Текст книги "Третье советское поколение"
Автор книги: Майкл Давидоу
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 9 страниц)
Что же представляют собой советские депутаты? Я беседовал с некоторыми из них на их рабочих местах на КамАЗе. О том, что они депутаты, можно было догадаться по значку на рабочей спецовке. Этот значок был единственным атрибутом, отличавшим их от других рабочих. Во всем остальном они были рядовыми членами большого производственного коллектива. Я глядел на них, и мне не хотелось верить, что это люди, которые вершат большие общественные дела. Они абсолютно ни в чем не соответствовали американским представлениям о людях, занимающихся общественно-политической деятельностью.
В группе депутатов, с которыми мне организовали встречу, был, например, Раис Ганеев – уверенный в себе, красивый молодой татарин. Он депутат Верховного Совета СССР с 1979 года (его избрали, когда ему было 29 лет). На КамАЗ Раис прибыл в 1970 году, сначала работал на строительстве завода, а после пуска возглавлял одну из самых знаменитых камазовских бригад. Позже, когда я уже вернулся домой, в Соединенные Штаты, я увидел в одном из номеров газеты «Комсомольская правда» портрет Раиса. 10 миллионов читателей «Комсомольской правды» узнали о том, что его бригада перевыполнила производственный план. В условиях США этот факт едва ли мог быть упомянут даже на самых последних страницах такой, скажем, газеты, как «Нью-Йорк таймс». Я попытался представить себе, будто в какой-либо детройтской газете сообщается, что один из сенаторов от штата Мичиган – отличный производственник, работающий на сборочном конвейере автомобильного завода фирмы «Дженерал моторс». Это была бы неслыханная сенсация. А вот Раис наверняка был бы поражен тем, что подобное сообщение может вызвать удивление читателей. Раис был избран депутатом высшего законодательного органа страны именно потому, что несколько лет самоотверженно трудился на КамАЗе. Правда, его путь на КамАЗ был относительно прост. Он родился и вырос всего в 80 километрах от Набережных Челнов. Мальчишкой он, как и многие его сверстники, мечтал стать летчиком. Но не всем дано работать в небе. Ведь и на земле дел достаточно.
– Мне не пришлось долго искать свое призвание. Совсем рядом строился новый город и величайший индустриальный комплекс. Разве это не сулило романтику? Мой отец с детства внушал мне, что нет большей радости, чем работа с машинами, и оказался прав.
Раис быстро познавал новое. В 1971 году он уже возглавил бригаду. Этот коллектив выдвинул его в депутаты. Но жизнь Раиса по-прежнему неразрывно связана с бригадой. А это залог того, что он останется поистине народным депутатом.
– Какие задачи приходится решать в молодежном городе? – спросил я Раиса.
Он ответил не раздумывая:
– Наша главная задача сегодня – это организация досуга тружеников. Производственные проблемы в основном решены. Теперь самое время подумать о том, как молодежь живет, чем интересуется, чем занимается после работы.
Так, по-своему Раис говорил о том, что мне уже приходилось слышать на БАМе от Баштанюка, Аксенова и Бондаря. Действительно, в СССР все больше внимания уделяется духовной жизни народа, и особенно молодежи. Как же несправедливы те, кто приписывает советскому обществу черты прагматизма!
– Раньше в городе был лишь один кинотеатр, – продолжал Раис. – Теперь у нас их восемь. Но пока мы не можем сказать, что полностью удовлетворяем культурные запросы молодежи. Нам нужно еще строить и строить.
Вероятно, американцы и не подозревают о размахе нашего строительства. В 1975 году я посетил США, побывал в Нью-Йорке, Филадельфии, Питтсбурге и Вашингтоне. Однажды мне задали даже такой вопрос, есть ли в Советском Союзе детские сады. Сколь же превратное представление о нашей стране создает американская пресса!
ГЛАВА III
НАУКА И СОЦИАЛИЗМ
ЦЕНТР НАУКИ В СИБИРИ
«Добиваться органического соединения достижений научно-технической революции с преимуществами социалистической системы хозяйства». Так сформулирована одна из важнейших задач, поставленная XXVI съездом Коммунистической партии Советского Союза. Сибирское отделение АН СССР является живым свидетельством великой силы единства науки и социализма. Его центр находится в Новосибирске, а точнее говоря, в новосибирском Академгородке. Несмотря на такое название, Академгородок – не город. Он лишь часть огромного индустриального центра – города Новосибирска с населением более 1 миллиона человек. Наш самолет приземлился в Новосибирске 19 мая в 5 часов утра после утомительного перелета с посадкой в Челябинске. Здесь, на Урале, шел мокрый снег. «Что же тогда делается в Сибири?» – подумал я с тоской. Однако мои опасения оказались напрасными. В Сибирь уже пришла весна. Новосибирск окружен своеобразной «кремлевской стеной», созданной самой природой. Этот «щит» из берез защищает город от налетов сильных, холодных ветров. Из окна моего гостиничного номера казалось, что до берез можно дотянуться рукой. Из рощи доносилось пение птиц, сливавшееся в божественный хор. Настроение у меня поднялось, усталость отошла. Белки, прыгавшие по деревьям в поисках пищи, напомнили, что и мне пора позавтракать. Я наскоро поел и отправился в город. Сибиряки гордятся особым сибирским воздухом так же, как французы – своим шампанским. И не зря. Воздух здесь действительно опьяняюще свеж.
В Академгородке, который стоит прямо в лесу, наука и природа сосуществуют в удивительном согласии. Думаю, что это оказывает определенное воздействие на всю деятельность ученых, живущих и работающих здесь. Такое соседство не только помогает ученым быстро восстанавливать силы. Оно постоянно напоминает им об их главной задаче: «Сделать природу своим союзником, а не противником».
Первым, с кем я встретился в Академгородке, был Валерий Макаров – заместитель директора Института математики и кибернетики, член-корреспондент Академии наук СССР. Хотя, строго говоря, его не причислишь к молодежи – ему за сорок. Этот худой, чуть ниже среднего роста шатен с вьющимися волосами и живыми, умными глазами выглядит очень молодо. Уроженец Новосибирска, он работает в Институте математики уже больше 20 лет. Теперь он сам опекает талантливую молодежь. С двумя своими бывшими студентами он занимается индивидуально в течение многих лет, не получая за это никакого вознаграждения. Макаров не считает эту работу обременительной и рассматривает ее как один из важнейших аспектов своей научной деятельности.
– Первый из молодых математиков обратил на себя мое внимание, когда я читал лекции в университете, – вспоминает Макаров. – Он был всего лишь студентом первого курса, но уже тогда подавал надежды. Я предложил ему заниматься со мной.
– В дополнение к обязательным занятиям в университете? – спросил я.
– Конечно, ведь до окончания учебы ему оставалось еще четыре года, – ответил Макаров.
– А что было после окончания университета? – полюбопытствовал я.
– После мы занимались еще упорнее. И недавний студент стал аспирантом.
– Как долго он учился в аспирантуре?
– Два года.
– Что же было потом? – допытывался я.
– Он защитил кандидатскую диссертацию, – ответил Макаров с улыбкой, ожидая от меня очередного вопроса.
– И продолжал занятия с вами? – спросил я.
– Да, и даже более настойчиво, – ответил Макаров.
– А сейчас?
– Он готовится к защите докторской диссертации.
– И остается вашим учеником?
– Да, остается моим учеником, – ответил Макаров, вновь улыбнувшись.
– Сколько же лет вашему ученику? – поинтересовался я.
– Не так давно исполнилось тридцать.
– А сколько ему было лет, когда он начал заниматься у вас?
– Чуть больше восемнадцати.
– Следовательно, он ваш студент в течение 12 лет?
– Совершенно верно. Чтобы стать в нашей стране доктором наук, надо затратить много времени и усилий.
– А в моей стране для этого требуется еще и много денег, – воскликнул я, и тут же подсчитал, что четырехлетний курс обучения в Гарвардском, Стэнфордском, Принстонском университетах или в Массачусетском технологическом институте стоит студенту более 40 тысяч долларов (10–11 тысяч долларов в год). А аспирантура? А стажировка и дополнительные занятия, не говоря уже о таком двенадцатилетнем индивидуальном научном руководстве, какое имел ученик Макарова?
Макаров понял ход моих мыслей. Он бывал в США, и для него не новость баснословная стоимость американского высшего образования.
– Моим ученикам учеба не стоила ни копейки, – заметил он.
Теперь представьте себе, сколько в стране таких людей, как Макаров, и сколько учеников они смогли подготовить, и вы получите примерное представление о качественном скачке в области науки, достигнутом благодаря единству второго и третьего советских поколений. Оно-то и позволило создать спутники и луноходы, проложить БАМ, воздвигнуть КамАЗ, сделать выдающиеся научные открытия, имеющие всемирное значение.
Советские ученые играют важную роль в борьбе за построение коммунистического общества. Они пользуются уважением в обществе, получают высокое вознаграждение за свой труд. Однако они не являются привилегированной прослойкой советского общества и не обнаруживают стремления стать таковой.
В разговоре с Макаровым я с удивлением заметил, что советские шахтеры, например, зарабатывают больше, чем средний кандидат технических наук.
– Ну и что же? – услышал я в ответ. – Тот, кто выполняет самую трудоемкую работу, да еще под землей, и получать должен больше других.
На XXVI съезде КПСС подчеркивалось, что повышение производительности труда и качества продукции по своему значению могут быть приравнены к индустриализации страны, проведенной несколько десятилетий тому назад. Что думает по этому поводу сибирский ученый? Мой собеседник подтвердил, что именно это является главной задачей в настоящее время. Однако при этом он разъяснил, что повышение производительности труда в нашем понимании не имеет ничего общего с пресловутой капиталистической потогонной системой, которая доводит рабочих до нервного истощения.
– Ваше общество служит интересам капитала, а наше – удовлетворению потребностей человека. Мы считаем, что труд должен доставлять человеку радость. Вот за такой труд, за такое повышение эффективности производства мы боремся. Да, чтобы лучше жить, мы должны лучше работать. Но и труд должен быть приятным, менее утомительным. Эту задачу как одну из основных и решает советская наука.
Если бы американские ученые умели мыслить такими категориями, если бы они могли работать в этом направлении! Но союз труда и науки невозможен в такой общественной формации, где автоматизация означает превращение миллионов рабочих в армию безработных. Такой союз невозможен в условиях, когда лучшие умы страны поставлены на службу многонациональным корпорациям, заинтересованным лишь в получении максимальных прибылей. А такие прибыли военно-промышленному комплексу приносит в первую очередь гонка ядерных вооружений.
НАУКА В СРЕДНЕЙ ШКОЛЕ
Хочу напомнить, что десятки тысяч студентов в США своим образованием обязаны советскому спутнику и Юрию Гагарину – первому человеку, покорившему космос. Парадоксально? Ничуть нет!
В течение долгих лет американская печать рисовала родину социализма как страну отсталых землепашцев и ограниченных, унифицированных умов. Как вдруг, подобно комете, арену истории озарили первый советский спутник и космический корабль с Гагариным на борту. В те дни, когда на весь мир прогремели слова «Советский человек в космосе», я работал на швейной фабрике. «Русская коммунистическая пропаганда», – прокомментировал сообщение наш хозяин. Не скрою, многие из тех, кто работал тогда рядом со мной, думали так же, как он. Однако постепенно эта историческая реальность проникла в сознание американцев. Эпохальный полет Гагарина разрушил миф об отсталости Советского Союза. Представители просвещения вынуждены были признать, что неграмотная в недалеком прошлом страна качественно превзошла ведущую страну капитализма в области образования, и особенно преподавания таких наук, как физика и математика. И этого добились в стране, в которой во время войны было разрушено более 80 тысяч школ.
Пережитое американцами потрясение имело исключительно благотворные последствия. Впервые конгресс, президент страны и деятели просвещения и образования поняли, что американской науке (а следовательно, и общественной системе) брошен вызов.
Идея мирного соревнования, к которому давно призывал Советский Союз, получила новый стимул. Дальнейшие события уже принадлежат истории. Конгресс принял законы, по которым были выделены средства на бесплатное обучение и поощрительные стипендии, а также тысячам молодых людей из семей среднего и низкого достатка предоставлены кредиты на оплату образования в вузах.
Сейчас администрация Рейгана пытается повернуть историю вспять – к догагаринской эре. Двери американских высших учебных заведений снова закрылись для сотен тысяч молодых людей, особенно представителей негритянского населения и выходцев из Латинской Америки. Гонка вооружений, оцениваемая гигантской суммой в 1,6 триллиона долларов, отметает возможность мирного соревнования в области просвещения и образования.
В Советском Союзе высшие учебные заведения открыты для молодых людей, представляющих национальные меньшинства, многие из которых до Октябрьской революции даже не имели своей письменности. Они пользуются в социалистическом обществе определенными привилегиями, в частности преимущественным правом поступления в различные учебные заведения.
В Академгородке я посетил школу-интернат для учащихся, проявивших особые способности в математике, физике и химии. Несколько слов о характере такой школы. Учащиеся отбираются в школу на олимпиадах (какое прекрасное название выбрано для соревнований в знаниях по естественным наукам!). Такие олимпиады проводятся в масштабах школы, района, области, края, республики, а затем и всего Советского Союза. В школе-интернате в Академгородке обучаются 550 школьников 26 различных национальностей в возрасте от 14 до 17 лет. Примерно 70 процентов из них прибыли из небольших городов и поселков Сибири, Дальнего Востока, Средней Азии. Школьники находятся на полном пансионе, а занятия с ними ведут видные ученые.
Когда я вошел в класс, ребята писали контрольную работу по физике. Несмотря на то что это был последний день занятий перед каникулами, школьники работали сосредоточенно.
Сопровождавший меня 34-летний Владимир Харитонов – заместитель директора школы – не увидел в этом ничего необычного. Владимир сам когда-то сидел здесь за партой. Уроженец Красноярска, сибиряк, он был в составе первой группы школьников, отобранных для школы-интерната. Затем поступил в Новосибирский университет, после окончания которого работает в школе. Харитонов показал мне вопросы, предложенные учащимся. Я своим глазам не поверил – вопросы были на уровне американских университетских экзаменов. Каждый школьник мог выбрать вопрос. Преподаватель обходил класс, подсаживаясь то к одному, то к другому ученику, и тот шепотом объяснял ему логику ответа. Это скорее напоминало непринужденную беседу, чем контрольную работу.
Мне захотелось поговорить с ребятами. Харитонов не возражал. Он пригласил на беседу тех, кто уже закончил работу.
Первой была Таня Куприянова – девушка 16 лет.
– Что же вы получили за контрольную работу? – спросил я. Она расплылась в улыбке, и я понял, что этот вопрос можно было и не задавать – конечно же, пять.
Таня приехала из небольшого поселка в Якутской Автономной Советской Социалистической Республике, на Крайнем Севере, где зимой температура 50 градусов ниже нуля считается нормальной. С сильной, стройной фигурой, Таня внешне была поразительно похожа на эскимосов с Аляски и даже на коренных жителей Америки – индейцев. И все-таки во всем остальном она была очень русской. По-русски она говорила безупречно. Конечно, она столь же безупречно владела своим родным языком – якутским.
– Расскажите, пожалуйста, о себе, о вашей семье, – попросил я Таню. – Как вы попали сюда? Каковы ваши планы на будущее?
– Мои родители работают в совхозе. В семье семеро детей. Я самая младшая.
Таня рассказала мне также о своих успехах на математической олимпиаде в ее родном крае, о приеме в школу-интернат, о своем увлечении антропологией.
– Мне хочется изучать историю древних народов, особенно моего родного якутского, а также историю американских индейцев. Существует научная гипотеза, что индейцы переселились в Америку из Азии. Возможно, мы, якуты, одного с ними происхождения.
– Знаете ли вы что-нибудь о сегодняшней жизни американских индейцев? – спросил я.
– Знаю, что их жизнь в вашей стране нельзя назвать счастливой.
Она замолчала, озабоченная тем, не обидела ли меня. И с облегчением вздохнула, когда я кивнул ей в знак согласия.
– Ваша страна так богата, и все-таки вы так плохо относитесь к индейцам, – добавила Таня.
– А как относятся к вашему народу в СССР? – спросил я.
– Вы сами можете убедиться, что как и ко всем остальным. До революции у нас не было даже своей письменности. А теперь в Якутии создан филиал Сибирского отделения Академии наук СССР. И я сама надеюсь когда-нибудь работать в нем.
Второй контрольную работу закончила пятнадцатилетняя Вера Новикова с Камчатки – одного из самых отдаленных районов Советского Союза. Блондинка, с характерными славянскими чертами, Вера горела нетерпением поговорить со мной по-английски. Она говорила, спотыкаясь; с сильным русским акцентом, опуская артикли, временами переходила на свой родной язык. Однако в целом она успешно выполнила это упражнение в английском языке и безусловно заслужила высший балл за решительность.
– Я приехала сюда после победы на нашей олимпиаде, – начала она рассказывать о себе. – В первые дни мне было одиноко. Даже хотелось вернуться домой на Камчатку. Теперь я рада, что тогда выдержала. Мне здесь очень, очень, очень…
Вера пыталась найти нужное английское слово. «Нравится», – подсказал я ей. Ее детское лицо озарилось радостью.
– Нравится, очень нравится, – повторила она. – Не только потому, что у нас хорошие учителя, а потому, что наши учителя – прекрасные люди. Я могу доверить им все, посоветоваться о чем угодно.
Вера не собирается поступать в Новосибирский университет. Она призналась мне, что хочет стать хирургом.
– Но ведь вы учитесь в математической школе. Будете ли вы готовы к экзаменам в медицинский? – спросил я.
– Мне всегда помогут, – ответила Вера, посмотрев на Харитонова.
– Да, наша главная задача – помочь учащимся найти свое место в жизни, – сказал он.
БЕСЕДА С МАТЕМАТИКАМИ
Самыми интересными часто оказываются незапланированные встречи. Впрочем, встреча с видным молодым математиком Гончаровым была намечена, и она состоялась. Но вот то, что было дальше… Высокий, крепкого сложения блондин с добрым лицом, Гончаров сразу располагал к себе. Он предложил мне пройти в аудиторию и при этом загадочно улыбнулся. Там меня ждал сюрприз – около пятидесяти человек, в основном молодых мужчин. Собрались вокруг стола, на котором стоял огромный электрический кофейник, чашки с блюдцами и вазы с печеньем. Атмосфера была самой непринужденной. Я вопросительно взглянул на Гончарова.
– Это наши традиционные посиделки, – объяснил он. – Время от времени мы собираемся, чтобы обменяться мнениями по разным вопросам. – Он представил меня известному математику Ершову. Пошептавшись с Гончаровым, Ершов обратился ко мне:
– Если не возражаете, мы зададим вам несколько вопросов.
– А я думал, что вопросы – это по моей части, – сказал я. На эти слова присутствовавшие отреагировали добродушным смехом.
– Мы постараемся ответить на все ваши вопросы, но, пожалуйста, давайте начнем с наших.
Слово «пожалуйста» в русском языке исключает возможность отказаться от предложения. На меня смотрело множество глаз. Аудитория быстро заполнялась: все, кто узнавал, что здесь происходит встреча с американцем, спешили сюда. На всех без исключения лицах я читал ту же глубокую озабоченность, какую заметил в людях еще на КамАЗе. Наша встреча проходила в то время, когда у русских было больше оснований задавать вопросы американцам. Угроза ядерной войны, исходящая от США, – это проблема посложнее самых сложных математических уравнений.
Охватит ли американский народ ядерное безумие? – этот вопрос, слышанный мною не раз, опять поставил меня в тупик. Мог ли я отвечать за весь американский народ? Мог ли сказать больше того, что верю в свой народ, в его здравый рассудок, гуманность и миролюбие.
Не знаю, удалось ли мне убедить своих собеседников. Я с облегчением вздохнул, когда наступил мой черед задавать вопросы.
– К сожалению, у меня нет возможности побеседовать с каждым из вас в отдельности, поэтому я буду обращаться ко всем.
Я почувствовал, что ученые предвкушают удовольствие от беседы. Я задал первый вопрос, касающийся их практической деятельности.
– Какой процент на математическом факультете Новосибирского университета составляют женщины?
– Примерно 50 процентов, – последовал ответ.
Известно, что в американских университетах на математических факультетах крайне мало женщин.
– А каков этот показатель среди преподавателей?
– Женщины-преподаватели составляют примерно одну треть.
– Тогда почему же их так мало на нашей встрече? – спросил я.
– Потому что теоретической математикой, а именно это наша специальность, женщины занимаются редко.
– Что ждет студентов-математиков Новосибирского университета после окончания учебы?
– Безусловно, каждый из выпускников получит работу по специальности, – ответили мне, – но какая именно это будет работа, зависит от его способностей, уровня квалификации и потребностей страны. Одни станут преподавателями математики или научными работниками (при этом относительно немногие – математиками-теоретиками), другие будут заняты непосредственно в сфере производства.
– Это, вероятно, в какой-то мере продиктовано решениями XXVI съезда КПСС, в которых подчеркивается необходимость ликвидировать разрыв между практикой и теорией в науке? – предположил я.
– В той отрасли науки, которой мы занимаемся, дело обстоит значительно сложнее, здесь теория связана с практикой опосредованно, – ответили мне.
– А что вы скажете по поводу чрезмерной учебной нагрузки советских студентов? – спросил я.
– Возможности сокращения шестидневной учебной недели в настоящее время изучаются.
Следующий вопрос не был непосредственно связан с профессией моих собеседников. Он касался главной цели советского общества – воспитания нового советского человека. Не секрет, что и в социалистическом обществе существует мещанское отношение к жизни, хотя формы его проявления здесь иные, чем в капиталистических странах. На эту тему хотел высказаться каждый, но суть высказываний сводилась к следующему:
– Наша страна идет вперед семимильными шагами: всего за несколько десятилетий мы проделали путь, который смело можно назвать феноменальным. Однако развитие проходило неравномерно. У нас ликвидирована эксплуатация человека человеком и национальное угнетение. Это наши исторические завоевания. Труднее всего преобразовать человеческие отношения, но социализм обязан решить и эту проблему. В этой области нам предстоит сделать еще очень много. Мы ведем борьбу против мещанства, но, вероятно, недостаточно активно.
– А что вы можете сказать о заблуждениях некоторых советских людей относительно жизни на Западе, и особенно так называемого «изобилия» в США?
– Эти заблуждения скорее московские, чем новосибирские, – запальчиво ответил один молодой человек. Остальные, по-видимому, были согласны с ним.
– Наверное, это потому, что Москва ближе к США, – смеясь, парировал другой. Меня тут же спросили, а что я сам-то думаю по этому поводу.
– Ну и ну! – воскликнул я, делая вид, что возмущен. – Это же исключительно ваша проблема, а вы хотите переложить ее на мои плечи.
Эти слова были встречены дружным смехом.
– Ладно, попробую, – продолжил я. – Начнем с главного, пусть и хорошо знакомого: в отличие от моей страны у вас отсутствуют эксплуатация, безработица, расизм, национальное угнетение, широкомасштабная организованная преступность, а вместе с этим и неуверенность в сегодняшнем дне, страх за день завтрашний. К сожалению, значение этих завоеваний социализма иногда ускользает от вашего внимания – ведь ни вы сами, ни большая часть современных советских людей никогда не испытывали на себе «блага» капитализма. Поэтому они порой и подвержены влиянию критериев системы «свободного предпринимательства».
– А как насчет уровня жизни, – прервал меня один из молодых людей, – не станете же вы утверждать, что у вас он ниже?
– Вы не первый, кто задает мне этот вопрос. Казалось бы, стоит лишь сравнить уровни зарплаты, и все становится на свои места. Даже пособие по безработице, с вашей точки зрения, может показаться достаточным, чтобы не впадать в безнадежную нищету. Но в том-то и дело, что это с вашей точки зрения. Сто долларов вам кажется суммой значительной, если у нас, например, колготки стоят доллар, а у вас обходятся намного дороже. Но это магия цифр. Да, вроде бы даже пособие безработного с точки зрения вашего представления о возможностях доллара кажется весьма приличным, но ваше представление базируется на ваших ценах, на ваших условиях жизни. Некоторые из вас думают, что на доллар можно купить больше, чем на рубль. Но этим долларом еще надо заплатить за жилье, за учебу детей, за лечение в больнице, за транспорт. И тогда становится ясным, что доллар вовсе не такой уж всемогущий, как кажется некоторым иностранцам. Вы сколько платите за поездку в городском автобусе? 5 копеек. А мы, ньюйоркцы, – 90 центов. Вот эти центы и складываются в значительную сумму, которую надо выложить за квартиру, страховку, транспорт. Кстати, о пособиях по безработице – их получают далеко не все нуждающиеся. И появляются целые категории бедности: «бедный», «очень бедный», «безнадежно бедный». К примеру, для последней категории годовой доход на семью из трех-четырех человек оценивается примерно в 5 тысяч долларов. Для рядового советского человека сумма немалая. Для американца – нищенская. Учтите, что американцу из пяти тысяч придется три-четыре тысячи отдать на оплату жилья. А жилье это скверное, на окраине города.
– А автомобиль у такого «безнадежно бедного» есть?
– Вероятно. Без автомобиля в Америке трудно. Общественный транспорт развит плохо. В некоторых городах его вообще нет. Без машины не найдешь работы. Для советского человека такое кажется странным – «безнадежно бедный» и автомобиль, но это потому, что он плохо представляет подлинные условия существования в Америке. У США совсем другое прошлое, чем у России. Вы перенесли первую мировую войну, войну гражданскую, опустошительную отечественную. Ничего подобного у нас не было. Ничего не мешало нашей индустрии в ее бурном росте. Даже во время войны. В результате простейший автомобиль стал предметом ширпотреба. Он доступен многим. Точнее – был доступен. Сейчас заметная часть населения не может себе позволить приобрести новый автомобиль. А многим безработным вообще не по карману собственные колеса. Автомобиль не показатель уровня жизни в США. Доступно ли американцу другое, такое, чем располагаете вы, советские люди, вот в чем вопрос. И там, в Америке, и здесь, в СССР, меня часто спрашивают: где лучше жить – у вас или у нас?
Всегда отвечаю одинаково: все зависит от того, что вы хотите от жизни. Если вы считаете, что лучшая жизнь у того, кто имеет больше автомобилей, больше товаров, – одно дело. Но теперь все больше американцев знают, что это не самое главное. У многих из них есть автомобиль, но нет счастливой жизни.
– А что понимать под счастливой жизнью для американца?
– Думаю, что надо говорить о качестве жизни. Именно – качестве. Жизнь, как любое явление, имеет свое качество, то есть совокупность всех позитивных и негативных сторон. Я уверен, качество жизни советского человека выше качества жизни американца. В чем? Пускай далеко не у каждой советской семьи есть автомобиль и в ваших магазинах меньше товаров, чем в наших. Но в отличие от американцев советский человек не испытывает страха перед будущим. Он знает, что государство обязано дать ему образование, что государство не сегодня, так завтра обеспечит его жильем. Конституция гарантирует ему и получение работы. И это не декларация. Поэтому-то я не встречал у вас на перекрестках ничего не делающих молодых людей. Никаких подобных обязательств американское государство по отношению к своим гражданам на себя не берет.
Не уверенный в будущем трудовой американец теперь скорее отложит доллар на черный день – а вдруг выгонят с работы? – чем истратит его на дорогостоящую поездку на курорт. То, что достигнуто было за последние пятьдесят лет, мы стали терять все больше и больше. Вы от прежней своей необеспеченности, несмотря на все трудности, неуклонно движетесь вверх, все более совершенствуя жизнь, мы же в благополучии теряем одну позицию за другой.
Когда я закончил, по рядам прошел ропот. Послышались возгласы одобрения. Потом со своего места встала стройная застенчивая молодая женщина.
– Знаете, в чем наша беда? – сказала она. – Мы считаем все завоеванные у нас в стране бесценные права человека вполне естественным и закономерным явлением, чем-то обыденным, о чем и говорить-то не стоит.
РАЗГОВОР С ИЗВЕСТНЫМ УЧЕНЫМ
Молодежь и ядерная физика неразрывно связаны друг с другом. В этом убежден академик Александр Скринский – директор Института ядерной физики Сибирского отделения Академии наук СССР. Скринскому, конечно, виднее. Сейчас ему 45 лет, а членом-корреспондентом Академии наук СССР он стал в 32. Говорят, что это самый молодой ученый, когда-либо удостоенный такой чести. Внешне Скринский ничем не примечателен. Таких немало найдешь в московской толпе. Но когда Скринский начинает рассказывать о своем институте, он преображается. Несмотря на скромный вид, тихий голос, сдержанность, в Скринском чувствуется сильная личность, человек, в котором беззаветная преданность науке сочетается с ревностным стремлением как можно лучше послужить своему народу.
– В нашей области знаний молодые ученые занимают ведущее положение. В отличие от общественных наук и медицины, где зрелость приходит с жизненным опытом, в математике и физике способности проявляются рано – к 25 годам. Замечено, что позднее они уже не проявятся, хотя, конечно, бывают и исключения. Надо также учесть, что поколение математиков, к которому я принадлежу, в своей работе более тесно, чем какое-либо другое, связано с практической сферой – экспериментальной и производственной.
Скринский принадлежит к тому поколению, на котором сказались последствия второй мировой войны. Хотя сам он не воевал (когда закончилась война, ему было 9 лет), он помнит о лишениях тех лет. Годы учебы в школе и университете пришлись на тяжелое время восстановления страны, когда советский народ, собрав все силы, залечивал военные раны. Годы учебы совпали и с временем «холодной войны», развязанной на том безумном и злобном основании, что якобы народ, спасший человечество от фашизма, стремившийся возродить свою страну из пепла, угрожал безопасности США.
