Текст книги "Сбежавшая невеста. Особая магия дроу (СИ)"

Автор книги: Мартиша Риш

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 8 страниц)

Глава 16

***

Анна

Так и не ответил, готов ли он перенести свадьбу или же нет. И что делать, мне совсем не понятно. Я то и дело пытаюсь дотянуться до своего дара, проверить, крепка ли клетка, которая его держит, готова ли моя магия излиться наружу, обрести формы заклинаний. Но отщипнуть от него получается только искорку, и та совершенно слаба и бесполезна. Кроме как платье зашить, разжечь свечной фитилек или наложить заплатку при помощи нее – ничего не удастся. И все больше жжёт в груди нехорошее, опасное чувство, нет, скорее предчувствие.

Неужели Чезаро мой? Тот, кого послали мне сами боги. И он вот-вот исчезнет из моей жизни, уйдет навсегда к другой. Она станет женой, а я? Я могу остаться никем, цветком папоротника, женщиной для любви. И тогда мне придется всю свою жизнь с герцогом опускать голову, держаться скромно, не иметь возможности показать себя ту, настоящую. И даже после того, как дар раскроется, мне так и придется жить под личиной селянки, травницы, той, с кем не принято считаться. И терпеть измены Чезаро с другой, пускай не частые, но они точно будут. Чезаро станет дарить свою ласку жене хотя бы для продления их знатнейшего рода, которым так гордится любимый.

Или же я изберу другой путь, обрету дар и войду в этот город как подобает эльтем – гордо, высоко подняв свою голову, сверкая магией, что так долго томилась во мне, войду хозяйкой земель, замка, всего этого мира, его хранительницей от прорывов нечисти, от самого зла.

Антонио и Чезаро придется признать мою власть. Да только... Вдруг уже будет поздно? Если любимый мой женится, я, как эльтем, ничего не смогу с этим сделать.

Дроу безмерно жестоки и безмерно справедливы. Нельзя красть чужого мужа, как бы сильно ты его не любила. И соперницу свою я убить не смогу. Не овдоветь через это герцогу.

Одно то, что рука моя не поднимется просто так оборвать чужую жизнь, а другое – в Бездне со мной перестанут считаться, пойдут слухи и пересуды, я опозорю свой клан. Да и как можно воспринимать всерьез ту, что не справилась со своими чувствами, пошла у них на поводу?

Может, открыться, может, сказать Чезаро, кто я есть на самом деле? Слишком опасно. Как только Антонио узнает обо всем, он меня уничтожит, чтобы навечно завладеть этими землями, замком и всем остальным. Не так редко наместник убивает хозяина. Чезаро может легко проболтаться не со зла, а по глупости. Сначала нужно обрести дар, и только потом говорить о себе всю правду. Да и не поверит мне герцог. Он же не знает ничего о том, что дроу могут принимать оборот, иметь два совершенно разных обличья.

Плохо то, что как только откроется дар, я несколько долгих дней буду слаба. Не в силах буду с постели подняться, не смогу ничем защитить себя. И где мне быть эти дни? Здесь оставаться будет опасно. Вернуться в хижину, в мой крошечный дом? Еще того хуже! И я чувствую себя словно в ловушке из невидимых цепей, где каждый шаг смертелен, опасен и выхода вроде бы нет, кругом острые пики, несчастья и боль. Но должен же быть выход?

Неслышно в комнату вошла горничная, принесла несколько полотенец, сласти и крохотный букет роз. Пухлыми руками женщина устроила его в металлической вазе.

– Простите, вы не знаете здесь лихих людей? – спросила я глупость.

Женщина чуть не подпрыгнула, ваза заскользила по гладкой поверхности комода, немного плеснулась вода. Горничная поспешила смахнуть эти капли передником, а ко мне даже не повернулась. Стоит, молчит, будто бы задумалась о своем.

– Вам зачем, молодая хозяйка?

Я невольно тронула бусы на своей шее, встряхнула надоевшие мне пшеничные волосы. Скорей бы обрести настоящую ипостась.

– Там, в моем доме, много чего осталось. Вот думаю, не надо ли кому?

– Так чего проще? Вы же с кем-то общались? Раздайте им все свое добро. Хозяин, правда, не велел выпускать вас из дому. Но вы напишите записку, а я все передам. Если нужно, то и прочитаю. Только скажите, кому что причитается из ваших богатств. Лихие-то люди вам зачем? – женщина обернулась, оправила фартук.

– Мне бы нужно, чтоб все украли. Там не все дозволенное.

– Еще скажите, что хотите, чтоб дом ваш спалили? Я же знаю, да и хозяину так сказала, за вами дурных слухов не идет, чистая вы, словно дух лесной. Не воровка, не колдунья, не... как бы сказать, не шальная женщина, в общем.

– А он спрашивал?

– Нет, я сама рассказала, что знаю. Так что у вас там, в хижине?

– Письма, – солгала я, – Любовные. Мне жених мой писал перед тем, как бросил.

– Все бывает, но видеть их хозяину и вправду не надо. Просить, чтоб забрали?

– Там ещё в сундуках кое-что есть. Много там всего, если честно. Хозяйка меня очень любила, много что с собой в дорогу дала.

– Жили-то вы не богато, – горничная недоверчиво качает чепчиком, сверлит меня внимательным взглядом, – По закону ли взято было то добро?

– Там клейма есть с моим именем. На задней стороне каждой вещички. Я не хочу, чтобы Чезаро обо всем этом узнал.

– Может, мне отдадите? Клейма-то стереть можно, – вдруг задумалась женщина, – Если песком или напильником как следует потереть. У моей племянницы скоро свадьба, как раз подарочек сделаю. И живет она далеко. Хозяин точно ничего лишнего не узнает. Вы подумайте, да скажите, пока дом ваш другие не обнесли.

Я задумалась. Может, рискнуть еще больше? Крупно так рискнуть. Терять мне все одно нечего. Да и серебряные монеты порой творят чудеса.

– У вашей племянницы, случаем, комнатки в доме нет?

– Зачем это вам?

– Я хочу уехать на неделю, помолиться как следует. Чтоб никто мне не мешал.

– Помолиться – дело хорошее. А хозяину мы что скажем? Вы да я? И много ли у вас тех вещей?

– Много. Племянница ваша будет довольна. Хозяину скажем, что я уехала к родне, к дальней тетушке своей.

– Не начудите там? Любовник, может, есть какой? А то я вас, девиц, знаю. Хоть вы и не замечены ни в чем, Анна-Мари.

– Нет у меня любовника. Я спать да молиться буду. Только не нужно, чтобы об этом кто-нибудь знал. А в хижину сходите прямо сегодня, пока другие не добрались. И лошадь с собой возьмите.

– Так много вещей? Я-то баба сильная, со многим справлюсь. Темно уже, – горничная с тоской посмотрела в окно.

– Вы останетесь очень довольны. Условий всего два: чтобы о моем богатстве никто не узнал, и чтобы я смогла уехать погостить к вашей племяннице на недельку.

– Так вы отоспаться или помолиться поедете? Ладно, пустое, – женщина махнула рукой, – К роскоши вы приучены, уж я-то заприметила это, может, что и найдется в хижине-то. Я сегодня ночью схожу, проверю, что смогу унести, то унесу.

– Все уносите. Сразу, чтобы не всплыло в других руках.

– Добро, а вы спите, – шепнула горничная и притворно схватилась за спину, начала причитать, – Ох! Стрельнуло! Агата, мне опять в спину стрельнуло! Беда-беда! Агата! Помоги хозяйке! Агата, я стоять не могу! Мне к знахарке надо. Иначе завтра сама весь дом станешь убирать и пса этого крылатого вычесывать!

Я улыбнулась. Пса! Простые люди часто все подмечают вернее хозяев. Грифон и вправду больше напоминает крылатого пса, чем своего дальнего чистокровного и крылатого родственника.

Скинула с себя халат, забралась на постель, утонула в мягкой перине. Как как странно вновь спать на такой мягкой постели. Привыкла я к своей скромной кроватке, укрытой соломой да жесткой холстиной, через которую нет-нет, да проткнется соломинка. Я подсунула подушку под ухо. Тоже мягкая и в ней почти не чувствуется пера. Не пух великонорки, конечно, но весьма сносно. И руки можно раскинуть в разные стороны.

– Хозяйка?

Молоденькая девица возникла в дверях, переминается с ноги на ногу, ждёт указаний. В Бездне дамам прислуживают только мужчины из тех, что хотят найти себе невесту. Чтобы эльтем могли как следует присмотреться, повыбирать. И все эти юноши родовиты, красивы, я привыкла не замечать их, привыкла, что мне помогают выбрать наряды, когда я дома. И так странно, что за мной здесь станет ухаживать девушка. Разве ей не тяжело это? Такие тонкие руки, а личико очень бледное, кроме того, она явно нервничает. Вдруг в груди поднялась волна ревности, что, если эта юная девушка была с Чезаро или влюблена в него? Отсюда и бледность и это испуганное выражение лица. Да нет же, глупость. Ей и шестнадцати лет нет. Разве мог польститься на такую мой любимый? Конечно же, нет. Только странно, что я вдруг так ревную. Раньше мне казалось, будто бы я совсем лишена этого чувства. А оказывается, просто ревновать мне не к кому было и только.

Проснулась я от ласки Чезаро, от его умелых и нежных прикосновений на своем теле, от мягких как облачка поцелуев.

– Проснулась? Прости, я не хотел тебя разбудить.

– От тебя пахнет ветром.

– Я только вернулся.

А за окном еще даже не брезжит рассвет, где был любимый, что делал? И нет ничего слаще этой страсти, вот только поцелуи герцога пропитаны горечью, слишком сильны, слишком настойчивы, полны какой-то особенной решимости, даже власти. И я охотно покоряюсь ему, получаю особое удовольствие от этого ощущения силы. Мой и только мой, ничто нас не разлучит. Борджа так ласкает меня, так старается угодить, порывисто наступает, и я подаюсь навстречу.

Ни один мужчина никогда бы не посмел быть со мною таким решительным, узнай он о том, кто я есть. Ни дома в Бездне, ни тем более здесь. И скоро все должно измениться, но пока я имею полное право наслаждаться тем, что имею. Наслаждаться этой страстью и нашей любовью. Быть может, мне повезёт, и я получу дочь от нашей любви. Девочки – сокровище бездны, их так мало, они рождаются только от сильного чувства. И я захлебываюсь от невероятного удовольствия, никогда раньше я не испытывала подобного. Не думала даже, что такое возможно. Мы слились вместе будто две стихии: пламя и лед, совсем не похожие, безмерно разные, стремительные и ловкие.

После он устроил меня на своем плече, коснулся щеки губами, заботливо прикрыл одеялом мою наготу.

– Завтра днем мы пойдем прогуляться. Ты видела реку? С обрыва? Он совсем рядом с замком, там очень красиво, – в голосе Чезаро прорывается тревога и боль, должно быть, это место значит для него что-то особенное.

– Конечно, пойдем, я буду рада посмотреть на обрыв.

– Мы поднимемся на него. Обещай ничего не бояться, – притиснул еще сильнее к своей груди, будто защитить меня хочет. Но от кого? Кроме нас в спальне никого нет. Разве что от себя самого. Чезаро вновь поцеловал меня в затылок, пристроил на своем плече.

– Я не стану бояться.

– Поспи еще немного, день будет долгим. И я хоть немного посплю. Встанем, когда рассветет. В утренние часы там особенно хорошо. Туман кутает реку в перину, кажется, будто над рекой разлили молоко от края обрыва и до того берега. Совсем ничего не видно. Поспи, дорогая, – вздохнул любимый.

Легкая фальшь почудилась мне в его голосе. Может статься, герцог приготовил мне там какой-то особый сюрприз?

Глава 17

Чезаро

Отец будто бы и не ждал меня или не надеялся, что я так скоро появлюсь перед его взором Может, не думал, что я решусь после того скандала, который произошел между нами на площади? Плохо же он меня знает! До сих пор считает нерешительным, слабым, слишком юным. В глазах отца я не воин, а всего лишь дерзкий мальчишка, который не имеет права даже мыслить самостоятельно, не то что поступать, а уж против воли отца…

Зал пуст, всюду чаши, наполненные ароматным маслом, фитильки их слабо горят, будто бы нехотя, но все же мерцают. В камине млеет кусок буженины, запечатанный в холст. Под ним едва горят угли и терпкий дымок так и норовит сбежать из камина, пощекотать нос. Отец тихо сидит в своем кресле, камзол уже снят, вместо него на плечи наброшен халат, на ногах домашние мягкие туфли из тонкой кожи, подбитые изнутри мягким мехом. Наместник эльтем воистину богат и всем своим видом выражает то благополучие, которое царит в ее землях. Вот и на блюде перед ним уложены горкой конфеты из мятных листьев, смешанных с апельсиновой цедрой. Довольно вкусные, но пустые внутри. В детстве, я помню, отец меня ими изредка угощал, теперь же я живу только на те средства, которые сам добыл, охраняя границу нашего надела, да порой устраиваясь на службу к самому королю. От отца средств ждать не приходится, даром, что я и словом, и делом служу наделу земель эльтем.

– Ты явился так скоро?

Отец взял конфетку, покрутил ее в пальцах, медленно погрузил в рот. На миг мне почудилось, будто бы это чья-то сахарная голова.

– Нам следует обсудить все то, что случилось. Я так полагаю.

Не просто выдержать взгляд сумеречных глаз усталого мага.

– Тебе следует пасть ниц передо мной и молить о прощении.

– Мне? – я искренне изумился, – Я воин, я сам способен принимать решения. Цветок папоротника может иметь любой аристократ.

Отец дернул бровью, засмеялся, будто бы услышал забавную шутку.

– Любой, но не ты. Пойми, мы служим эльтем. Наш род не должен и не может прерваться. Недопустимы кровные распри. Нельзя плодить бастардов, как ты этого не понимаешь?

– Есть травы, магия, потомства у меня и любимой не будет.

– Любимой, это ты верно подметил. Ты оморочен. Ты мягкотел. И рано или поздно ты пойдёшь на поводу у этой девки. Любая женщина хочет взять на руки свое собственное дитя. Поверь, как бы н были сильны травы, бастарды все равно появятся, – отец щелкнул пальцами, брезгливо сморщился, – это как сорняки – всходят везде, как и чем не поливай, не обрабатывай землю. Нам они не нужны, сын.

– Я понимаю, но...

– Вот и славно. Хоть что-то ты еще способен понять. Ты женишься, обретешь сына, со временем передашь ему власть.

– Я не готов к браку, – отец сделал вид, будто бы и не услышал моих слов.

– А девку необходимо казнить. Она соблазнила тебя, и только боги знают, на что способна подтолкнуть дальше, – отец ухмыльнулся, с хрустом разгрыз очередную конфету, покатал осколки на языке и вперился в меня ледяным взглядом, – Может, ты и вовсе решишь отречься от титула или сбежать?

Внутри я захлебнулся от ярости. Едва смог удержать свой дар, ухватил его в последний момент, чтобы только не прорвался в мои пальцы, не выхлестнул по отцу. Нет, теперь мне его вовсе не жаль. Но он сильный маг, я этим ничего не добьюсь. Расслабленная поза лишь маска. Пожелай он того, эти крохотные конфетки через мгновение превратятся в смертоносные пульсары. Да

и

стать убийцей собственного отца я не могу. Нужно сдержаться, смолчать, убедить отца в том, что я покорен ему. А потом думать.

– Это недопустимо.

– Неотвратимо, ты, должно быть, хотел сказать? Оставишь себе эту грязную девку, я тебя самого изведу. Лишишься всего. Титула, богатств, дома. Коня твоего я прикажу отравить.

Я смотрел на отца и никак не мог поверить в то, что он действительно произнес это. Разве мой папа на такое способен? Тот, кто нянчил меня на руках? Единственный родной человек, что остался у меня в этой жизни. Но разве он не понимает, что приказ не будет исполнен? И мне не важна та плата, которую он назначит.

Я спрячу девицу, каким угодно способом обману отца, соберу свои вещи и уеду из этого проклятого города. Скажу, будто в поход, а сам осяду в других землях, подальше отсюда. И плевать на отца, на волю эльтем, на все остальное.

– Я услышал тебя отец. Анну действительно необходимо казнить.

– Твоими руками. Чтоб вышла наука тебе, чтоб больше не смел тащить в дом всякую дрянь. Так, чтоб я это видел. Насладись этой ночью, так уж и быть. А утром...

– Утром я приведу ее на обрыв и сброшу в реку.

– На рассвете. И будь готов к свадьбе. Она состоится не позже чем через день.

– Мне нужно время, чтоб подготовиться.

– У тебя оно будет – целые сутки. Куда тебе больше? Или ты решил завить волосы? Выбелить лицо? Заказать корсет, чтобы талия была тоньше. Оставь эти штуки для придворных модников и женщин. Тебе не пойдёт, – хохотнул он и махнул рукой в знак того, что я могу и должен уйти.

Я вышел из замка, вдохнул холод ночи. Тишина стоит такая, какая бывает перед грозой. С конюшен доносится звон пряжек, слышно, как кони переступают копытами, грохочут подковами о пол.

Анна! Как же все не вовремя, зачем только она появилась в моей жизни? Сердце воет, требует бежать без оглядки, забыть, оставить позади всю прошлую жизнь. Будто бы она ненастоящая, слеплена из куска глины, полежала на солнце, да рассыпалась в пыль.

Еще вчера утром у меня было все – отец, титул, любимая женщина, невеста. Теперь нет почти ничего. Точней, я буду счастлив, если найду способ спасти самую малость – Анну, спасти для себя. В замке я не останусь. Достаточно с меня власти отца. Нужно уехать, не побояться ни гнева эльтем, ни воли отца. Сбросить с себя титул так, как омертвевшую старую шкуру сбрасывает змея. Нет его для меня больше, приснился. И замка тоже нет, я с тоской обернулся на серый гранит, вгляделся в стрельчатые окна-бойницы. Здесь был мой дом, мое все. Но именно был, теперь я чужак здесь.

Я с достоинством спустился по ступеням, прошел через сад, неторопливо вышел за пределы крепостной стены. По небу мечутся облака, луна норовит прикрыться ими словно кокетка, соблазняет, манит. А у меня в спальне дремлет сейчас красотка, та самая женщина, я уверен, которую я хотел бы видеть своей женой, не просто любимой. Та, которую мне сами боги в руки вручили. Так, может, стоит рискнуть всем? Отказаться от того, что было так дорого ради своего настоящего счастья? Нет, коня я не брошу и не дам его отравить. Грифона, феникса заберу тоже. Слуг распущу. И куплю себе дом в другом месте, где-нибудь поближе к столице.

Я и не заметил, как спустился с холма, на котором расположен наш замок, вдохнул поглубже и вышел на центральную улочку. Город спит, лишь в нескольких окнах словно ночные бабочки бьются огоньки.

Анне я ничего не стану рассказывать, девушка слишком наивна, сболтнет лишнего или не покажет смертельного страха, что еще хуже. Сейчас я загляну в конюшни, позову конюхов. Все вместе мы натянем сеть под обрывом. Где-то там, в скале, были вделаны крючья, я видел их сам лично, когда там резвились крестьянские дети. Анну я столкну вниз с края берега. Она упадёт в рыбацкую сеть, конюхи ее вытянут. Течение там сильное, «плюх» о воду можно и не услышать. Я готов спорить, отец не подойдёт к краю обрыва слишком уж близко.

Остается надеяться только на то, что и Анна не сможет наколдовать что-то, чтоб спасти себя. В любом случае, дара ее на это точно не хватит. Конюхи укроют девицу до вечера у кого-нибудь из своей родни. Аксель, я слышал, жил раньше в пригороде , до того, как стал служит у меня.

А вечером мы уедем с ней вместе, просто покинем город, чтобы больше сюда никогда не вернуться. Осядем в своем собственном доме, я женюсь на девице. И все у нас будет. Титула, дома моего, посуды, всех тех мелочей безумно жаль, но тут ничего не поделать, все мы с собой точно не сумеем забрать.

Я свернул на свою улицу, когда навстречу мне попался чужак. Уж не гость ли это, приглашённый на мою свадьбу? Не тот ли наш сосед, от которого сбежала невеста? Я приосанился, поправил отворот плаща, поздороваться все одно нужно, чтобы не вызвать лишних подозрений. А то и поговорить. Все же не каждый день из-под венца сбегают девицы. Должна тому быть причина.

Глава 18

***

Эльтем (Анна-Мари)

Юная горничная разбудила меня совсем рано, кажется, я и вовсе не успела поспать. Чезаро уже на ногах, мечется из угла в угол, словно зверь, которого заперли в клетку. Сапоги любимого подбиты тонкой полоской замши по верху, да и та совсем растрепалась, местами и вовсе блестит. Совсем скоро мы отправимся в Бездну, там я непременно свожу его в лавки к лучшим нашим поставщикам. Куплю все, что он пожелает. И плащ обязательно новый, подбитый мехом от ворота до самого низа.

Я с легкой улыбкой смотрю на любимого и налюбоваться не могу. Сердце тревожно замирает, стоит только представить его в новых вещах, положенных мужу эльтем по статусу. Да, он непременно станет мне именно мужем. Ну не гаремным же рабом? Нет, слишком гордый, слишком спесивый, да и мне это совсем не нужно – иметь любимого в невольниках. Смешается кровь, у нас родятся дети когда-нибудь, пускай чуточку позже. Чезаро – смакую я на губах имя любимого. Как же он красив! И волосы эти, откинутые назад, светлые, мягкие, шёлковые. Мне до дрожи хочется запустить в них руку и ласкать его, вновь прижаться к неимоверно широкой груди. Провести узкую полоску языком по шее.

– Просыпайся, любимая, нам нужно идти.

Его голубые глаза сияют, в них я вижу отражение своего счастья с капелькой печали на дне. Будто бы он сам себе поверить не может до конца, в то, что любим и любит. Я улыбаюсь, потягиваюсь в постели, одеяло сползает с груди. Теперь и это неважно, все сокровенное мой любимый уже видел. Как счастливы мы были этой ночью, как сладка была нега.

– Я уже встаю.

– День будет долог, – внезапно мрачнеет Чезаро и переводит взгляд на горничную, – Подай хозяйке дома теплое платье и длинные панталоны.

– Но ведь совсем скоро рассветёт и будет тепло.

– И непременно жилет, подбитый мехом. Потуже застегни его на груди. Я не хочу, чтоб мой цветок папоротника простыл так не вовремя.

На меня герцог больше даже не смотрит, устроился за туалетным столиком, пишет кому-то письмо. Жаль, что не мне. Никогда раньше я не ценила любовные письма, не сознавала зачем их хранить. А теперь, пожалуй, была бы рада получить какую-нибудь записку. Всего пару строк о том, как нежно он любит меня.

Горничная кутает меня словно куклу в совершенно новые вещи. Тонкая рубашка, корсаж, длинные, до самого пола, штанишки из шелка, панталонами их даже не назовешь.

– Всю ночь шили вам, – отвечает она на мой немой вопрос.

– Я очень вам благодарна, – киваю в ответ головой я.

Чезаро отрывается от письма, улыбается теплой, домашней улыбкой, черты его лица становятся гладкими, с них уходит привычная хмурость. Так приятно на него просто смотреть, наслаждаться этим мгновением. Вот только в груди зарождается странное чувство, кажется, что мир этот вот-вот рухнет, рассыплется словно хрусталь на колкие части, которые изранят мне душу и сердце. Странное ощущение, пугающее. Я встряхнула головой, чтобы только отделаться от него. Нельзя допускать в голову дурные мысли, тогда плохое не сбудется.

– Любимая, тебе ещё нужно позавтракать, – бархатным голосом произносить Чезаро.

– Когда твоя свадьба?

– Это не должно тебя волновать.

– И все же?

– Скоро, – легко кивает головой герцог.

Улыбка, обращенная ко мне, так и не сходит с его губ. Ко мне ли? Ревность царапает мое сердце. Должно быть, это потому, что я действительно влюблена. Не к чему ревновать, браки, которые совершаются в этом мире между аристократами, только лишь сделки. Всем нужны связи и одаренные дети. Пары подбираются только для этого, невзирая на чувства. Это все равно, что подбирать платок на рынке, прикидывая какой из них подойдет тебе к лицу больше, и какой будет по карману.

Горничная накинула мне на плечи меховой жилет. Простая овчина выделана на редкость достойно, да и вышитый по краю узор на ней удивительный, тонкий, видна работа слабого мага. Над всеми этими новыми прекрасными вещами целую ночь кто-то колдовал, делались они с заботой именно обо мне. И пусть ткани дешевые, пускай кое-где не совсем ровная строчка, да и фасон не очень уж модный, в доме отца я носила совсем другие платья, красивые, дорогие, порой даже роскошные. Но как же приятно, что герцог позаботился обо мне. И не так страшно, что я отвыкла носить корсаж. Все же сельские вещи гораздо удобнее. Вот только каблуки туфелек меня немного смущают, кажутся неустойчивыми.

Горничная только начала завязывать шелковые ленты на меховом жилете, когда из открытого окна послышался женский крик.

– Да что же это такое! Грабят!

– Откуда ты это взяла?!

– Пустите!

– А ну, говори!

Я узнала голос той горничной, что должна была разорить мою лесную лачугу. Сердце ухнуло вниз, пальцы в одно мгновение онемели. Чезаро бросился к окну.

– Что происходит?

Я услышала грубый голос своего жениха. Только это не хватало! Неужели он подумал, что горничная эти вещи где-то украла? Или того хуже, поймет, что я рядом?

– Хозяйка, куда вы?

Я отодвинула девушку, подобралась ближе к окну. Повезет, если с улицы меня не увидят. Должно повезти! Я обязана знать, что там происходит. Вспышка магии вылетела из ладони любимого, крохотный пульсар прорезал темноту набухающего рассвета. Грубая мужская брань чуть обожгла ухо. Это точно он, мой жених. Теперь я в этом абсолютно уверена.

– Что происходит, я вас спрашиваю?

– Дык вот, господин стал вырывать у меня из рук вещи!

Я подобралась к портьере, встала за ней. Горничная трясет моей простыней. Приметная вещица, надо сказать. Верх кремовый, оборка голубая, да еще и вышита она по краю бантами, а в центре каждого цветок. Жених видел эти мои простыни, наверняка видел. От лютого ужаса хочется закрыть глаза и бежать, бежать без оглядки.

– Я позову стражу, – холодно объявляет Чезаро. Одной рукой он трогает меня за кончики пальцев, чуть сжимает их и горячо шепчет, – Не бойся, я с тобой.

– Я только хотел узнать, откуда у нее взялись эти вещи?

– Купила! Что, уже нельзя ничего покупать?

– Говори, где? – слышится рычание жениха. Я чуть подалась вперед, его камзол по краю дымится, похоже, что герцог использовал боевой пульсар, только очень скромных размеров.

– У бродяг, знаете, которые ходят из города в город.

– Где они? Говори!

Мне кажется, что жених вот-вот вцепится в волосы горничной, так он нависает над ней. Как же сильно я его ненавижу!

– Куда ушли?

– Говорили, будто б в Алерсо.

Мужчина отступил. Горничная плотней скрутила все вещи, как-то странно согнулась и шагнула в наш двор.

– Ей можно верить? – бывший жених задрал голову, обратился к Чезаро. Я отступила вглубь комнаты, служанка продолжила затягивать банты на моем жилете. Такой захочешь, сразу не снимешь. Но смотрится он удивительно хорошо.

– В обмане мои слуги ни разу замечены не были. Граф Дартон – это вы?

– Да. Простите, что потревожил ваш утренний сон, герцог. Мне срочно нужно уехать, но завтра я надеюсь вернуться в город.

– Хорошей дороги.

Чезаро наконец обернулся ко мне, знал бы герцог, что видел и общался сейчас с моим женихом! Не представляю, что бы он сделал и предсказать не могу. Предал бы? Но кого? Меня или свою честь? Долг велел бы герцогу поступить именно так, как велит закон – отдать беглянку в законные руки.

– Испугалась? – бархатно-мягко спрашивает он, – Не бойся ничего. Помни, раз уж я взял тебя под защиту, то это навсегда, что бы ни случилось дальше.

– Хорошо.

Нежный поцелуй, тягостно-трепетные прикосновения, я прижимаюсь лицом к его камзолу из грубой ткани и так хочется большего, так хочется утонуть, раствориться в этих объятиях, прижаться к нему всем своим телом, слиться вновь воедино и чтоб больше ничто не тревожило нас. А лучше очутиться не здесь, а вернуться в Бездну.

Мы спустились вниз, стол уже накрыт. Мне подали взбитые сливки и крохотную сдобную булочку. К ним всего одна кружка медового взвара, да и тот без всяких приправ. Лишь только одинокая веточка вишни, да пара ягод барахтается в этом скромном напитке. Впрочем, после жизни в лесу и это деликатес.

– Кушайте как следует, молодая хозяйка, – в комнату вошла горничная с подносом фруктов, та самая, которая несла мои вещи. Ступает на еле-еле, согнувшись, да и лицо со вчерашнего дня значительно побледнело.

– Вам нехорошо?

– Спину как прострелило вчера, так никак и не отпустит. Спасибо за заботу. С такой хозяйкой не пропадешь. И я вам пропасть не дам, не беспокойтесь.

Чезаро чуть подался вперед, потянулся за спелой черешней.

– Иди отдыхай. Отлежись, пока спина твоя не пройдет.

– Спасибо за доброту, хозяин.

Горничная чуть кивнула чепчиком, подала мне спелое яблоко, которое сама выбрала с блюда.

– Все сладилось, – шепнула она.

– Что ты говоришь? – свел вместе брови герцог.

– Сладости и все фрукты девушкам самое то.

– И то верно. Анна-Мари, нам нужно идти. Я хочу показать тебе берег, пока туман совсем не осел.

– Да, конечно.

Яблоко я сунула в карман платья. Все же непривычное оно для меня, это платье. Ни сельским его не назовешь, ни платьем знатной дамы. Так, как я, теперь обычно одеваются состоятельные горожанки: дочери мельников и жены всяких купцов. Наряд и простой, и даже немного изящный. Если бы еще надавил на рёбра корсаж. Хоть н и мягкий, а все равно неудобный. Или я отвыкла такое носить, или же шит он не слишком хорошо.