Текст книги "Первая мировая война"

Автор книги: Мартин Гилберт

На Западном фронте к концу 1915 г. условия окопной войны были ужасающими. Военный корреспондент Филип Джиббс описал их в опубликованной сразу после войны книге «Реалии войны» (Realities of War). «Наши солдаты никогда не просыхали, – писал он. – Они находились промокшими в траншеях и промокшими в блиндажах. Они спали в сырой одежде, в ботинках, полных воды, пили чай вперемешку с дождем и ели консервы пополам с глиной, но относились ко всему с философией «терпи и улыбайся» и смеялись, и я слышал их смех в этих местах, в паузах между разрывами снарядов». Едва успевали осушить траншеи после одного ливня, как другой сводил на нет всю работу, и «брустверы оползали, и вода снова заливала траншеи; пространство было уязвимо для немецкой артиллерии, и не оставалось укрытия от шрапнели, которая смешивалась с каплями дождя и грязью, падающей с неба от разрывов снарядов».

В ноябре шли столь интенсивные дожди, что во многих траншеях вода стояла по колено, а то и по пояс. Джиббс вспоминал, как на одном участке фронта «немцы, плюнув на все из-за кошмарных условий, вылезали на осклизлые брустверы своих окопов, устраивались просушить обувь и кричали: «Не стреляйте! Не стреляйте!» Наши солдаты не стали стрелять. Они тоже усаживались на брустверы сушить обувь и посмеивались над серыми муравьями напротив – до тех пор, пока об этих инцидентах не стало известно высокому начальству, которое грелось у хорошего огня под надежными крышами, и не поступил строжайший приказ прекратить эти «братания». Любого немца, который благодаря оползшим брустверам появлялся в поле зрения, следовало убить. Условия были равными для обеих сторон, как всегда в окопной войне, но Генеральный штаб посчитал оскорблением собственного достоинства такое неприличие, как нежелание британцев и немцев убивать друг друга. Кое-кто подчинился приказу, и, когда очередной немец вылезал из окопа и кричал «не стреляйте», ему пуляли в голову. Другие внезапно оказывались крайне близорукими… Немцы время от времени подползали к нашим траншеям и жалобно просили взять их в плен».

Этой зимой произошел один эпизод, о котором стало известно по всему Западному фронту. Джиббс рассказывал, как над одним из брустверов немецких окопов «появилась доска, на которой крупными буквами было написано: «Англичане дураки». Один сержант заметил: «Не дурее других», и через пару минут огнем из винтовок доску разнесли в щепки. После этого появилась новая доска с надписью: «Французы дураки». Верность нашим союзникам привела к уничтожению и этой доски. Затем немцы подняли третью доску: «Все мы дураки. Пошли по домам!» Эту доску тоже расстреляли, но сообщение вызвало смех, и солдаты начали задумываться: «В этих словах есть доля истины. Почему это должно продолжаться? Кому это нужно? Пусть старики, которые затеяли эту войну, приедут в Хохе и дерутся между собой. Солдатам нечего делить. Мы все хотим домой, к нашим женам и нашей работе». Но ни одна из сторон не была готова первой «разойтись по домам». Каждая оказалась в западне – в дьявольской западне, из которой не было выхода».

В своей книге Джиббс так описывает эту «дьявольскую западню»: «Верность своей стране, дисциплина под страхом смертной казни, заклинания традициями, подчинение законам войны или правящим классам, вся моральная и духовная пропаганда, распространяемая священниками, газетами, генералами, штабными офицерами, стариками на родине, экзальтированными женщинами, фуриями в женском обличье, простая и глубокая любовь к Англии и Германии, мужская гордость и страх прослыть трусами – тысячи различных мыслимых и немыслимых причин не позволяли солдатам обеих сторон вырваться из паутины судьбы, в которой они запутались, восстать против взаимной непрекращающейся кровавой бойни и вылезти из окопов с криками: «Мы все дураки… Пошли по домам!»

Особым источником страданий в ту зиму, наряду со вшами и крысами, стал синдром «траншейных стоп». «Солдаты днями и ночами стояли в жидкой грязи в армейских ботинках или в обмотках, абсолютно не чувствуя ног, – пишет Джиббс. – Холодные и мокрые ступни распухали, теряли чувствительность, а затем начинали пылать, как будто до них дотронулись раскаленной кочергой. Когда наступала «смена», многие оказывались способны покинуть траншеи только ползком или на спинах своих более крепких товарищей. На протяжении зимы я видел сотни таких солдат, а затем и тысячи». Батальоны теряли на передовой больше людей из-за «траншейных стоп», чем из-за ранений. «Бригадиры и дивизионные генералы были угрюмы и проклинали новое бедствие, постигшее их людей. Кто-то говорил, что все дело тут в проклятой небрежности, другие считали, что речь идет о симуляции, поскольку уже участились случаи самострелов, когда солдаты стреляли себе в пальцы на руках и ногах, чтобы выбраться из траншей. Но парни с искалеченными, обмотанными ватой ногами, которых на спине тащили в санитарные поезда на запасных путях в Реми у Поперинге, не походили на симулянтов. Боль была такая, словно к ногам им привязали по вязанке горящего хвороста. В одном из батальонов 49-й (Уэст-ридингской) пехотной дивизии зимой 1915 г. зафиксировали более 400 подобных случаев».

Со временем с «траншейными стопами» научились бороться, два-три раза в день растирая их маслом. Но недуг нанес тяжелый удар по боеспособности войск. Однако, как писал Джиббс, «все эти несчастья не могли подорвать боевой дух солдат».

Рождественское братание, совершенно спонтанно возникшее в 1914 г., в 1915-м не могло повториться. «Ничего подобного на вверенном вам участке фронта в этом году не должно произойти, – поступило указание в одну британскую пехотную дивизию за пять дней до начала рождественских праздников. – Артиллерия с рассвета должна вести методичный огонь по вражеским позициям, и, как обычно, следует использовать любую возможность нанести урон обнаруживающему себя противнику».

В основном этим приказам подчинялись. Историк Лин Макдональд описывала, как «в траншеях рядом с Плугстертским лесом восхитительный голос, развлекавший сидящих в траншеях по обе стороны фронта фрагментами из «Травиаты», внезапно оборвался посередине арии, словно захлопнули дверь». Близ Вюльвергема немцы в канун Рождества выставили на бруствере окопа передовой линии елку, украшенную свечами. «Несколько мгновений огоньки неуверенно мерцали в темноте, после чего британский офицер приказал открыть беглый огонь, и «томми» их погасили» [113]113
  Lyn Macdonald. 1915, The Death of Innocence. L.: Hodder and Stoughton, 1993. P. 592. Источники, которые использовала Лин Макдональд в работе над книгами о Первой мировой войне, – предмет зависти многих историков, включая автора этой книги. Авт.


[Закрыть].

День Рождества не отличался от прочих. «Пятью залпами мы пожелали немцам доброго утра и периодически стреляли весь день, – записал артиллерист капрал Д. А. Панкхерст. – Таков был приказ. Некоторые батареи выпустили по три сотни снарядов. Это рождественский подарок фрицам, говорили они. Но я уверен, что это придумали нарочно, чтобы не допустить братания». Артиллерийская и винтовочная стрельба продолжалась весь день. Младший лейтенант У. Кашинг стал свидетелем гибели рядового из своего батальона. Осколок снаряда перебил ему бедренную вену. «Санитары-носильщики пытались бороться с этой смертельной раной и наложили жгут, – записал Кашинг, – но бедняге от этого стало только хуже, и военный врач сказал нам по телефону, чтобы жгут сняли и дали ему спокойно умереть». Военврач, безусловно, «подверг бы риску свою жизнь, попытавшись пробраться к нам по открытой местности, а ходов сообщения уже не осталось, поэтому начальство приказало ему остаться при штабе батальона. И это было правильно. Мы не имели права потерять военного врача ради бесплодной попытки спасти одну жизнь. Да и все равно бы он, скорее всего, не успел вовремя».

Так на Рождество погиб рядовой У. Г. Уилкерсон. Его похоронили на кладбище Нью-Айриш-Фарм в Сен-Жане, неподалеку от Ипра. Когда в конце войны кладбище приводили в порядок, могилу найти не удалось, поэтому его имя увековечено на мемориальном надгробии с надписью: «Похоронен на этом кладбище». Рядом с ним покоятся останки еще 4500 солдат [114]114
  Среди них 4272 британца, 254 канадца, 65 австралийцев, 23 новозеландца, шесть южноафриканцев, пять индусов, три ньюфаундлендца и один уроженец Вест-Индии. Кроме того, на кладбище Нью-Айриш-Фарм захоронено 12 неопознанных солдат, 6 китайских рабочих и один немецкий солдат. Авт.


[Закрыть]. На Галлипольском полуострове, где в ближайшие недели должна была начаться эвакуация войск с мыса Геллес, на Рождество от огня турецких артиллеристов и снайперов также продолжали гибнуть солдаты. Среди погибших в тот день был 29-летний капитан Корпуса медицинской службы британской армии Арнольд Томпсон, который за восемь месяцев до этого закончил Новый колледж в Оксфорде [115]115
  Из 1223 выпускников и сотрудников Нового колледжа, которые сражались на фронтах Первой мировой войны, 217 человек пали в бою. Кроме того, погибли 38 школьников, которые поступили в колледж, но ушли на фронт добровольцами прямо со школьной скамьи. Авт.


[Закрыть].

На Восточном фронте Центральные державы не сомневались в своем превосходстве. В Галиции двухнедельное наступление русских войск при поддержке тысячи артиллерийских орудий, на каждое из которых приходилось до тысячи снарядов, не смогло преодолеть линию обороны австрийцев и 27 декабря было остановлено. 6000 русских солдат оказались в плену. В этот день британский кабинет министров решил начать эвакуацию с мыса Геллес и положить конец присутствию войск Антанты на Галлипольском полуострове.

В конце 1915 г. Центральные державы переживали подъем. Сербию полностью оккупировали австрийцы и болгары. Русскую Польшу и Бельгию контролировали немцы. Подводный флот продолжал успешно топить корабли союзников, нанося им существенный урон. Германия, планировавшая одержать победу в 1916 г., собиралась начать неограниченную подводную войну и наступление на французские силы, защищающие Верден и кольцо его фортов. Целью этого наступления было истощение французской армии и кардинальное сокращение ее численности. Генерал Фалькенхайн надеялся, что наступление под Верденом станет «поворотным пунктом» и позволит лишить французов всякой воли к сопротивлению. «Открыв им глаза на то, что в военном смысле им не на что больше надеяться, – написал он 15 декабря кайзеру, – мы достигнем этого поворотного пункта и выбьем из рук Англии ее лучший меч». Если французы готовы защищать Верден до последнего, а Фалькенхайн был в этом уверен, то армия Франции «окажется обескровлена», и не будет иметь значения, овладеют в итоге немцы Верденом или нет.

«История не знала, – написал историк Алистер Хорн, – ни одного великого полководца или стратега, который намеревался одержать победу над врагом, постепенно изматывая его. Сама эта чудовищная и отвратительная идея могла зародиться в недрах этой Великой войны и стать характерной чертой именно в силу бессердечия ее вождей, считающих человеческие жизни не более чем песчинками». В своей истории битвы при Вердене Хорн приводит два комментария, демонстрирующие отношение командования к человеческим потерям. Один из них принадлежит сыну Хейга. По его словам, британский главнокомандующий «считал своим долгом воздерживаться от посещения военно-полевых госпиталей, потому что ему от этого становилось физически плохо». Второй комментарий принадлежит Жоффру, который после того, как ему пришлось вручить медаль потерявшему зрение солдату, сказал офицерам своего штаба: «Больше не устраивайте мне подобных спектаклей… Иначе у меня не хватит смелости в следующий раз отдать приказ к атаке» [116]116
  Alistair Horne. The Price of Glory. Verdun 1916. L.: Macmillan, 1962. P. 36. Авт.


[Закрыть].

Выдвигая свои доводы в пользу наступления под Верденом, генерал Фалькенхайн скептически оценивал возможность вмешательства России для облегчения положения Франции или ее опасность для Германии. «Даже если мы не можем рассчитывать на революцию в крупном масштабе, – 15 ноября в докладной записке пояснял он кайзеру, – можно вполне быть уверенным, что спустя относительно короткое время внутренние проблемы России вынудят ее пойти на уступки». Для подрыва России изнутри власти в Берлине передали русскому большевику еврейского происхождения Александру Гельфанду миллион рублей на распространение в стране антивоенной пропаганды. Деньги были выделены после того, как посол Германии в Дании убедил Берлин, что только революция вынудит Россию выйти из Антанты и что у большевиков есть силы подорвать авторитет как царя, так и русских генералов.

1915 г. завершился так же, как и начался: катастрофой на море. 30 декабря в Северном море произошел непроизвольный взрыв на борту британского крейсера «Натал». Погибли 304 человека. В этот же день в восточной части Средиземного моря немецкая подводная лодка без предупреждения торпедировала лайнер «Персия», принадлежавший британской Восточно-Пиренейской пароходной компании. Утонули 334 пассажира, в том числе консул Соединенных Штатов в Адене и еще один американский гражданин. Через три дня после этой катастрофы американский дипломат Джон Кулидж, находившийся в Париже, саркастически заметил в дневнике: «На борту был американский консул, направлявшийся на службу в Аден. Возможно, это подтолкнет мистера Лансинга купить пачку бумаги и приняться за работу». Он был прав: американский нейтралитет оставался незыблемым фактором в этой войне. Роберт Лансинг, госсекретарь США, заявил официальный протест, но этим и ограничился.

29 декабря в Париже Национальная ассамблея приняла закон, согласно которому земля, на которой располагались британские военные кладбища во Франции, отныне считалась «безвозмездным подарком французского народа для вечного упокоения тех, кто там похоронен». Кладбища по-прежнему находятся там, где создавались восемьдесят лет назад: более 2000 кладбищ, за которыми следит около 500 садовников. Уже во время войны закон определил будущее ее наиболее значительных памятников.

За двенадцать месяцев боев линия противостояния на Западном фронте совершенно не изменилась. Немцы, захватившие и оккупировавшие бельгийские и французские территории, непоколебимо стояли на ней вдали от собственных границ. Несколько французских деревень в ходе сражений подверглись таким разрушениям, что их даже не стали восстанавливать. Две такие деревни находятся к северу от Сен-Миеля – Реньевиль и Ременовиль, в апреле отбитые у немцев. На въезде в эти деревни сейчас стоят знаки «Village détruit» – «Деревня разрушена». Но противостояние приняло такой характер, что британцы считали своей большой победой уже то, что не оставили Ипрский выступ. Сам город, регулярно обстреливаемый немцами, лежал в руинах, но и из этого удалось извлечь определенную выгоду.

«Только методичные и дотошные боши могли довести город таких размеров до такого состояния, – отмечал Иэн Хей, солдат и один из самых популярных английских авторов, пишущих о войне. – Но обратите внимание на главное: мы внутри, а боши снаружи! Огражденный мощным полумесяцем обычных траншей, в которых – невероятно бесстрастные защитники, Ипр по-прежнему вздымает к небу свои несломленные персты – разбитый, молчаливый, но нерушимо спокойный. И все это благодаря упрямству скучного и несообразительного народа, который просто хранит веру и готов постоять за друзей».

Хей говорит читателям, что из этого нужно извлечь один урок: «Такой склад ума непостижим для бошей, и тем лучше для нас». Можно стоять на «недавно завоеванных высотах», таких как хребты Витсхете, Месен, Вими и Монши, и оглядываться назад «не только с этих высот, но и с определенной моральной высоты, на успешно пройденные территории, в сотый раз поражаясь не тому, насколько это хорошо или плохо сделано, а тому, что это вообще было сделано». Чувство морального превосходства неведомо людям, «хмуро и с содроганием» ждущим «бед, которые сулит им новый день». Впрочем, о «бедах» Хей старался не упоминать. Смерть в его повествовании – это «счастливая загробная жизнь».

К концу 1915 г. стало ясно, что неприятие войны за полгода заметно усилилось. «Война уже не вызывает у нас никакого восторга, – писал Хей. – Мы видели ее лицом к лицу. Теперь наша единственная цель – добиться от наших самых стойких последователей необходимого уровня эффективности и неуклонно поддерживать этот уровень до полной победы и прочного мира». Опытный писатель еще мог использовать слова «эффективность», «уровень» и «победа». Не менее опытные солдаты могли пользоваться другим словарем и видеть иные перспективы. Возвращаясь на Западный фронт из рождественского отпуска, солдаты на вокзале Виктории пели такие куплеты:

 
О Боже мой, о Боже мой,
Я жить хочу, хочу домой.
 
 
В траншеи не желаю возвращаться,
Где пули свистят и пушки гремят,
Где нужно опять сражаться,
Где брат в меня стреляет мой.
Я жить хочу, хочу домой.
 

Глава 12
«Эта война закончится в Вердене»

Январь – апрель 1916 г.

Военные успехи Центральных держав в начале 1916 г. начали отражаться на судьбе национальных меньшинств Австро-Венгрии. В январе в Богемии единственным официальным языком стал немецкий. На улицах Праги полиция, заслышав чешскую речь, применяла дубинки. Но в Вене лица, ответственные за принятие политических решений, сознавали огромные проблемы, порождаемые войной, особенно на фоне упорства, с которым продолжала вести боевые действия Россия, несмотря на все свои неудачи. «Об уничтожении русской военной машины не может быть и речи, – написал 4 января генерал Конрад графу Иштвану Тисе. – Англию победить невозможно. Мир должен быть заключен в кратчайшие сроки, иначе мы непоправимо ослабнем, если не исчезнем окончательно».

Среди всех участников войны только в Британии, Австралии и Канаде армии состояли исключительно из добровольцев. В тот день, когда Конрад сделал свое предупреждение, Британия имела под ружьем 2 675 149 человек, и все они были добровольцами. Канада с начала войны набрала в армию 150 000 человек и направила четыре дивизии на Западный фронт. Однако премьер-министр Канады сэр Роберт Борден, посетив Британию и получив определенное представление о масштабности задач, 1 января в новогоднем обращении к канадскому народу призвал еще полмиллиона мужчин вступить в армию. Население Канады в то время составляло восемь миллионов человек.

Британия склонялась к введению воинской повинности, что позволило бы увеличить армию на два миллиона человек. 5 января премьер-министр Асквит представил в палате общин первый проект билля о воинской повинности. Тогда же у его недавнего коллеги Уинстона Черчилля шли первые дни пребывания на Западном фронте в качестве командира батальона. 17 января его вызвали в городок Азбрук послушать отчет его друга полковника Тома Холланда о сражении при Лосе. Этот эпизод он обрисовал позже в письме жене Клементине: «Здание театра было полно генералов и офицеров… Мне даже не нашлось места, пришлось стоять за кулисами на сцене. Том говорил очень хорошо, но говорил он о безнадежном провале, о высочайшем героизме, растраченном впустую, и о великолепных шотландских частях, уничтоженных напрочь… даже без призрачных шансов на успех. Одна эта шотландская дивизия из 10 000 человек потеряла 6000 убитыми и ранеными. Увы, увы. Впоследствии задали вопрос, какие выводы можно сделать из этого доклада. Я едва сдержался, чтобы не сказать: «больше никогда такого не делать». Но они сделают – я в этом не сомневаюсь».

Выдвинувшись со своим батальоном на передовую в районе деревни Плугстерт, Черчилль делил со своими подчиненными все опасности войны. Однажды утром, когда он направлялся в траншеи на передовую, снаряд попал в подвал разрушенного женского монастыря, мимо которого он проходил. «Фонтан кирпичных обломков взметнулся в воздух, – написал он жене, – я внимательно следил за ним с расстояния в пятьдесят метров, пытаясь понять, не заденут ли они меня. И вдруг увидел, почти одновременно со взрывом, пять или шесть несущихся на меня черных штуковин. Ты представляешь скорость мысли. Так вот, прежде чем я успел подумать, что это осколки, сообразить, что они не могут иметь отношения к этому взрыву или принять какое-то решение, я увидел, что это просто испуганные птицы!»

Черчилль провел на Западном фронте полгода. Несколько раз он чудом не погиб от немецких снарядов. Однажды, когда он находился на запасных позициях, снаряд попал в его спальню, влетел в подвал, где ночевали его солдаты, но не взорвался. В другой раз, идя в траншеи, он наблюдал за тем, как немецкая артиллерия систематично вела огонь по передовой. Снаряды ложились все ближе. «Можно было даже рассчитать, куда упадет следующий, – через три дня написал он жене. – Тропа к траншеям проходила мимо разрушенного монастыря, и я сказал: «Следующий попадет в здание». Разумеется, когда мы поравнялись с ним, со скрипом и свистом прилетел снаряд, послышался оглушительный грохот, взлетели вверх кирпичи, поднялось облако пыли, из всех укромных уголков и укрытий стали выскакивать солдаты. Я никуда не стал прыгать. Даже пульс остался ровным. Я не реагирую на шум, как делают некоторые смельчаки. Но я почувствовал: еще двадцать метров левее, и больше не пришлось бы распутывать всякие узлы, о чем-то беспокоиться, сталкиваться с ненавистью и несправедливостью… удачное завершение пестрой жизни, последний подарок – неоцененный – неблагодарной стране и урон для военной мощи Британии, который никто не будет в состоянии понять, измерить или оплакать».

К концу 1915 г. Австрия окончательно покорила Сербию. 8 января 1916 г. открылся новый театр военных действий: 45 000 австрийских войск и 5000 боснийских мусульман напали на Черногорию, соседку и союзницу Сербии. Кампания началась с артиллерийской подготовки, в которой было задействовано 500 орудий. Одновременно Черногория подверглась ударам с моря и с воздуха. Через сорок восемь часов черногорцы были вынуждены оставить гору Ловчен высотой 1478 метров – «Гибралтар на Адриатике» – и отступить к столице страны Цетинье. 11 января Цетинье пала. Спустя шесть дней Черногория капитулировала. «С маленькой Черногорией все кончено, – записал 16 января в дневнике американский дипломат Джон Кулидж. – Когда случилось несчастье, никто не пришел ей на помощь, и ей пришлось сдаться». Эта война длилась девять дней. Войска черногорцев, которым удалось бежать, присоединились к сербским беженцам на острове Корфу.

Австрийцы не могли знать, что в тот день, когда они напали на Черногорию, последние британские войска оставили мыс Геллес на Галлипольском полуострове. За одиннадцать дней без потерь были эвакуированы 35 268 человек. В последней попытке насолить туркам они оставили мины-ловушки, минные поля, чучела часовых и винтовки с «часовым механизмом». Он действовал так: вода из верхнего резервуара с песком просачивалась в нижний резервуар, который при заполнении должен был приводить в действие спусковой механизм. Один из британцев, уходивших последними, сержант Маннион, вспоминал: «Мы отошли километра на полтора от берега, когда поступил приказ спуститься вниз. Затем на берегу взорвался большой склад боеприпасов. Мы слышали, как куски железа с грохотом падали на палубу нашего лихтера. Море было очень неспокойным, лихтер бросало на волнах как пробку. Все страдали морской болезнью. Прошел слух, что нас несет в море, и моряки это подтвердили. Действительно, трос оборвался, и нас уносило в бурное море. Но никого это особо не тревожило. Мы благополучно убрались с Галлиполи, чего никто из нас даже не ожидал».

С полуострова вывезли также 3698 лошадей и мулов. 508 мулов пришлось пристрелить и 1590 единиц транспорта оставить на берегу. Статистика каждой армии зафиксировала количество потерь. Погибло более 66 000 турецких солдат, 28 000 британцев, 7595 австралийцев, 2431 новозеландец и 10 000 французов. В двух мемориалах в Геллесе и Анзаке увековечены имена солдат Британии и стран Содружества, павших на поле боя, чьи тела найти не удалось. На полуострове находится тридцать три военных кладбища стран Содружества, где захоронены тела опознанных погибших. На могиле артиллериста Д. У. Твамли его родственники попросили сделать надпись:

 
Мальчик, но британский мальчик,
Тысячелетней истории сын.
 

Родственник убитого австралийца прислал такие строки:

 
Братишка Билли
Пулей убит.
Его все любили
И будут любить.
 

Родители, не нашедшие утешения в вере, задали вопрос:

 
Чем он не угодил Тебе, Господи?
 

Турки, облегченно вздохнувшие после того, как противник оставил Галлиполи, перебросили высвободившиеся 36 000 войск в Месопотамию. Однако на Кавказском фронте русский командующий генерал Юденич, несмотря на свирепые холода, стоившие ему уже 2000 человек, выбывших из строя от обморожения, заставил турок отступать до города Эрзерум. В этом сражении более яростное сопротивление оказывали арабы, в то время как турки бежали. В середине февраля русские заняли Эрзерум, захватили в плен 5000 турок, но более 2000 их солдат вышли из строя из-за обморожений. Преследуя турок к западу от Эрзерума, русские захватили еще 5000 пленных. Эти успехи, достигнутые на окраине империи, способствовали подъему морального духа в центре страны, пусть и на короткое время.

Германия по-прежнему рассматривала антивоенную пропаганду в России как способ снять напряжение на Восточном фронте, если не покончить с ним вовсе. 11 января начали забастовку более 10 000 рабочих города Николаева, порта и военно-морской базы на Черном море. В течение двух недель волнения докатились до Петрограда, где забастовку объявили уже 45 000 портовых рабочих. Немцы испльзовали не только недовольство русских продолжением войны, но и национально-освободительные чаяния народов Российской империи. 18 января в Берлине стало известно, что один из немецких агентов установил контакт с эстонским революционером А. Кескюлой. Казалось, победам Германии способствовали не только интриги, но и реальное положение дел на фронте. Тогда же начальник немецкого военно-морского штаба адмирал Гольцендорф выразил уверенность в том, что немецкие подводные лодки способны задолго до конца года вывести Британию из войны. Новый главнокомандующий военно-морским флотом Германии адмирал Шеер, назначенный на этот пост 24 января, также не сомневался, что сумеет навязать британскому флоту бой в Северном море и разгромит его.

Британия с равной уверенностью готовилась к длительной войне. 27 января был сделан первый шаг к созданию призывной армии. Постоянная финансовая помощь Соединенных Штатов давала Британии средства для приобретения и производства вооружений.

В Германии разворачивалась антиамериканская кампания. Появилась карикатура, изображавшая президента Вильсона, который в одной руке держит голубя мира, а другой отсыпает вооружения союзникам. 27 января, в день рождения кайзера, на памятнике Фридриху Великому водрузили американский флаг с черной лентой, на которой золотыми буквами было написано: «Вильсон и его пресса – это не Америка». Фотографию разослали по всей Германии. Одна немецкая газета написала: «Фридрих Великий первым признал независимость молодой республики, когда она в результате жестокой кровавой борьбы избавилась от английского ига. Его наследник Вильгельм II не видит от Америки иной благодарности, кроме лицемерных фраз и военной помощи своему смертельному врагу».

На фронте немецкие солдаты тоже готовились отметить день рождения кайзера. На одном участке фронта они заявили своим противникам-британцам: «Мы саксонцы, и после 29-го можете забирать себе наши окопы и кайзера в придачу». Другие, настроенные более позитивно, решили сделать кайзеру подарок ко дню рождения и в ночь на 28 января атаковали французские позиции к югу от Соммы и захватили деревню Фриз, убив или взяв в плен всех ее защитников. Рано утром на следующий день немцы перешли в наступление на линии фронта близ Карнуа, который защищали «ливерпульские парни», один из первых созданных Китченером «земляческих батальонов», попавших на фронт. Атака была отбита. Ливерпульцы с интересом обнаружили на одном из попавших в плен немецких офицеров, лейтенанте О. Зиберте, ленту Железного креста 2-й степени. В тот же день лейтенант скончался от ран.

Страны Антанты не собирались брать паузу в военных действиях. В Месопотамии британцы вели упорные и ожесточенные бои с турками, стремясь добраться до осажденного гарнизона в Куте. Эти события проходили почти незамеченными на фоне более доступных новостей с Западного фронта. Осажденные крайне нуждались в помощи, но частям, идущим им на выручку, постоянно приходилось преодолевать сопротивление турецких войск под командованием 72-летнего немецкого фельдмаршала фон дер Гольца. 13 января в сражении при Вади более 200 британских и 800 индийских солдат были убиты, 1400 получили ранения. Спустя восемь дней в сражении при Ханне потери оказались еще больше: 2600 атакующих погибли или получили ранения. Сорока шести пушек, имевшихся в распоряжении британцев, оказалось недостаточно, чтобы перед атакой деморализовать турок и вынудить их оставить занимаемые позиции.

Среди британских офицеров, принимавших участие в атаке на Ханну, был и будущий премьер-министр Британии капитан К. Р. Эттли. Он поднял своих солдат в атаку и пошел вперед с красным флагом, указывая свое расположение поддерживающим наступление артиллеристам. Артиллерийский огонь оказался успешным, ни в первой, ни во второй линии окопов турки не оказали существенного сопротивления. Эттли дошел до третьей линии обороны. «Как только я оказался там и воткнул флаг в землю, – позже вспоминал он, – позади меня разорвался снаряд. Меня подбросило, как сильным пинком. Потом я обнаружил, что сижу напротив рядового О’Нила. Ко мне подошли двое и спросили, не ранен ли я. Я сказал, что не знаю, но, когда попытался встать, понял, что действительно ранен и не могу двигаться». В мемуарах Эттли пишет, что «осколок снаряда, выпущенного, как я узнал намного позже, из наших орудий, угодил мне в бедро, а кусок носовой части – в ягодицу. Меня пришлось выносить с поля боя».

Этим же вечером на плавучем госпитале, идущем по Тигру, один второй лейтенант, как рассказывали, глядя на мучения, которые терпели раненые на борту, не получая даже здесь никакой медицинской помощи, заметил сержанту: «Такое ощущение, что мы уже на пороге ада». Сержант вытянулся в струнку, как на параде, и ответил: «Так точно, сэр».

Среди убитых при Ханне был и Роберт Палмер, внук премьер-министра рубежа веков лорда Солсбери и двоюродный брат министра иностранных дел сэра Роберта Грея. Тремя месяцами ранее в Times было напечатано стихотворение Палмера «Доколе, Господи?» (How Long, O Lord?), в котором есть такие строчки:

 
Кровь по равнине льется, как поток,
Течет она на запад и восток,
И ненависти едкие пары
Твой воздух отравляют до поры.
Народ, что верой славен был в веках,
Как дикий варвар, всюду сеет страх.
Злорадствует и жаждет крови вновь,
Забыв про милосердье и любовь.
 

Наутро после сражения при Ханне британцы запросили шестичасовое перемирие, чтобы собрать раненых и похоронить погибших. Как только был поднят белый флаг, несколько арабов рванулись из турецких окопов и начали грабить раненых и убитых. С раненых срывали одежду. Тем, кто пытался оказать сопротивление, забивали рот песком и держали так, пока они не задыхались. Турецкие офицеры, потрясенные этим зрелищем, пришли на помощь британцам.