё ещё в ледниках. А моё племя? А рыбы?

Хоржаг молчал. Его глаза пугали Фео. Темные, почти без радужки, как у готового броситься кота, но удивительно безжизненные. Хоржаг тянулся к углям грубыми ладонями так, чтобы оранжевая искорка уколола и только так оживлялся. Даже возвращение оборотней его не волновало.

– Ты не рад Ядуле? – неожиданно поинтересовался Хоуфра, когда тишина стала душной. – Больше никто из твоего племени не уцелел, но хоть она вернулась.

–Я давно позабыл, что такое радость. Мои дети умерли, наложниц я разогнал и жил отшельником. Только когда Ядула вернулась, я понял, что бежать не было смысла, нужно стараться здесь, чтобы искупить вину перед сыном, утешить его дух.

– Ясно… –Хоуфра опустил голову, а Фео заметил, как Ядула отошла в тень: вся спесь её куда-то пропала.

– Господин Хоржаг, нам нужна ваша помощь! – вступил Шакилар. – Где остальные вожди оборотней? Все они должны быть! Мне доводилось снимать проклятие со святыни, и в этот раз мы сумеем. Но всякая ненависть должна забыться, если вместе мы выступим…

– Ты тоже глухой, драконий мальчик. Думаешь, навязав свой уклад, спасешь нас? У тысячи таких, как ты, не вышло, сам Аватар оказался бессилен, чем ты лучше?

Драконы оскалились, приготовились защищать принца, но жестом Шакилар велел им не вступать.

– Мы пойдём ко всем племенам, и рыбам, и отверженным! – громко произнёс Хоуфра, и Шакилар встал рядом с ним. – Порознь такую победу не одержать! Я слышал шепот тех, кто подо льдом, они жаждут прощения, а с нами те, чья сила огромна! Быть может, это и есть ключ? Пусть ни одной страной, но мы будем вместе и равны, как завещал Ойнокорэйт!

Его горячая речь не зажгла оборотней, и Фео помрачнел, глядя на тех, кого спас. Только Сумая и Миро чуть оживились, остальные же походили на снежные статуи в своём безразличии.

– Моя надежда давно умерла, внук мой. Но если ты вернулся, привёл и пленников, и могучих воинов, то я благословляю тебя. И всех прошу, кто сейчас здесь, помочь тебе.

Оборотень, тот самый, которого придушил Фео, обошёл собратьев и встал перед Хоржагом. Их друг от друга отделял лишь очаг. Тень за спинами обоих стала густой, а лица – оранжево алыми, при том словно из дерева вырезанными.

– Вождь ты бывший или нынешний, права отправлять нас в бурю на гибель у тебя нет. Мы живы не благодаря тебе. Может, и нас принесли в жертву, как ты принёс свою Ядулу, но больше мы не хотим мучиться.

Он не стал дожидаться ответа или возражения – песцом бросился в ледяной коридор, а за ним ещё несколько собратьев. Никто не пытался их остановить и даже не знал, что ждёт их по ту сторону тоннеля. Может, выберутся там и отправятся на поиски своих семей, за что их Фео не осуждал. До сих пор стыдился, что не сдержался, вспылил. Этот оборотень сам не ведал, какую рану вскрыл.

Вспомнился отец. Его жест и голос накануне гибели Каталиса. Тогда Фео осознал, что Гиддеон – не добрый и мягкий, каким воображал сын, а суровый воин, прошедший через потери и мучения.

«Отец! – крикнул Фео, и будущее отозвалось его именем. – Я понимаю тебя, и не хочу причинять боль».

– Мы закончим эру ненависти! – вдохновенно продолжал Хоуфра, и теперь молчаливо его поддерживали Фатияра и остальные драконы.

– Только так, – добавил Шакилар.

Оборотни вздыхали и потихоньку отступали от огня, хотя, чувствовал Фео, не было в них должной веры, а лишь подчинение. Никто не мог предложить иного, но бежать, как некоторые, от своих спасителей тоже не стали. Приняли.

Первыми они покинули снежный холм, вышли навстречу разыгравшейся злой буре. Хоуфра усмирил её. Пару минут снежинки падали ровно, а скрипели под подошвами отчётливо. Обычная зимняя ночь, какую видел Фео даже в своих широтах, разве что холоднее. Тёплый кристалл выручал, но тянуло обратно к очагу. Бывшие пленники разбредались. Понурые, они больше походили на мертвецов, поднятых Сагарисом, чем на ещё тёплых живых существ. Их сердца опустошены пытками, в них не осталось радости. Здесь, на родине, не воскресли их светлые чувства. Не было ничего, ктоме отчаяния.