Текст книги "Богоборец (СИ)"

Автор книги: Матвей Курилкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 18 страниц)

Так сказал мне мой наставник. И с тех пор я еще яростнее, еще ожесточеннее борюсь со скверной, где только ее ни увижу. Я уничтожаю слуг нечистого, я вычищаю по мере сил скверну, которая прорастает в людях. Нечистый силен. Для нас, для людей силен, и многие соблазняются его силой. Делом жизни моей я считаю уничтожение скверны, и делом жизни каждого кто в этом храме, и каждого, в этом городе и в этой стране, и в других пределах!

Я несовершенен. Я нечист. Да-да, люди, я недостаточно чист даже для того, чтобы бог наш попирал мое лицо, но я каждый день делаю маленький шаг, чтобы очиститься. Мне отвратительна мысль о той грязи, что во мне еще осталась, и я всеми силами стремлюсь избавиться от нее. И я знаю, что каждый из вас поступает так же. Наше несовершенство мешает нам, мы совершаем ошибки. Порой мы забываем о необходимости блюсти чистоту, и падаем в грязь, но нужно каждый день, каждую минуту стремиться исправить свои ошибки. Очиститься. Жаль, что не все следуют моему примеру. Есть и такие, кто вовсе отвергает чистоту. И это непростительный грех. Ошибиться может каждый, но не сознательно отвергать бога. Такие не заслуживают прощения. Такие не заслуживают жизни. И очень важно вычищать тех, кто порочит своим существованием весь человеческий род, ведь по поступкам одного, судят о многих. Мы должны показать нашего бога, что все, кто его отверг – отвергнуты нами. Мы должны уладить его слух их криками, и мольбами о пощаде, только тогда мы сможем заслужить прощение за тех, кто своим грехом бросил тень на всех нас.

Толпа, увлеченная проповедью, смотрела только на оратора. Поэтому никто не заметил, как из ризницы вывели совсем молодого юношу, почти мальчишку. Он был обнажен, если не считать тяжелых кандалов, сковывающих руки и ноги. Монахи грубо толкнули грешника к алтарю, а когда он споткнулся, растянувшись у подножия жертвенника, грубо вздернули на ноги и швырнули на камень. Парень двигается с трудом. Тело как будто истощено, на коже видны язвы, некоторые из них кровоточат. Ничего, эта кровь мёртвого чистого бога не оскорбляет. Не уверен, что он что-то соображает от боли. Я заметил, как по лицу де Айяла скользнула тщательно скрываемая тень недовольства. Перестарались монахи. Вид врага должен вызывать ненависть, а не жалость. Кому-то после проповеди не поздоровится. Ах да, если у меня все получится, им будет не до этого.

Сегодня грешнику снова напомнят, что такое боль, попытаются очистить плоть и душу. Каждый следующий день будет для него все более ярким, пока, наконец, очищенная душа и тело не воспарит в высь, чтобы соединиться с богом – такова официальная версия происходящего. Говорят, когда практику публичного очищения только ввели в прошлом году, монахи иногда ошибались и жертва умирала раньше запланированного. Полагаю, им это не нравилось – кому будет приятно упустить крохи силы, отпустить пленника в посмертия раньше, чем он отдаст всю энергию? Теперь представители церкви чистоты редко ошибаются, и уж если берутся за какую-то работу, делают ее со всем прилежанием. И каждая служба – настоящее театральное представление. Это престижно и к тому же очень увлекательно – чужие мучения многим кажутся любопытным и поучительным зрелищем.

Речь пречистого Мигеля де Айялы подходит к концу. Ритуал очищения вот-вот начнется. Огромная электрическая лампа уже опускается на толстых тросах к самому алтарю. На свою беду юный грешник именно в этот момент приходит в себя – только для того, чтобы увидеть опускающуюся к самому лицу гигантскую полусферу. Интересно, сколько раз ему доводилось видеть подобные ритуалы со стороны? С того места, где я стою, не увидеть лица жертвы, но по его позе понятно – он знает, что произойдет дальше. Где-то внутри стеклянной полусферы начнет разгораться яркая точка. Сначала едва заметная взгляду, она будет становиться все ярче, все сильнее. Свет станет таким сильным, что даже со стороны станет трудно на него смотреть. Было бы и вовсе невозможно, если бы не пречистый Мигель де Айяла. Святой подвижник настолько близок к богу, что свет не приносит ему вреда, наоборот, он придаст ему еще немного сил, сделает еще чуть сильнее. И не так сильно будет жечь обычных людей. Возможно, когда проповедник напитается этой силой света, силой чистоты, он щедро поделится ею с одним случайным человеком из толпы.

Лампа продолжает опускаться, все присутствующие в храме жадно глядят на происходящее, в ожидании, когда начнет вершиться чудо. Только я не слежу за представлением. Я даже глаза закрыл, в попытке найти, заметить, почувствовать хоть какую-то зацепку. Мне нужен, необходим какой-то изъян. Пусть крохотный, пусть совсем незаметный, но изъян, а уж я смогу им воспользоваться. Я не вижу, как люди в едином порыве наклонились вперед, боясь упустить хоть одну деталь представления. Даже те, кто стоит в атриуме. Даже сам Мигель де Айяла, который, конечно, сотни раз участвовал в ритуалах, жадно подался вперед, ближе, боясь упустить хоть каплю силы, что вот-вот польется из электрического солнца.

Я двигаюсь вслед за толпой, но глаза мои закрыты. Я все еще не нашел того, что ищу. Механизмы совершают последний рывок и фонарь, чуть провалившись, занимает свое место. Вот оно! Толстая, многотонная линза очень надежна, как и тросы, к которым она прикреплена. Здесь всё пропитано чистотой, и мне трудно оперировать своим даром. Однако любой материал со временем устает. Эта линза уже старая. Каждый день она загорается на несколько часов, чтобы вычистить скверну из очередного грешника. Каждый день лампа опускается к алтарю, с небольшим рывком в конце. От сильного нагрева в стекле неизменно появляются крохотные, незаметные никаким взглядом трещины. Они почти никак не влияют на прочность стекла. Накапливаются одна за другой, чуть-чуть увеличиваются, сливаются между собой. А рывки тросов еще немного увеличивают то, что не закончил нагрев. Ничего удивительного, что однажды, трещинки соединяются между собой, и внешне совершенно целая линза становится чуть менее надежной. Мне этого достаточно. Сквозь прикрытые веки сочится красноватый свет – тонкая кожа не в силах отсечь тот поток, что сейчас изливается на прихожан. Становится будто чуть-чуть теплее. Это ложное ощущение – слишком далеко до эпицентра. Но вот там, возле лампы, и особенно внутри нее, температура действительно высока. Газ расширяется, ищет выход… и находит. Хлопок… Даже не хлопок, настоящий взрыв! На секунду лампа вспыхивает в сотни раз ярче, даже сквозь закрытые веки я ослеплен. Тем, кто смотрел на ритуал пришлось гораздо хуже, но мне наплевать. Главное, что вой жертвы, все сильнее нараставший последние несколько секунд резко оборвался. Тело, нашпигованное десятками тысяч осколков, не может кричать.

Зато начинают кричать другие. Только тогда я рискую приоткрыть глаза – и едва сдерживаю ругательство. Пречистый Мигель де Айяла стоит посреди брызжущей кровью и воплями толпы совершенно невредимый. Сквозь растерянность на лице его проступает брезгливость пополам с разочарованием. Да, он не ожидал такого финала. Ритуал очищения сорван, чуда не произошло. Люди не получат подтверждения веры, а сам Мигель де Айяла не сможет пополнить силы жизнью очередной жертвы. Товарищи пречистого будут недовольны. Да и я недоволен – надеялся на другой результат! Мигель де Айяла цел и невредим. Ни один осколок не коснулся не то что кожи, даже одежды пречистого! Вся мощь взрыва оказалась направлена на тех, кто был ближе всего – отступника и палача. От несчастного грешника мало что осталось. До первых рядов паствы долетела меньшая часть осколков, но многие в крови, катаются по полу, воя от боли и разбрызгивая кровь. Пречистый даже не запачкал свои белые одежды.

Ладно, это не важно. Главное, я выполнил заказ, и несчастный больше не будет мучиться. Надеюсь, Конрут будет доволен, а не возненавидит меня за убийство сына.

Первый шок проходит, и прихожанами начинает овладевать страх. Люди не понимают, что произошло, но видят кровь и слышат крики. Люди начинают бежать, все разом, самые напуганные расталкивают соседей, пытаясь пробраться к выходу. Начинается давка. Я слыша, как где-то за спиной пречистый пытается успокоить толпу, но сейчас их не остановило бы даже божество, приди ему идея явиться в храм. Ворота распахиваются, и толпа выплескивается на ступени храма. Я иду вместе со всеми, не пытаясь выбраться на простор. Необходимо выбраться за ограду храма, пока чистые не пришли в себя.

Покинуть храмовый двор удалось без труда – с такой-то толпой! Если и пытался кто-то остановить паникующих, это было незаметно. А вот потом стало сложнее. Люди, выбравшись из тесного дворика, начали разбегаться в разные стороны, а навстречу уже стекались жандармы. Пока поодиночке, но можно было не сомневаться – скоро их тут станет больше, чем гражданских. Днем было бы проще – любая паника привлекает народ, так что уже сейчас помимо карабинеров сюда спешили бы любопытствующие. Достаточно было бы укрыться на пару секунд где-нибудь в подворотне, и вот, я уже не один из нарушителей порядка, а простой обыватель, совершенно неинтересный представителям власти. Впрочем, я и без того должен справиться. Пробегая мимо переулка, я юркнул за угол и сменил образ. Фосфорный калека исчез.

Глава 23

В этот раз, для разнообразия, нацепил личину аристократа. У меня даже документ подходящий есть. Один из тех новых паспортов с фотокарточкой, на имя доминуса Растуса из рода Авдикий. Это не прихоть, просто меньше вероятность, что меня захотят остановить, скажем, жандармы. Или что станут слишком серьёзно проверять. Переодевался в том уже знакомом переулке. Заодно посматривал, как там дела на площади. А там всё было по плану. Народ разбегался из церкви, кое-где мелькали белые рясы монахов. Остро захотелось вернуться и попытаться всё-таки добить этого де Айялу. Ещё и приставку к имени взял, как у северных народов. Это нынче у всех чистых так, видимо, чтобы подчеркнуть своё привилегированное положение. Монахов и так всех зовут доминусами, как аристократов, но им этого мало. Нужно же как-то показать, что они ещё выше по статусу, тем более теперь, когда репутация вроде как пошатнулась.

Разумеется, я не позволил себе такую слабость. Нет, подозреваю, рано или поздно нам с Мигелем придётся схлестнуться. И довольно скоро. Даже я, со своей не слишком развитой чувствительностью, почувствовал, какая от него исходит мощь. Так сильно меня не пробирало даже рядом с иерархами. Только убивать его я буду на своих условиях, а не сейчас, когда все козыри на стороне чистых. И, пожалуй, мне стоит поторопиться, не то я рискую всё же встретиться с ним раньше времени. Фигура в ослепительно чистых одеждах приковала к себе взгляд. На фоне разом лишившегося всего освещения храма, де Айяла как будто светился, каждое его движение было ярким и чётким. Вот он остановился, обвёл взглядом прилегающее пространство. На секунду мне показалось, что его взгляд остановился на мне. Вряд ли он видел меня, но что-то почувствовал – это точно, потому что решительно двинулся в мою сторону, одновременно раздавая указания кому-то рядом с собой.

Паника, между тем, уже выплеснулась за пределы храмовой площади. Жандармов пока не видно, но, уверен, скоро появятся. Нет, сейчас эта встреча будет для меня лишней. Я успокоил окончательно дыхание, и не торопясь, двинулся прочь из переулка.

После заката прошло меньше часа, но уже темно – даже фонари не спасают. Как и договаривались с «подельниками», направился к месту, где меня ждёт Кера. После заката резко похолодало. В свете газовых фонарей мостовая чуть поблескивала от влаги – это туман, еще не растоптанный множеством ног, покрыл холодные по ночному времени камни. Шаги мои гулким эхом отдавались от стен домов. Забавно. Ближе к центру города никогда не бывает так тихо, но здесь – рабочий район, и люди предпочитают ночью спать. Однако очень скоро тишина была нарушена. Сначала шумно стало на параллельной улице – какие-то крики, чьи-то команды. Нетрудно догадаться, что происходит – чистые спохватились, и теперь пытаются переловить всех, кто разбежался из храма. Ну и заодно вообще всех, кто попадётся под руку.

Нужно отдать должное чистым – поиск развёртывался гораздо быстрее, чем я удалялся от места преступления. Как им такое удалось организовать – решительно непонятно. Когда мне навстречу попалась группа из чистого монаха и пятёрки жандармов, едва удалось сдержать удивление. В самом деле, как они так быстро? Неужели придумали какой-то способ связи?

На меня, конечно, обратили внимание. Не то чтобы я сильно выделялся, просто прохожих, кроме меня, на улице не было.

– Доброй ночи, доминус. Простите за беспокойство, не могли бы вы предъявить документы? – спросил меня лейтенант. Не монах, вот что удивительно. Последний молчал, но смотрел очень внимательно и даже, показалось, принюхивался.

– А что случилось? – слегка недовольно ответил я, доставая паспорт.

– Несколько минут назад в храме чистоты Трастевере, что на площади с фонтаном, случилось ужасное преступление, – ответил лейтенант. – Мы ищем злоумышленников. Кто-то воспользовался манном, чтобы разрушить храмовый алтарь и убить прихожан, доминус Растус.

– И вы подозреваете меня? – возмутился я.

– Он использовал манн недавно, – проскрипел монах.

– Да, использовал! – пожалуй, пора возмущаться. – Что с того? Это запрещено? Я постоянно использую свою способность!

– Не могли бы вы пройти с нами, доминус Растус? – жандармы начали расходиться по сторонам, перекрывая мне отход, а монах поднёс ко рту какое-то устройство или амулет, и что-то туда зашептал. Точно связь есть.

– Я не желаю менять свои планы только из-за того, что меня заподозрили в какой-то ерунде! – я начал заводиться. – На каком основании меня арестовывают⁈ Только оттого, что я недавно использовал манн⁈

– Доминус Растус, мы вас не арестовываем, – вежливо ответил лейтенант. – Лишь просим пройти с нами, мастеру – дознавателю, дабы выяснить все обстоятельства. Если вы не имеете отношения к происшествию, мы постараемся компенсировать потерянное время и нарушенные планы, и уж точно принесём свои глубочайшие извинения, однако, прошу, не отказывайтесь. Мы обязаны вас подозревать, это наша работа. К тому же проверка не займёт много времени. У чистых братьев есть специально обученные специалисты, которые могут почувствовать, причастны ли вы к преступлению.

Я задумался идти с ними, или нет. Очень интересно было посмотреть на этих специалистов. Каким образом он собирается выяснять мою причастность? Прочитает особенности дара? Или почувствует ложь? Может, почует, был ли я в церкви?

С другой стороны, это опасно. Уходить сейчас проще, пока вокруг не так много врагов. Хотя… – я краем глаза заметил, как жандармы перемигиваются между собой и дают какой-то знак. Взгляд одного из синемундирников метнулся в конец улицы. Похоже, очень скоро здесь появится подмога.

– Хорошо, я пойду с вами. Но имейте ввиду, компенсацию я потребовать не постесняюсь. Я не нищий, которому нужны подачки, но такое поведение должно быть наказано!

Будем, получается, гнуть свою линию. Я – мелкий аристократ из рода, испытывающего сложные времена. Ради «компенсации» даже готов поступиться своими принципами.

На лице жандарма отразилось облегчение и понимание. Лейтенант, кажется, даже расслабился немного, поняв, что перед ним пустышка, все мысли которого о том, как бы свести концы с концами. Нынче среди аристократов таких много. Впрочем, и раньше такое было не редкость – вот хоть нас с родителями взять. Я вдруг понял, что мне этот синемундирник нравится. Откуда они такие сообразительные? И ведёт себя достойно – вежливо, но твёрдо. Пожалуй, мне было бы даже жаль его убивать, если бы пришлось.

Меня повели обратно, к церкви. Нехорошо. Встреча с де Айялой сейчас была бы очень некстати. Сомнения в том, правильно ли я поступаю, пришлось подавить на корню. Раз уже решил – значит иду. Информация о новых способностях чистых лишней не будет и стоит риска.

В саму церковь возвращаться не потребовалось. Прошло меньше часа с тех пор, как я устроил переполох в храме, а на площади уже развёрнуто что-то вроде штаба. Несколько столов, за которыми опрашивают отловленных пострадавших монахи. Видимо, те самые, специально обученные. Монахов вообще много, как и жандармов – последних нагнали больше пятидесяти только сюда, для охраны, и ещё неизвестно сколько бродит по окрестностям, отлавливая подозреваемых. Де Айялы не видно. Интересно, где он? Бросился искать убийцу, или ему просто не слишком интересны результаты расследования?

Перед мастерами – дознавателями в белых одеждах образовалась очередь, на всех её не хватает. Мне в ней стоять не пришлось – провели без очереди. И даже перед другими доминусами, отчего те пришли в ярость и начали громко возмущаться. Идиоты. Значит, меня всё-таки подозревают. Ну что ж, посмотрим, как они будут меня проверять. Вырваться отсюда, в случае чего, я смогу. Правда, жертв будет много.

– Доминус Растус, я ещё раз должен сказать, что вас ни в чём не обвиняют. Вас подозревают в той же мере, как и прочих присутствующих. Это лишь проверка. Ещё раз приношу свои извинения за доставленные неудобства.

Надо же, какой говорливый монах – дознаватель. Обычно они предпочитают молчать или отдавать приказы.

– Вы лжёте, – ответил я. – Если бы меня подозревали в той же мере, как и прочих, я бы сейчас стоял в той же очереди, что и вон те доминусы, – я кивнул головой на продолжавших возмущаться несправедливостью аристократов. Был среди них и тот, которого я постарался запомнить. Голос я не понижал, так что мои слова были услышаны. Кажется, до них дошло – вон как притихли!

– Доминус Растус, это лишь следствие того, что вы недавно использовали свой манн, – ответил чистый. – Вы не могли бы поделиться для чего, и какого эффекта ожидали?

– Прямо здесь? При всех? Вы издеваетесь?

Чистый терпеливо вздохнул:

– Хорошо, мы можем обойтись и без этого. Дайте мне свою руку.

– Сначала скажите, что собираетесь делать.

– Лишь проверю ваши слова. Для начала я попробую выяснить, есть ли на вас кровь чистых братьев. На том, кто убивает последователей чистоты, остаются следы.

«И много в этот раз чистых убили? – подумал я. – Врёшь, монах». В слух говорить не стал. Я ведь утверждаю, что меня не было на месте происшествия, так что не могу знать, были ли там убитые чистые или нет.

Я взял его за руку. Хрен с тобой, золотая рыбка. Хочешь что-то почувствовать? Пожалуйста. Только это ведь в обе стороны работает, и я тоже постараюсь понять, что он там проверяет. Чистый, глядя мне в глаза начал задавать вопросы о том, как я провёл последние несколько часов, но тут же прервал сам себя.

– Доминус Растус, я не вижу на вас печати чистоты! – в голосе звучало удивление и недоверие.

– Понятия не имею, что это такое, – честно признался я.

– Доминус Растус, вы не приносили клятву чистому богу?

– Нет, не приносил.

– Как это возможно?

– А что не так? – удивился я. – Насколько я помню, в республике до последнего времени было запрещено поклоняться иным богам, кроме чистого, но не было обязательно поклоняться ему. Я где-то нарушил правила?

– Вы правда не являетесь последователем чистоты? – чистый с трудом сдерживал отвращение. – Вы не любите чистого бога?

– Не являюсь, – кивнул я. – Я никак не отношусь к чистому богу. Я не могу его любить или не любить.

Ну, почти не соврал. Теперь, когда он мёртв, мне на него наплевать.

– Омерзительно! Вы… неблагонадёжный! Грязный еретик!

– Неблагонадёжные кварталы ликвидированы за отсутствием тех, кто должен там жить. Об этом было объявлено в газетах, – пожал я плечами. – Еретиком я не являюсь, поскольку не проповедую иных религий. Что вы от меня хотите! Грязным – тем более, поскольку я сегодня мылся.

– Я хочу, чтобы вас не было, – прошипел монах, с отвращением отталкивая мою руку, за которую до сих пор держался. – Я не могу прочесть ваше прошлое, соответственно, не могу определить вашу причастность к происшествию, как и не причастность. Вы будете задержаны до выяснения обстоятельств иными методами. Жандармы! Этого… – он явно хотел сказать что-то оскорбительное, – доминуса препроводить в тюрьму. Он подозревается в нападении на храм, но требуется дополнительное расследование традиционными методами.

Вот тут я прокололся. Тот тип, которого я отыгрывал, должен был начать возмущаться, орать и топать ногами, требовать компенсации и уважительного отношения к доминусу, однако я так обрадовался тому, что услышал, что вышел из образа. Слава богам, на это никто не обратил внимания.

– Как скажете, – хмыкнул я, всё ещё переживая удовлетворение от услышанного. Это же как повезло! Да, они могут определить, применял ли я манн, но больше – ничего! Их хвалёные дознаватели ничего не могут про меня узнать, потому что я никогда не клялся их богу, ни разу не проходил никаких обрядов. Я не принадлежу их религии. У чистых надо мной нет власти!

Безусловно, можно обойтись и традиционными методами, о которых говорил чистый дознаватель. Если меня обыщут и допросят, подозрения только усилятся. Хотя какой там усилятся. В сумке у меня на плече лежит комплект обносок, в котором я был в церкви, кое-какая косметика. Достаточно опросить всех присутствующих, чтобы найти прихожанина, которого так и не нашли – кто-то да видел, кто-то да запомнил. А потом сравнить описание с этой одеждой. Однако всё это не важно. И тюрьма меня не пугает – дождусь, когда немного успокоятся, и уйду. Организовать нормальное расследование не так просто, как посадить нескольких идиотов со способностью читать прошлое.

Но как они изменились! Раньше никто и не подумал бы отправлять меня в тюрьму. Просто отправили бы на алтарь к чистому и выбили признание. А то и вовсе не стали бы искать виновного. Слишком осторожно действуют, и это не очень хорошо. Прежние чистые просто уничтожили бы всех прихожан, находившихся в церкви и, возможно, ещё тех, кто просто проходил поблизости, и даже не стали бы заморачиваться с расследованием. А теперь даже такого, как я, «грязного еретика», всего лишь отправляют за решётку «до выяснения».

В тюрьму меня доставили с комфортом, на локомобиле. Это удачно – если Кера и Доменико не найдут меня на оговорённом месте встречи, могут что-нибудь натворить в попытках выяснить мою судьбу. Впрочем, Кера же чувствует, что со мной всё в порядке, так что должна, если что, удержать брата от необдуманных действий. Но в любом случае хорошо бы поторопиться. Не стоит заставлять родных и близких нервничать лишний раз.

Камеру мне предоставили удобную, даже, наверное, повышенной комфортности. По крайней мере отхожее место находилось в углу, за занавеской, и это было не ведро какое-нибудь, а вполне приличный унитаз. Койка, опять же! Не просто доски, а железная кровать, как в больнице, ещё и какой-то матрас сверху брошен. Настоящий номер люкс, ничего не скажешь. Дверь тоже, к слову, надёжная – железная, с решёткой на уровне лица. Запирается на надёжный металлический засов снаружи. Такую только тараном выбьешь. Ну, или если локомобилем дёрнуть. Относились крайне уважительно. Не обыскивали, спросили только, есть ли оружие, и, когда я показал револьвер, попросили отдать патроны. Ну просто сказочный сервис!

– Железные решётки мне не клетка, и каменные стены не тюрьма, – пробормотал я, сосредоточившись на двери, как только шаги конвоиров за стеной стихли. В жандармерии по ночному времени было пустовато. Те, кто меня сюда привёл, отправились обратно к месту происшествия, а здесь встречал сонный охранник и больше я официальных лиц не заметил.

Жаль, что я не вижу ни петель, ни засова. Из-за этого приходится работать немного грубо… надеюсь, здесь нет дежурного чистого с чувствительностью к манну. Впрочем, я стараюсь как можно точнее локализовать воздействие – полагаю, в этом случае почувствовать мои проклятия сложнее. Вообще, после возвращения из Тартара, мне стало гораздо проще пользоваться своими способностями. Намного проще. Как будто улучшился контроль, или, может быть, у меня добавилось сил. Раньше мне приходилось напрягаться, чтобы проклясть, а теперь приходится наоборот, контролировать себя, чтобы случайно не испортить жизнь тому, кому я не желаю ничего плохого. Например, однажды, Гавриле пришлось месяц выводить язву с языка, когда я во время какого-то спора ляпнул «типун тебе на язык».

Дверь долго сопротивляться воздействию не смогла. Посчитав, что с неё хватит, я осторожно толкнул её, и тут же сдавленно чертыхнулся. Петли лопнули одновременно, так что полотно начало проворачиваться вокруг засова, толкая меня в ноги нижней частью. Засов, впрочем, тоже долго не выдержал такого издевательства, и отломился. Пришлось, пыхтя и скрипя зубами медленно опускать стальную дуру на пол, чтобы не загреметь. Всё равно, конечно, нашумел. Подождал немного, когда кто-нибудь явится на шум, но так и не дождался. Ну, будем надеяться, это из-за того, что мне повезло, а не потому что охранник собирает отряд, чтобы успокоить беглеца.