![](/files/books/160/oblozhka-knigi-shalnye-keryu-69925.jpg)
Текст книги "Шальные Кэрью"
Автор книги: Марта Остенсо
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)
– Эльза, – сказал он, – почему, черт возьми, вы не велите мне вернуться туда, где мне место, и оставить вас в покое?
Щеки Эльзы вспыхнули.
– Потому что мне нет никакого дела до ваших поступков, Бэлис Кэрью! – отрезала она.
– Да, но мне-то есть дело, – быстро возразил он, – я знаю, о чем вы думаете, и если вы не хотите сказать это мне, я сам скажу вам. Это по поводу этой девчонки, Зинки.
Эльза хотела ответить, что и слушать не желает ничего про Зинку, но он продолжал прежде, чем она могла что-либо сказать:
– Дело в том, Эльза, что, по вашему убеждению, я принадлежу к довольно дурной компании.
Она чувствовала, что он в упор смотрит на нее.
– Если бы я знал, что она сегодня там, я не пошел бы туда с вами, – продолжал он. – Мне кажется, я достаточный трус, чтобы избегать неприятностей, когда это возможно. Но я пошел, и она была там, и я не намерен увиливать.
Гнев Эльзы внезапно вспыхнул еще больше, и она ответила:
– Я не желаю знать об этом больше, чем я знаю. Вы не обязаны отвечать мне за ваши…
– Да я и не собираюсь держать перед вами ответ, по крайней мере сейчас, – прервал он ее. – Все, что вы слышали, все это правда, и даже еще больше, пожалуй. Но что ж из этого? Девочка здоровая… она чистенькая… и премиленькая. Ни один мужчина не станет требовать большего от девицы такого сорта.
Она растерялась перед его бессердечной аргументацией и, сурово выпрямившись, шла вперед. Наконец, среди хаоса своих мыслей, она нашла подходящие слова.
– Вы говорите, как истинный Кэрью! – с горечью выкрикнула она, и в этот миг ее охватило странное желание ударить его улыбающееся лицо.
Но ярость обессилила ее. Она быстро повернула и пошла по дороге, почти не сознавая, что Бэлис, ускорив шаги, шел вслед за ней. Когда возле нее снова раздался его голос, это был голос какого-то совершенно чуждого ей человека, звучавший словно издалека и смутно проникавший в ее сознание:
– Да, я Кэрью! Вы считаете их дурными людьми. Не будем сейчас спорить об этом. Я приехал не для того, чтобы говорить о Кэрью. Больше того, я наврал вам, когда сказал, что выехал для того, чтобы приучить Флету к седлу. Нет, я явился затем, чтобы сказать вам, что я снова уезжаю, что я даже не возвращался бы сюда, если бы не было здесь вас. Я не хочу воевать с вами, – а ведь мы только и делали, что воевали, – но я предпочел бы воевать с вами, чем любить какую-нибудь другую женщину. Я сам не знал об этом, пока не расстался с вами, пока в моей памяти не стерлось все, кроме вот этой голубой жилки на вашей щеке… Все это должно дико звучать для вас. Но это правда. Чтобы сказать вам это, я и выехал сегодня из дому. Я выбрал худое время, но я должен был высказаться, а у меня не оставалось другого времени.
Изумление и растерянность охватили Эльзу. Бэлис Кэрью был скромен до самоунижения. Смирение было и в его голосе, и в темном задумчивом взгляде, который он обращал на нее и который она чувствовала на себе, хотя и не смела поднять глаза из боязни разразиться истерическими слезами.
– Я даже не прошу сказать что-либо в ответ на мои слова, – продолжал он, – я завтра уезжаю, чтобы подготовиться за лето к одной специальной работе моего учебного курса. Я уезжаю, чтобы подтянуться в занятиях. Но я вернусь домой осенью и на Рождество навещу вас.
Еще раз перед Эльзой встало покорное, прекрасное своей животной красотой лицо Зинки, запечатлевшееся в ее памяти словно какая-нибудь редкая гравюра. С краской гнева Эльза быстро обернулась к Бэлису. Бэлис собирался осенью домой, а на Рождество… к ней! Какой набитой дурой она была, делая себя смешной в его глазах! Она сдержала в себе готовые вырваться слова, потом выпрямилась, успокоилась и медленно пошла вперед. Рядом с ней шел Бэлис, молча, с глазами, впущенными на дорогу.
Когда она подошли к воротам Бауэрсов, Эльза уже вполне овладела собой. Ее гнев был немножко безрассуден и слишком обнажал ее перед ним. Она взглянула на Бэлиса и даже смело улыбнулась ему.
– До свидания, – сказала она ему легким тоном, – а мне нравится воевать с вами, Бэлис Кэрью!
Он ничего не ответил. Взяв за повод Флету, он притянул лошадь к себе, похлопывая ее по лоснящемуся боку. Потом взглянул на Эльзу и улыбнулся ей, но без всякого вызова. Никогда еще Эльза не видела в его взгляде такой робости!
– Можете вы мне сделать маленькое одолжение, Эльза? – медленно произнес он. – Мне хотелось бы, чтобы вы взяли к себе Флету и катались на ней летом, пока меня здесь не будет. Вы не можете представить себе, как мне этого хочется!
Эльза покраснела и прикусила губу.
Делла Мэгнюсон пела в школе такую норвежскую песенку:
Золотого коня и седла золотого
От тебя мне не нужно совсем!
Ты своей подари их принцессе прекрасной,
А меня отпусти ты ни с чем!
Эльза старалась улыбнуться. Ее сердце билось невыносимо. Она схватилась рукой за горло, в котором почувствовала внезапную боль. Потом, не в силах произнести ни слова, она покачала головой, резко повернулась и убежала по дорожке к дому.
ГЛАВА IX
Год выдался урожайный. Около изгородей и вдоль речки в изобилии зрели дикие плоды. Сочная зелень нив сменилась пышным золотом, тяжело колыхавшимся по ветру и, наконец, упавшим под руками жнецов. Крики диких уток наполняли по вечерам Балку, и заросли темной осоки крепко выстроились против натиска следующей зимы. В конце октября умерла жена Нэта Брэзелла, и мать Эльзы вместе с Фанни Ипсмиллер и женой доктора Олсона отправились в ее дом, чтобы, по выражению Фанни, «обрядить честную душу». Под тоскливым дождем процессия, состоявшая лишь из нескольких тележек, тихо выехала из Эльдерской балки и направилась к кладбищу на восток от Сендауэра. Когда последняя повозка исчезла за холмом, обозначавшим северную границу Балки, показалось солнце и приветливо осветило всю местность. С этого дня при появлении Нэта Брэзелла мужчины избегали его, а женщины толковали о Нем со страхом, но без всякого снисхождения.
Дни переходили в сумерки, тихо, безразлично и бесстрастно, представляясь Эльзе длинной ползущей водной струей или же полосой тумана. Письма от Джо Трэси производили на нее какое-то теплое, расслабляющее впечатление. Она боялась его возвращения, но вместе с тем среди своего скучного одиночества все-таки мечтала о нем, о его присутствии рядом с ней, о его безмятежной веселости. А в следующий миг все ее существо восставало против его возвращения, против подчинения его обаянию, против отказа от затаенных тонких предчувствий и надежд своего одиночества. Ее охватывал старый страх забвения, забвения обыденщины, забвения Эльдерской балки – всех эльдерских балок в мире!
За несколько дней перед Днем Благодарения Эльза получила письмо от Бэлиса Кэрью, первое в жизни письмо от него. Он не мог вернуться домой, как рассчитывал. К нему в город приедет навестить его тетя Хилдред. Все же он приехал бы на Рождество, но только в том случае, если она, Эльза, напишет ему о своем желании видеть его. Бэлис Кэрью дошел до того, что просил ее разрешения, чтобы показаться на ее горизонте. И это – один из самоуверенных Кэрью, протягивавших руку и бравших все, что им нравилось! Она не написала ответа, не могла написать. В этом она видела что-то унизительное для себя. Точно так же и от Бэлиса она не получила письма к Рождеству, но он прислал ей книгу стихов, в которой отметил маленькое стихотворение Джемса Стивенса:
…сказало
Мне сердце, враг мой, горький и жестокий:
Когда-нибудь, когда все это минет…
Прочитав эти строки, она захлопнула книгу и больше не заглянула в нее.
На Рождество она получила записку от Хилдред Кэрью, приглашавшей ее к себе на следующий день.
«Только дайте ответ, что вы будете, и я пошлю за вами слугу с экипажем. Нам надо потолковать кое о чем», – писала она.
Эльза поехала… Снова перед ней вырос белый дом с ярко-зеленой крышей, с террасой перед ним, с изгородью из ельника и с двумя рядами уже подросших теперь вязов, покачивавших своими голыми ветвями на резком зимнем ветру. Вот и большой медный молоток в виде головы монаха. Каким густым эхом отдавался его удар внутри дома, когда Эльза, прижимая под мышкой коробку с шерстяными чулками, ждала, пока ей откроют дверь!.. Она даже засмеялась сейчас, до такой степени живо было в ней это воспоминание. Но вот изнутри послышались быстрые шаги, и через мгновение Эльза стояла лицом к лицу с мисс Хилдред.
– Пожалуйста, пожалуйста, моя дорогая, я поджидаю вас.
Эльза сгорала от любопытства, а мисс Хилдред, усевшись в кресло, начала говорить, и маленькие огоньки так и бегали в ее глазах. Эльза слушала, точно во сне, сидя в этой похожей на сон гостиной с камином, с большими удобными креслами и с этой Хилдред Кэрью, прихлебывающей сейчас из чашки чай и казавшейся также частицей старинной обстановки, степенной и прочной. Хилдред спросила о Рифе и о том, как ему пришлась по душе его новая деятельность в качестве молодого образованного юриста, которому открывалась широкая карьера, благодаря тому, что он был помощником у старого Тома Дьюинга, адвоката в Гэрли.
– У него отличные связи, – говорила мисс Хилдред, – У нас были дела с Дьюингом. Прекрасный адвокат, если захочет, и лучше, чем кто-либо, способный выдвинуть молодого человека. Я уверена, что удачный год или два, и ваш брат достигнет хорошего положения. У него есть жилка – Бэлис всегда говорил. А что касается Бэлиса, то нам никогда не сделать из него доктора. У него не лежит к этому душа, а раз у молодого человека душа не лежит, так это только потеря времени. Но винить в этом нужно его отца.
Минутку она помолчала, измеряя Эльзу своими острыми глазами, как она делала это все время за своей чашкой чая. Затем она откинулась в кресло и заговорила резко и отрывисто:
– Вы знаете, конечно, моя милая, что Бэлис влюблен в вас…
В ее тоне не было вопроса. Мисс Хилдред констатировала факт просто и без обиняков. Эльза почувствовала, что ей незачем даже отвечать.
– Я все присматривалась к вам, – быстро продолжала мисс Хилдред, – и должна признаться, что у Бэлиса губа не дура. У него глаза Кэрью. Я до сих пор еще не замечала как следует, насколько вы похорошели. У вас сформировалась фигура, а цвет лица прямо удивительный, и я никогда бы не заметила этой маленькой голубой жилки на вашей правой щеке, если бы Бэлис не рассказал мне о ней. Она, действительно, прелестна!
Эльза вспыхнула.
– Не смущайтесь, дорогая, – проговорила своим безразличным тоном мисс Хилдред, – я люблю говорить правду в лицо. – При этом она остановилась и глубоко вздохнула. – Вы понимаете, конечно, что вы и Бэлис Кэрью выросли в двух совершенно различных мирах.
Эльза сделала попытку заговорить, но мисс Хилдред, быстро подняв руку, помешала ей в этом и продолжала:
– Я думаю, будет проще всего, если вы дадите мне высказать все, что я хочу сказать… Да, два совершенно различных мира, с совершенно разными взглядами на вещи. Бэлис старается теперь смотреть на них вашими глазами. Он поставил крест на своих шалостях – он считает, что устал от них и хочет остепениться. А надо вам заметить, моя дорогая, что Кэрью остепеняются лишь тогда, когда они делаются слишком стары для того, чтобы двигаться без посторонней помощи. Женщины Кэрью всегда брали на себя бремя спасать семью от разорения, когда оно казалось неминуемым. Когда уже больше ничего не оставалось делать, женщины брали всю ответственность на себя и направлялись со своими мужьями в такие места, где те могли бы начать строить свою жизнь сначала. Прелестные создания – многие из них такие же красивые, как вы, – выходили замуж за Кэрью и опомнились лишь тогда, когда было уже слишком поздно. Я не желаю вам такой судьбы.
И я говорю вам прямо: если вы интересуетесь Бэлисом Кэрью, то это значит, что вы интересуетесь человеком, который все возьмет от вас, а сам будет безумствовать везде и всюду, когда только представится возможность. То, что я говорю вам это, едва ли избавит вас от поздних сожалений, но хотя бы подготовит вас, чтобы впоследствии вы не могли упрекать никого, кроме самой себя. Одним словом, моя дорогая, знайте, что выйти замуж за Бэлиса будет с вашей стороны чистой глупостью, но раз вы решились на это, то по крайней мере я буду знать, что вы делаете это с открытыми глазами. Вот об этом-то я и хотела переговорить с вами, Эльза.
Эльза едва была в силах выносить дольше холодную самоуверенность этой женщины и с трудом справилась со своим голосом, когда, наконец, ей удалось возразить:
– Но у меня и в мыслях нет выходить замуж за Бэлиса Кэрью, мисс Хилдред!
Эльзу обдало холодом, когда она встретила улыбку мисс Хилдред и услышала слова:
– А мне думается, что вы все-таки выйдете за него замуж.
Все, что нравилось Эльзе кругом, вдруг отпало от этой женщины, и она как будто оказалась вдруг безобразной, костлявой колдуньей-людоедкой, живущей в волшебном доме, куда она выпрыгнула когда-то из-под переплета старой книжки со сказками. Но столь же внезапно Эльза вспомнила, что Хилдред была в конце концов лишь одной из Кэрью, с наглыми приемами всех Кэрью, обладавших полной уверенностью в том, что чего ни пожелай они, то к ним сейчас же и свалится. Все это лишь новое подтверждение их крайней самоуверенности, думала Эльза, ведя немую борьбу с мисс Хилдред, наблюдавшей за ней из глубины своего кресла. Эльзе хотелось говорить, хотелось сказать этой особе: что бы там ни делали Кэрью в своем собственном мире, она, Эльза, в безопасности – в своем. Ей хотелось объявить, что она ненавидела их всех с самого начала и будет ненавидеть, пока хоть один останется на земле. Но гнев не давал ей произнести ни слова. Да и что можно сказать такой женщине, как Хилдред Кэрью? Так ведь бывало при всяком визите к Кэрью. Вам приходится слушать их, чувствовать, как вспыхивают ваши щеки при всякой попытке вставить слово, а затем оставаться сидеть спокойно, убрав ноги под стул.
В безмерном смущении Эльза приняла вторую чашку из рук мисс Хилдред.
– А теперь, моя милая, выпейте-ка еще чайку перед отъездом. Я вижу, что расстроила вас. Не будем больше толковать об этом, – сказала мисс Хилдред.
– Эльза была рада, когда мисс Хилдред заговорила о других вещах – о планах расширения дома Кэрью в ближайшее лето, о брате Бэлиса Джоэле, изучавшем архитектуру в Чикагском университете, о жизни Ады в колледже и о ближайшей поездке Флоренс в город за летними платьями. Но как ни старалась Эльза, она не могла изгнать из памяти звука слов мисс Хилдред: «А мне думается, что вы все-таки выйдете за него замуж». И еще много раз приходилось ей изгонять из головы и другую мысль, мысль о жизни Бэлиса Кэрью и об ее собственной жизни, о двух жизнях, которые встретились и сплелись вместе, точно две тропинки, – одна, вышедшая из заросшей камышами пустоты Эльдерской балки, другая – из богатых надменных полей Кэрью.
И эти тропинки бежали вместе под ветром, под сменой времен года, под крыльями времени.
ГЛАВА X
Вечерняя мгла ложилась на луга, точно смутное волшебное покрывало, окутавшее призрачным дыханием землю. На севере аметистовая полоса спускалась в тень сапфирового и зеленого горизонта, а над потемневшей Эльдерской балкой дышал легчайшими розовыми и фиолетовыми оттенками туман. Последний сноп солнечных лучей упал на западе среди болотистых лугов, и стоячие воды зажглись пламенем. Далекая и холодная, как замерзший цветок, на спокойных пажитях неба засверкала с наступлением сумерек вечерняя звезда.
Наконец возвратился и Джо Трэси. Он пришел несколько дней тому назад, как-то вечером в конце июня, Мать Эльзы уговорила его пожить у них с недельку, прежде чем вернуться на родину в Южную Дакоту.
– Ваше ранчо ждало вас целых три года, – сказала она ему, – так пусть подождет еще несколько дней.
Но Джо Трэси и не нужно было уговаривать.
После ужина, как и в другие теплые вечера, они уселись на заднем крыльце дома Бауэрсов, – Эльза, Риф, Леон, Джо и дядя Фред, скрывавшийся в сумраке маленьких кустов, росших слева от крыльца. Он сидел на корточках, раскачиваясь своим худым телом взад и вперед и тихо бормоча сам с собой. Воцарилось молчание. В первые вечера после возвращения Джо было столько материала для разговоров, столько захватывающих вопросов и живых ответов, столько рассказов о жизни Джо во Франции, что они немножко устали от всего этого и были счастливы посидеть часок молча.
В доме еще не зажигали света. Эльза слышала, как мать работает на кухне, сбивая кусок масла, а потом прибирая в полутьме и напрягая, конечно, глаза по долгой привычке к экономии керосина. Эльза думала о том, как дневной свет всегда проникает в дома и умирает в них по вечерам в скудном одиночестве. День никогда не умирает вне дома, он только исчезает, и чувствуешь ясно, куда он исчезает. А смерть сумерек в доме… при мысли об этом невольно вздрагиваешь!
Немногие доносившиеся звуки только оттеняли тишину; заглушенный лай собак, какой-то нереальный и тоскливый среди тоскливых просторов; воркование голубей Леона на чердаке риги, уютное, знакомое, жалобное; деловитое, сухое верещание сверчков в закоулках, и над всем этим пронзительное кваканье лягушек, эта упорная, бесконечная нота торжества и отчаяния бредя шей во сне земли.
Стив Бауэрс находился где-то в сараях, хотя все вечерние работы были окончены. Эльза много думала об отце в эти дни начала лета. Его не тянуло сидеть здесь и любоваться голубоватыми обволакивающими волнами сумерек. Жизнь догнала, обогнала его, и он стал человеком вечно на бегу; он все бежал и бежал с запорошенными глазами, стараясь не отстать от жизни. Он превратился в угрюмого, вечно спешащего куда-то человека, не находящего в душе покоя, и в его глазах уже не было больше спокойствия и искреннего смеха.
Леон сидел на табуретке для доения и строгал щепку; Эльза узнавала в нем прежний характер отца, то легкое бодрое настроение духа, которым отличался когда-то Стив Бауэрс. Леону было теперь без малого двадцать лет, но он не учился в сендауэрской агрономической школе, как это делали в свое время Гек Лови и Джорджи Олсон. Он начал уже забывать об этом огорчении и даже, пожалуй, совсем забыл о нем, вероятно, потому, что родился в этой суровой местности, которую обвевали ветры и до самого сердца земли промывали дожди. Леон, к счастью, никогда не узнает тоскливого раздумья над прошлым, мучительной жажды будущего, этого постоянного голода души, стремящейся к тому, что навсегда потеряно, и что, быть может, никогда не удастся найти.
Зато Риф не забывал, Дела шли у него все лучше и лучше, но на него нападали мрачные сомнения, и по вечерам, вот как сейчас, он любил сидеть в полном молчании, Эльза слышала, как он кричал во сне прошлой ночью, так как ему снова мерещилось, будто он под отчаянным ветром взбирается на ветряную мельницу и просовывает руку в крутящиеся крылья. Но Эльза понимала, что Риф – отрезанный ломоть. Ну да, ведь можно отделиться, когда душа прикована к одной из ярких белых звезд, а не схоронена в этой измученной ветрами земле.
Янтарь погас на западе во мгле полей, и с уходом тепла земля накинула на себя прозрачную синюю мантию. Загорелись звезды, белые и живые, светя так близко из необъятной глубины тьмы. С северо-востока, заглушенный расстоянием, донесся меланхолически упорный свист пассажирского поезда, подходившего к Гэрли. Невольно все обернулись и посмотрели туда, где, точно насекомое со светящимися члениками, полз вдоль степи поезд.
– В этом поезде возвращается домой Бэй Кэрью, – громко сказал Леон.
Эльзу охватило внезапное беспокойство и раздражение против всего кругом и, главным образом, против самой себя, Она уже вчера узнала о возвращении Бэлиса Кэрью: Джоэль и его сестра Ада приезжали в своем недавно купленном автомобиле и сообщили Эльзе эту новость, У них завтра вечером должны состояться танцы в сарае, и они спросили, не пожелает ли Эльза приехать к ним вместе с Леоном? А Рифа они предполагали встретить в городе и попросить его привезти Клэрис Флетчер. Будет веселье без конца, особенно ввиду возвращения домой Бэлиса. Ада улыбалась, как котенок.
Дядя Фред привстал и вышел из сумрака сиреневого куста. Его угловатую фигуру можно было принять за огромного сверчка, вдруг выскочившего из глубины земли, Эльза смотрела ему вслед, когда он направился к сараю. На полпути он остановился на минутку, подпирая руками свою сутулую спину, и посмотрел на небо. Рядом с его согбенной узловатой фигурой, черневшей на фоне зари, выделялся причудливый силуэт старого сливового дерева, наклонившегося к востоку и как будто собиравшегося обратиться в безумное бегство на своих скрюченных, жестикулирующих и почти безлистных ветвях. Эльза смотрела на дерево и на дядю Фреда, в эту минуту они казались ей совершенно одинаковыми.
По дороге из Сендауэра катил к югу автомобиль, и уже слышалось заглушенное жужжание его мотора. Сердце Эльзы забилось безотчетным волнением. Она почувствовала, что больше не в силах сидеть здесь в этом невыносимом молчании. Поэтому она обрадовалась, когда Джо Трэси вдруг встал, потянулся, подняв руки над головой, и предложил всем до ухода в дом прогуляться по тополевой роще. Он взял гитару, слегка побренчал на струнах и медленно направился в тень рощи.
Эльза шла рядом с ним, чувствуя около себя теплоту его крепкого, грубого тела, слушая его мягкий голос, полный удивительной спокойной силы, проникавшей помимо слуха прямо в ее кровь, в ее нетронутые, дремлющие чувства.
Люди в Аризоне – злобные сычи,
Путь тебе укажет лишь звезда в ночи…
Огни, двигавшиеся в темноте дороги от Сендауэра, становились все ближе и ближе. Сердце Эльзы забилось сильнее, точно стремясь пережить скорее миг неуверенности, страдания…
Сильней, ловчей всех наших парней
Ковбой из песен, Джо…
– Эту песенку сочинили про меня, – усмехнулся Джо Трэси.
Эльза увидела белый блеск его ровных зубов и внезапную серьезность в его глазах.
– Эх, Эльза, вы и не догадываетесь, что это значит для меня гулять с вами, вот как сейчас! Другой такой девушки я не встречал никогда и нигде в своей жизни.
Эльза задыхалась, чувствуя только, как ее мысли закружились по своей знакомой и мучительной орбите; «Я хочу жить. Я хочу любить. Довольно мне учительствовать в Эльдерской балке!».
По обеим сторонам дороги росли кусты орешника и сумаха, мрачно выделявшиеся на фоне звезд. Впереди них, в просвете, земля тянулась к горизонту, бархатная, иссиня-черная, глубокая-глубокая… Одним из самых ранних ощущений Эльзы было это сознание глубины земли. Она втискивала подошву башмака в мягкую дорожную грязь, и ее пронизывало это болезненно острое ощущение. Глубина земли плоской степи, глубина земли долин и холмов – голых холмов Южной Дакоты, овеваемых ветрами и озаряемых лунным светом. И там – Джо Трэси, и она с ним, и они зимою растапливают снег на ванну для своих детей, так как другая вода слишком жестка! Но ведь там у нее будет жизнь, будет любовь!
Джо Трэси вдруг отвел гитару на бок, остановился и обнял Эльзу за плечи. Он глубоко заглянул ей в глаза.
– Эльза, Эльза, мне надо знать! Я люблю вас, я осмеливаюсь любить вас, потому… потому, что вы любите меня. Я знаю. Я чувствую это. Мы уже четыре года любим друг друга. Теперь мне надо знать. Скажите мне!
Она стояла вплотную перед ним, близко-близко к его крепкому, сильному телу. На миг она почувствовала себя совершенно расслабленной. Ее пальцы скользнули по его щеке, ее колени были прижаты к его коленям. Как легко было бы сейчас сказать ему:
– Да, да, я твоя, Джо Трэси. Я люблю твой смех, твое пение. Я люблю твою силу – люблю на всю жизнь!
Но миг умчался, и она поспешно спряталась в свою скорлупу.
– Отпустите меня, пожалуйста, Джо!
Его руки упали. Она почувствовала его смущение, его горе. Он пошел вперед, тихо наигрывая на гитаре.
Внизу… под звездами…
Она была рада, что он не подозревал о том, что происходило в ее душе. Она поняла, что ей нельзя встретиться завтра с Джо Трэси. Если она увидит его снова таким, каким видела его только вчера, среди яркого света полей, играющего на его вьющихся, опаленных солнцем волосах и на крепкой загорелой шее, если она увидит его снова таким, каким видела сегодня в полдень у колодца, когда он поднял вверх жестяной ковш в знак привета небесам, – она не удержится от того, чтобы не сказать ему, каким желанным он был для нее. И тогда она отправится с ним к низким холмам Южной Дакоты, народит кучу детей и, в конце концов, будет влачить лишь физическую жизнь, распростившись с запросами духа. Страх перед ним, перед самой собой остро охватил Эльзу.
Холодным и тихим голосом она быстро произнесла:
– Пора домой, Джо. Уже поздно.
Они повернули назад, и Эльзе приятно было почувствовать обнявшую ее за плечи руку Джо. Этому она не сопротивлялась. Она казалась маленькой и слабой, даже самой себе.
– Вы – как снежинка, – сказал ей Джо и повторил: – Да, вы как маленькая снежинка, Эльза. Кто-нибудь должен о вас заботиться.
Она сухо рассмеялась, но сердце ее забилось от бесхитростной ласки его слов.
Она считала вполне понятными свои чувства по отношению к Джо. Наше тело гнет нас, куда хочет. Сначала оно дало ей раннее детство, которого она уже не помнит, – дни беспокойного барахтающегося младенца; потом оно сделало ее девчонкой, любившей пить холодную воду из колодца, из жестяного ковшика с пятном ржавчины на дне в виде темной медной монеты; вот она молоденькая девушка, остро страдающая зимой от бедности, живущая в спаленке со льдом на подоконнике, среди степи; и наконец – взрослая женщина, жизнь которой бежит, бежит…
Она неизбежно почувствует к кому-нибудь другому то же самое, что она чувствует теперь к Джо Трэси. В ней бьются молодость и здоровье, и они предательски вовлекут ее в жизнь, полную лютых зим… И будет она носить ведра мерзлой воды через порог вечности, без конца глядя на серые обветренные холмы без горизонта!
«Мне нельзя больше разговаривать с Джо», – твердила она себе одну и ту же фразу, пока та не стала отдаваться гулом в ее мозгу.
Они вышли из тополевой рощи. Эльза не оглядывалась, все время чувствуя присутствие рядом Джо. Когда они вошли во двор перед домом, Джо многозначительно откашлялся.
– Я подожду еще день, Эльза. А потом… мне придется уйти…
Еще день! И он снова будет ходить в полях, олицетворяя собой всю силу земли и ее глубокую нежность… Эльза поспешила войти в дом.
Это была пора сенокоса. Ранним утром мужчины вышли на луга Балки, все, за исключением Рифа, уехавшего в город по своим делам.
Весь день образ Джо не выходил из ума Эльзы. Она видела перед собой его широкие плечи, опаленный цвет его волос, слышала его заразительный смех. Она закрывала глаза и представляла себе, как он держит ее, приложив концы пальцев к ее вискам, и старается разгадать в глубине ее глаз затаившуюся в них тоску. Приятно было думать так о нем, строить в душе призрачное здание на неверном клочке действительности, огромное, без купола, здание духа на ненадежном фундаменте физического влечения.
Эльза приготовила пораньше ужин для своих косарей, которые должны были вернуться к вечеру. Они будут торопиться на танцы к Кэрью. Через кухонную дверь она видела, как по дорожке от риги шли ее отец и дядя Фред, а за ними Леон и Джо, разгоряченные и усталые после сенокоса. Горизонт за тополевой рощей дышал тяжелыми туманными красками. Пожалуй, будет еще гроза, ведь так жарко сегодня; парит, и вдалеке слышится гром. Леон и Джо остановились у колодца, качая друг другу холодную воду для умывания.
– Ночью будет дождь, – сказал Стив Бауэрс, входя в кухню.
Эльза поспешила во внутреннюю комнату помочь матери подавать ужин. Когда она вернулась на кухню, в дверях стоял Джо.
– Добрый вечер, снежинка! – приветствовал он ее. – Ну и жарища же сегодня!
– Да, страшная, – ответила Эльза, – но я думаю, к ночи будет немного полегче. А если не посвежеет, плохо придется на танцах.
Джо прислонился плечом к дверному косяку, скрестил ноги и заложил руки в карманы.
– Я думаю, Эльза, воспользоваться этим вечером и пойти в Сендауэр повидаться кое с кем из парней, – сказал он. – Они подумают, что это уже совсем никуда не годится, если я даже не попрощаюсь с ними.
В его позе было что-то такое, что странно поразило Эльзу.
– Разве вы не хотите пойти с нами на танцы? – спросила она.
– Я думал об этом, – ответил Джо, – но я решительно ничем не обязан этим белоручкам, и мне вовсе не хочется помогать им хвастать перед соседями. Кроме того, я ведь был их батраком. Я буду неловко чувствовать себя там, да и им будет неловко. Но вас это нисколько не должно огорчать. Отправляйтесь туда и повеселитесь… Я мог бы уйти в город и раньше, но мне не хотелось терять время, раз я мог провести его с вами. Я и воспользуюсь сегодняшним вечером, когда вы будете там на танцах. У меня это последний вечер. Завтра я направляюсь на запад. Пора мне. Да кроме того, если бы я и пошел на танцы, все равно мне не очень-то пришлось бы быть с вами. А больше мне там не на кого смотреть, там будет куча такого народу, которого я предпочел бы не видеть. А вы отправляйтесь. Учительнице неудобно не пойти. Я буду поджидать вас здесь. А вся эта толпа не по мне.
Он повернулся в дверях, сильно сплюнул во двор, потом переменил положение и иначе скрестил ноги. Этот плевок и перемена позы в дверях были страшно знакомы Эльзе. Она сразу поняла, почему они так бросились ей в глаза; это была старинная привычка дяди Фреда. Странно, что это сходство никогда не приходило ей в голову.
– Пожалуйте! – раздался из внутренней комнаты голос матери.
Во время ужина через открытую дверь донесся свист экспресса, шедшего к Гэрли.
– Сильно отдается сегодня, – заметил Стив Бауэрс, – должно быть еще до рассвета пойдет дождь.
Но Эльза едва расслышала слова отца. Она наблюдала, как Джо и дядя Фред в один и тот же миг вынули часы из карманов и посмотрели друг на друга через стол. Они ничего не сказали. Да в этом и не было надобности. Все равно они сказали бы одно и то же: «Не опаздывает поезд». Джо Трэси – дядя Фред.
После ужина Эльза приняла ванну, надела свое лучшее платье из бледно-зеленого шифона, плотно обтянутое и с бледными цветами по гладкому фону и распушила волосы, чтобы они подвились на сыром вечернем воздухе. Когда она была уже почти готова, Леон крикнул, что по дороге подходит Риф с Клэрис Флетчер. Джо уехал в Сендауэр, прихватив с собой для компании дядю Фреда. Наступили уже сумерки, когда все двинулись к Кэрью, – Эльза и Леон, Риф и Клэрис Флетчер. Вместо звездного неба прошлой ночи над степью повисла мрачная мгла. Джо будет поджидать их, когда они вернутся, думала Эльза, нет, не их, а ее. Он знал, что делал, обещая ей подождать ее, напоминая ей о себе, не оставляя ее в покое.