Текст книги "Сбежавшая невеста. Особая магия дроу (СИ)"

Автор книги: Мартиша Риш

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 8 страниц)

Глава 19

***

Эльтем (Анна-Мари)

Река стелется молоком, будто бы пролил его кто из кувшина. Тот берег не виден, его окутала дымка и дышится мне так легко в объятиях любимого мужчины. Он нежно обнимает меня за талию, вместе мы подходим к самой кромке обрыва. Где-то там, под этим белым туманом, спряталась настоящая река, я слышу, как она бьется о каменистый берег. Удары волн словно удары сердца – "тум-тум".

– Прямо под обрывом острые камни, а дальше река.

– Можно будет сходить искупаться, сиятельный?

– Нет, – качает головой герцог, – Течение быстрее оленя. Если с берега бросить вниз деревяшку, то она поплывет быстрее, чем скачущий по берегу конь.

Его щетина колет мне щеку, а дыхание обжигает самую душу. И кажется, что весь мир повис в этой завесе тумана, что

оплел

наши ноги и даже души. Позади нас выступает серая громада моего замка. Я невольно вспоминаю рассказ бабушки о том, как именно этот замок был ею куплен, как выбрала она себе управляющего, деда моего Чезаро. Тот был беден словно мышонок, но честен. На мальчишку рядом с ним и вовсе было страшно смотреть, ребрышки все проступали под короткой не по размеру, рубашкой. Все, что и осталось у них – только титул, да помятые старинные шпаги.

Бабушка их пожалела, приютила в замке, сделала деда Чезаро своим наместником. Обратилась к королю, чтоб никто и никогда не смел выгнать семью Борджа из ее замка. Борджа – звучит красиво и гордо. Так и остались они в этих землях. Кто знает, если б не бабушка, может, и не существовало бы никакого Чезаро? Антонио был совсем слаб, погиб бы мальчишкой в придорожном трактире, а, может, и сейчас бы драил чужие сапоги за медяк, кто знает. Но точно бы не было у него такого сына, как мой любимый. Спасибо, что бабушка тогда помогла герцогам Борджа, сделала столько для этой семьи.

Чезаро прижал меня еще теснее к груди, отвел прядь волос от моей щеки, прошептал в самую душу.

– Я люблю тебя, очень сильно люблю. Прости за все, что должно случиться.

Молчит, ни слова не проронит, будто боится разрушить хрупкую негу этого утра над рекой. И вот-вот грянет рассвет нового дня, опадет туманная дымка, я стану думать, как поступить, как правильно все рассчитать, чтобы мы были счастливы долго-долго.

Грохот сапог нарушил тишину. Борджа не спешит меня отпустить, перебирает золотые бусинки слитков на моей шее, словно хочет зачаровать их. На что только? На любовь или счастье? Тихий шёпот его молитвы неразличим. Молодой герцог Борджа молится, а не колдует. Зябкая тревога ложится печатью на сердце, дрожь спускается в руки. И мне чудится, что я никогда не смогу дотянуться до своего дара. Что той клетке, которая его держит, так и не суждено никогда распахнуться. Глупый страх, я точно знаю, что так не бывает. Каждая эльтем вынуждена принять свою судьбу, когда станет готова ее нести. Вот только какой моя будет? И сердце трепещет в груди. Чезаро спустил руку на мою талию, сдвинулся в сторону, мы стоим у небольшого, но острого камня, словно у особенной метки на берегу.

– Ты здесь, мой сын, урождённый герцог Борджа? – из туманного сумрака вышел Антонио. Гордый, величественный, статный, его камзол расшит камнями и позолотой. И, кажется, ничего не осталось в нем от того мальчишки со впалым животом, который чистил сапоги при таверне за медяк. Чистил, стыдясь своего титула и даже имени.

– Я пришел, отец, чтобы выполнить то, что назначено.

В голосе любимого мне слышится тень насмешки. Насмешки надо мной, над кем же еще? И я сильней стискиваю его пальцы в своей ладони. Боюсь, но сама не знаю, чего. Туфли чуть скользят по траве, я вытянулась в струну, словно пытаюсь угадать свою собственную судьбу. Позади нас обрыв, кто знает, что может произойти? Нет, не смерти я так боюсь и не боли, а предательства.

Антонио улыбается мне лучезарно, в его глазах отражается, что я уже приговорена. Кем? Им самим? Неужели, Чезаро не вступится за меня?

– Делай то, что велит тебе доблесть, сын, – кивает головой Антонио.

Чезаро подхватил меня на руки. Я до сих пор не могу поверить, что вот-вот закончится моя жизнь. Нет, не жизнь, а любовь. Просто порой это одно и тоже. И мир вдруг стал удивительно сер, поблекла трава, а туман уже не кажется мне чудесным и белым. Мокрая дымка, прикрывающая реку и стены замка. Да и руки свои Чезаро сжал слишком сильно, уверена, на коже останутся синяки.

Небесные глаза любимого вдруг стали серыми, как небо над головой, совсем перестали лучиться. В них отражается морось и дым пепелища. Я до последней секунды не верю, что все закончится плохо. И дар грохнул внутри о прутья клетки, что норовила его сдержать. Грохнул, но не прорвался.

– Честь велит поступить мне именно так.

Герцог провел пальцем по моим губам, запечатал их, чтоб я не могла и не смела просить о пощаде. Короткий разворот плеч. Я вишу на его руках над пропастью каменистого оврага. Вишу на руках у любимого! У того, кто шептал мне столько ласковых слов. И он разжал руки, а я полетела вниз. Дар в последний раз ударил о прутья клетки, та рухнула, рассыпалась на обломки. И я с невиданной силой смогла оттолкнуться от берега при помощи своего дара. Жаль, летать я все равно не могу. Падаю вниз! Прорываюсь сквозь клочья тумана. Что подо мной? Каменный берег или река?

Ледяная вода приняла в объятия, на миг мне почудилось, будто я умерла. Платье мешает, тянет ко дну, завязки мехового жилета путают руки. Длинные ленты теперь стали похожи на змей. Течение то тянет ко дну, то закручивает в водовороте, вновь выталкивает наверх, и нет никаких сил справиться с ним. Каждый вдох напоминает бесценный эликсир, чудо. Только бы воды мне не нахлебаться! И я бьюсь, взываю к своему дару, отталкиваюсь от воды, только чтобы выбраться на поверхность.

Синее небо теперь отравлено, оно слишком похоже на глаза того, кто предал меня. Ненавижу! И только в этом чувстве нахожу спасение для себя, все сильней пытаюсь вынырнуть . Напрасно, меня кружит в новом водовороте, оттаскивает от берега и, кажется, спасения нет. Измок жилет, мех стал невыносимо тяжелым, Чезаро знал, что на меня нужно надеть, чтобы наверняка утонул его цветок папоротника! Если долетит до воды, а не разобьется о камни! Ненавижу! Магией срываю с себя жилет, он тонет вместе с золотыми бусами с моей шеи. Больше нет никакой связи между мной и надменным герцогом.

Зачем только бабушка спасала эту семью? Зачем!? Тот, кого сами боги выкинули на обочину при таверне, тот там и должен был сгинуть! Не случайно то было.

Ненавижу! И рыбой бьюсь, борюсь с течением, вода в ответ ударяет меня о берега, словно норовит вытряхнуть из меня всю неразумность, все порывы моего глупого сердца. Зря! Любовь и так разбилась, пока я летела с берега вниз, преданная, униженная, обречённая на лютую смерть. И, кажется, нет сил держаться за жизнь, нет в ней смысла, раз нет той великой любви, в которую я поверила. Но ненависть сильнее, она вынуждает меня биться, хвататься за ветки, мимо которых меня проносит течение.

Следующий поворот реки выкинул меня на берег. Раз, и трава подо мной! Я лежу на ней всем своим телом, кашляю и плююсь отвратительной водой со вкусом и запахом тины. Вот только силы, чтоб встать и идти, нет. Хочется так и остаться на берегу под яркими лучами рассвета. Платье изорвано вдрызг, кожа приобрела тот цвет, который с гордостью носят дроу, смуглый, хорошо, что не серый, как я опасалась. А волосы, наоборот, побелели и вдруг отросли. Если б в них еще не запуталась тина реки!

Я – дроу, я сильная, я должна справиться, выбраться, найти место, чтобы отлежаться. Прийти в себя. Мне нужно-то всего несколько дней после раскрытия моего дара.

Зато потом я разнесу логово ненавистного управляющего по щепкам. Не будет в этом мире больше семьи Борджа. Сожгу ко всем чертям все их вещи, все то, что они обрели и присвоили по милости моей бабушки! Начну, пожалуй, с кресел, обитых крокодиловой кожей. Тех самых, которые прибрал в свой дом Чезаро! Опозорю их обоих на площади, сброшу с берега все их крохотное семейство!

– Ненавижу! – кричу я во весь голос.

В кустах скрипнула дверь. Быть такого не может! Я зажала ладонью рот. Нельзя никому верить. Если только кто-нибудь узнает во мне эльтем – догадается отдать меня в руки Борджа даже из лучших чувств, и меня точно убьют. Еще целую неделю я буду слаба словно кутенок. Не будет во мне никаких сил, чтоб отбиться. И магии во мне нет, вся ушла на то, чтобы прорвалась клетка дара, да на то, чтоб выжить и уцелеть.

Какими-то последними крохами магии, той, что осталась, я скидываю с себя долгожданный оборот. Кожа вновь становится фарфорово-белой, волосы утрачивают великолепный оттенок, становятся заметно короче.

Старик раздвигает кусты, подходит ко мне, отодвигает со лба непослушные мокрые волосы. Над лицом повисает кристалл на длинной тесемке. Кто этот старик? Колдун, маг?

– Сама спрыгнула, али помог кто? Смотри, правду я различу быстро.

– Меня сбросил с обрыва Чезаро! Ненавижу его, – выплевываю я чистую правду в лицо чужака, – Опозорил, обесчестил и выкинул.

– Ох! – кристалл мгновенно исчезает в руках старика.

– Помогите мне, – шепчу я, – Отплачу.

– Платить тебе нечем. А помочь – помогу, – вздыхает старик, – Мне Борджа тоже малость задолжали. Так что, считай, что попала в надёжные руки. Встать-то сможешь?

– Я постараюсь.

Слабое тело, так не похожее на мое, отказывается подчиняться. Даже поднять голову невыносимо трудно. Старик подставляет плечо, я с большим трудом на него опираюсь, встаю кое-как. Слезы душат сердце, текут по щекам. Утром у меня было все, а теперь только пепел надежд и мечтаний.

Мы идем, а чудится, что не движемся с места. Всего десяток метров, вот он крохотный дом, скорее землянка, утопленная в острых камнях. Даже крыши не видно, ее застелил мох.

– Не бойся, я тебя не обижу.

Вновь скрипнула дверь. Старик усадил меня на постель, в его берлоге густо пахнет травами, дымком от печи и сушеными грибами. Становится так уютно, будто бы я вернулась домой, будто бы я в Бездне.

– Я сейчас колдунью позову, чтобы помогла тебе, значит, раздеться. Не плачь только.

– Я не могу. Я действительно его полюбила. Понимаете?

– Все бывает. Но порой нужно просто забыть.

Глаза закрываются, тело бьет дрожь, я откидываюсь на мягкое лоскутное покрывало. Сразу становится хорошо. И только голоса старика и женщины немного мешают.

– То истинная любовь. Не выжить ей. Такая любовь только великой ненавистью обернуться может. Девочка одарена, я чую это. И дар у нее странный, но очень уж сильный. Ты только представь, каких дел она может здесь натворить? Ведь все рухнет.

– Сделай что-нибудь, – шепчет старик, – Помоги. Не виновата она, что с нею так обошлись.

– Помочь? Только если... – замешкалась женщина. Ее мягкий голос баюкает. Веки становятся тяжелее.

– Говори, что нужно. Спаси девчонку, жалко мне ее. Совсем как моя дочка она. Та такой же была, помнишь?

– Я заберу твою ношу. Спрячу, укрою, она все забудет. И великую свою любовь тоже. Есть у нее кто из родни?

– Нет никого, я в город ходил, спрашивал. Одинокая, гордая, да честная очень.

– Вот и хорошо, значит, и горевать некому будет.

Очнулась я от гудка машины. Та пронеслась прямо рядом со мной.

– Девушка? Вам лучше? – кареглазый брюнет держит меня за плечо. В его глазах сверкают странные искры, а сами глаза спрятались за стеклышками.

– Вы дракон?

– Я врач скорой помощи. Вас сбила машина. Как вас зовут? Сколько вам лет?

– Анна. Не знаю. Голова очень болит.

– Сейчас мы проедем в больницу. Лежите, я помогу.

Мягкая улыбка, странная одежда, мужчина заботится обо мне. Жаль только я совсем не помню кто я, откуда. И почему платье на мне такое короткое, что видно колени. Может, я…? Нет, только бы не это!

– Беременны?

– Что? Я? Нет. Я не помню.

Глава 20

Чезаро

Кто бы знал, каких усилий мне стоило дождаться окончания обеда. Отец расщедрился, слуги неспешно подают все новые и новые блюда. Я стараюсь поддерживать беседу, обсуждаю с отцом урожай зерна, планирую новое хранилище. Оно должно встать позади замка, опереться на те каменные столбы, которые, словно грибы, выросли на нашем поле. Зачем они, как оказались там? И камни-то тесаные, выходит, не просто так их там кто-то поставил.

– Зачаруешь несколько оберегов от крыс, горностая и норки, чтобы ни одна тварь земная не подобралась к нашим зернам. Ну и от воров тоже нужно будет что-то придумать.

– Да, отец, ты совершенно прав, – отвечаю я с четкостью ученого попугая.

К тому времени, как воздвигнут стены хранилища, я уже буду не здесь. Возможно, и вовсе стану носить на руках свою отяжелевшую от сладкого бремени Анну-Мари. Брак с ней мы заключим в каком-нибудь маленьком храме, том, что скрыт от всех глаз в лесу. Кругом станут шептаться деревья – могучие дубы, благословляя шорохом зеленой листвы наше с любимой счастье. И пусть провалится сквозь землю отец со всеми его представлениями о чести и долге! Осталось ждать совсем немного. Конь посёдлан, ожидает меня в конюшнях. Подтяни подпругу, вставь ногу в стремя и всё – ты волен как ветер. Клендик никогда меня не предаст. Грифона я усажу на плечо, а что касается феникса… Он еще слишком слаб, чтоб лететь самому. Только недавно обернулся обратно в цыплёнка из пепла, перьев на крыльях и то почти нет. За пазуху не засунешь, прожжёт куртку дотла. Значит, повезу его в глиняном горшке. Оберну горлышко несколько раз, да приторочу как следует к своему седлу. Из вещей ничего брать не стану. Только золото, драгоценные камни, да несколько книг. Все должно поместиться в седельной сумке. А нет, значит книги придётся оставить.

Анну-Мари я посажу в седло перед собой. Клендик не должен противиться этому, сколько раз он вывозил раненых с поля боя подобным образом? Много, точно не один раз. Он, как только почует слабого седока. сразу же идёт смирно, боится навредить человеку. Умный конь, вредный.

– Абрикосы следует начать сушить уже сейчас. Ни к чему откладывать на потом.

– Они еще не дозрели, отец, – пытаюсь воспротивиться я этой глупости. Каждый год мы собираем абрикосы чересчур рано, потом их невозможно есть. Небогатый урожай превращается в большую глупость, напрасную трату всех сил.

– Дозреют, пока разложим на холстине. Немного твоего дара и все удастся как нельзя лучше. Теперь, когда речь зашла о твоей свадьбе, сынок, ты должен особо стараться набить погреба потуже. Твоя будущая жена не должна ни в чем нуждаться, пока не подарит наследника.

– Да, разумеется.

Девицу мне жаль. Приедет на свадьбу, а жених исчез вместе с простой сельской девкой. Такое оскорбление аристократке пережить будет сложно, если она вообще его переживет. Я стиснул в руках извитую рукоять вилки, так, что едва не согнул. Девушку жаль, но как поступить мне иначе? А все равно тошно. Вилка чуть изогнулась под действием моих пальцев, все приборы в замке отлиты из серебра, отец опасается встретиться с оборотнем или вампиром. Откуда бы им взяться на наших землях? Не представляю. Или же отцу попросту нравится скупать самые дорогие приборы у купцов? Вот и посуда – прозрачный на свет фарфор, по которому разбросан в кажущемся беспорядке узор из цветов. Те шевелятся, тянутся к золотому ободку будто бы к настоящему солнцу. Навеки вечные зачарованные прекрасные маргаритки, так похожие на ту девушку, которая сейчас дожидается меня под обрывом, кутаясь в мягкий мех жилета, что я ей подарил.

Да только что толку в ней, в этой посуде, во всей навязанной роскоши замка, если счастья тут нет? Никогда не услышишь веселых голосов, смеха, шуток, слуги и те ведут себя тихо, словно мыши, в угоду отцу.

Отец пригубил бокал взвара, едва сморщился, да, абрикосы в этом году, похоже, совсем еще не дозрели, вот и взвар получился по вкусу похожим на уксус. Слуга подал хозяину отдельную емкость с мёдом, напоминающую по виду хрустальный бокал. Но старший герцог с достоинством ее отодвинул, похоже, собирается давиться кислым взваром вот так попросту. Упертый старик! Что ж, надеюсь, меня его причуды больше никогда не коснуться.

Я отодвинул надтреснутую тарелку с легким салатом, таким же безвкусным, как вся моя жизнь в этом замке. Отец вопросительно поднял бровь.

– Я не слишком люблю взвар, да и пора приступать к делу. Абрикосы не могут ждать той поры, когда станут сыпаться на землю по собственной воле, – озвучил я извечный страх герцога.

– Твоя правда, сын, но я бы повременил неделю-другу прежде чем их собирать.

– И все же проверить стоит, ведь вы мне так доверяете, папа.

Я поклонился и вышел в расцвеченный многими витражами коридор. Да, случись какая атака, замок и дня не продержится. Столько стекла вставить в стены мог только Антонио. Хватит с меня называть его отцом даже в мыслях своих. Надеюсь, что замок этот я больше никогда не увижу. Достаточно с меня правил эльтем. Столько лет она сюда не заглядывала, может, и совсем никогда не вернётся, так зачем верить в нее словно в богиню? Каждый сам для себя решает, как ему жить.

Грохочут удары об пол моих сапог, звук растекается эхом. Слуги торопливо раскрыли двери во двор, Клендик стоит уже здесь, конь посёдлан. Куда ехать сначала? В свой дом? Собрать вещи? А если заметит кто? Если отцу донесут? Нет уж, для начала я заберу Анну. А уж потом быстро соберу все свои богатства, грифона, феникса, да то золото с камнями, что сохранил. Жаль мебели, стен, приборов. Но ничего не поделать, все с собой не забрать. Ничего, обживусь на новом месте, будет у меня новый дом еще лучше, чем старый.

Нога оперлась о стремя, птицей я взлетел в седло. Вот тропка, вон виднеется впереди обрыв. И две фигуры на нем? Эти два недоумка, что – оставили Анну одну? Прямо там на склоне обрыва? Я сильнее толкнул коня шпорой, тот подыграл спиной в ответ, пригрозил, что может и сбросить за такую-то несправедливость.

Как ехать? Напрямик или кружною дорогой? Смотрит отец мне в спину или же нет? Может, отправил следом за мной кого-то из слуг, чтоб приглядели за его несмышленым сыном? Или как там меня величает отец?

Надежнее кругом, через абрикосовый сад. Конь охотно сменил тропу, спешит, торопится, часто перебирает копытами, боится споткнуться, все же здесь скользко немного после туманной дымки , что была на рассвете. И все же мы довольно быстро вышли на берег, почти под обрыв. Течение реки быстрое, шумное, в нем мне всегда слышится шепот и удары копыт, будто где-то на нас уже движется вражеская конница, это их амуниция так громко звенит.

Конюх меня заметил, поспешил спуститься с холма. В его руках я вижу только обрывок синего платья. Растревоженное лицо, лютый страх в полных боли глазах. Нет, ничего плохого не могло случиться. Или лопнула сеть? Но я же сам ее проверял, не могла упасть мимо девица! Сколько раз я ночью полено бросал точно так же как Анну? И попадал, каждый раз попадал точно в центр натянутой сетки. Я тряхнул головой. Ничего не могло с ней случиться! Парень, должно быть, так шутит, решил меня попугать

– Где она? Где моя Анна?

– Ее нет.

– То есть как нет?

Я поднял конюха за воротник рубашки одной рукой, ударил о седло, конь подо мной захрипел, шарахнулся в сторону.

– П-пролетела мимо.

– То есть как пролетела?!

– Как птица, руки раскинула и прямо в реку. Мы пытались проверить, но только клок платья нашли. Нет ее больше, должно быть, водяной утащил.

Я словно омертвел внутри, нет, конюх не шутит. Ее действительно просто нет. Нет той, ради которой хотелось жить, совершать подвиги, молиться богам, возводить стены нашего дома, обзаводиться детьми. Моей Анны-Мари больше не существует.

Конь ржет, зовет кого-то, а может, просто почуял запах дикого зверя. Вот только мне все равно. Я вернулся в замок, к отцу. Если нет в мире Анны, так зачем биться с судьбой?

– Ты вернулся так быстро, сын? Ну так что, ждать нам богатого урожая?

Отец встретил меня у порога. Ждал, точно ждал, догадывался о том, что я мог попытаться спасти свой цветок папоротника, цветок всей моей жизни. И я смотрю в стальные глаза того, по чьей воле я лишился всего.

– Ждать можно. Да только абрикосов будет не много. Тля опутала ветки, да и летом был град. Это не над нашим ли полем пшеницы вьется дымок? Погляди вдаль.

Отец изменился в лице, я оживил все его страхи.

– То, кажется, облако над холмом.

– Надо бы съездить, да поглядеть. Сядь в седло, прокатись, ты давно не ездил верхом, папа.

– Я боюсь упасть с лошади до того дня, как мой род получит свое продолжение через тебя. Хочу быть уверен, что жизнь идет своим чередом.

– Я не женюсь никогда.

– Тогда на этой девице женюсь я! Запала хватит. И ты обретешь не жену, а мачеху.

– Пусть. Воля твоя.

Я направился в сторону дома. Всюду круговерть голосов, счастливые лица горожан, нарядные чепчики. Я смотрю по сторонам и пытаюсь различить среди них Анну. Хоть умом и понимаю, что ее больше нет. Да только сердце упорно чует другое.

______

Конец первой книги