Текст книги "Проходящий сквозь стены. Рассказы"

Автор книги: Марсель Эме

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 17 страниц)

Признания

Новенький был в центре всеобщего внимания недолго. Худой, лицом больше похожий на девочку, он легко краснел и отзывался на имя и фамилию Гюстав Ладюре, 1932 года рождения, место рождения – Четырнадцатый округ. Учитель посадил его на последнюю парту вместе с учеником по фамилии Мажорель – и все о нем забыли. Сложив руки на парте и внимательно слушая урок, Гюстав лишь украдкой бросал взгляд по сторонам, хотя его так и подмывало оглядеться. Его сосед Мажорель показался ему мальчиком необыкновенным. Это был крепыш с румяным веселым лицом, и время на уроке он проводил весело. Менее чем за час он получил три замечания и в наказание пятьдесят строк для переписывания. Он выпустил из картонной коробки майского жука и двух пауков, прилепил комок из жеваной бумаги к затылку товарища, неправильно подсказал соседу, отвечавшему урок, и сделал еще много чего в том же духе. Ко всему прочему он носил брюки гольф и умел шевелить ушами. Потрясающий тип. Гюстав был полон восхищения и страстно желал заслужить симпатию такого выдающегося мальчика, однако ни в первой, ни во второй половине дня Мажорель, похоже, не замечал своего нового соседа.

После уроков, выйдя из школы в четыре часа, Гюстав робко присоединился к группе ребят, состоящей из Мажореля и еще двух школьников, и вместе с ними пошел вниз по улице Мон-Сени. Тут Мажорель впервые обратил на него внимание:

– Смотрите-ка, вот и Тютя. Здравствуй, Тютя. Как дела, старина Тютя?

Двое ребят сразу же засмеялись, а Мажорель, не дожидаясь ответа, заговорил о другом. Счастливый тем, что Мажорель обратился к нему, но все еще робея, Гюстав поначалу растерялся, а потом прошептал:

– Хорошо, спасибо.

Его ответ не услышали или не удостоили вниманием. Сам же он подумал, что сказал какие-то очень обыкновенные слова, что надо было сказать еще что-нибудь, и некоторое время размышлял о том, что бы такое он мог ответить, если б сразу сообразил.

В эту минуту один из школьников, по фамилии Картон, стал изображать вой сирены. Не дожидаясь, когда он замолчит, Мажорель начал издавать звук, похожий на гудение самолета, и, вытянув руки в стороны, принялся ходить кругами. Наконец, сбросив бомбу, он произнес «бум» и объявил:

– Готово, чуваки. Прямо на школу. Три месяца каникул.

Картон, позавидовавший его успеху, усомнился:

– Погоди, что-то уж слишком просто. Я был там. Поджидал тебя со своей зениткой.

– С зениткой? – переспросил Мажорель. – Да плевал я на твою зенитку прямо из пике.

Картона такое пренебрежение к зенитке задело. Он стал объяснять, что его отец служил артиллеристом в войсках противовоздушной обороны.

– Он сейчас в плену, – добавил Картон с гордостью.

– Мой тоже, – сказал Мажорель, вытягиваясь во весь рост. – Он в плену в Австрии.

– А мой в Силезии.

Оба школьника посмотрели друг на друга с уважением. Тут вдруг Мажорель согласился, что зенитка, конечно, могла сыграть свою роль, и, возвращаясь к пленным отцам, высокопарно заявил, что общая беда отцов особенно сближает их сыновей. Они теперь связаны на всю жизнь, заключил он. Величие момента и патетическое красноречие Мажореля так подействовали на Гюстава, что его пробрала дрожь. Компания стала спускаться по лестнице на улице Мон-Сени. Мажорель шел с Картоном впереди, по-братски положив ему руку на плечо. Некоторое время они сосредоточенно молчали, как и подобало в столь торжественную минуту их единения, затем Мажорель повернулся к школьнику, которого звали Фержё, и с чуть высокомерной доброжелательностью поинтересовался:

– Ну, дружище, а что стало с твоим отцом?

– Его демобилизовали, – ответил Фержё. – Но он много раз бывал под бомбежкой. Он нам рассказывал…

– Ну так он же не в плену, – отрезал Мажорель.

Его слова прозвучали как приговор. Фержё смутился и счел нужным оправдать отца.

– Ему не пришлось, – смиренно проговорил он.

Оба сына пленных отцов воздержались от обидных комментариев, но обменялись взглядами, выражавшими одновременно и некоторую снисходительность, и чувство собственного превосходства. Мажорель принялся что-то напевать, словно для того, чтобы отвлечь внимание спутников от только что открывшегося досадного факта, и Фержё был оскорблен таким поведением Мажореля больше, чем если бы тот высказал упрек.

Дойдя до перекрестка, компания остановилась, прежде чем расстаться.

– Мне сюда, – сказал Гюстав. – Я живу на улице Николе.

– Ну, прощайте, кланяйтесь вашей канарейке, а случится пожар, вызывайте повитуху, – насмешливо сказал Мажорель.

Все прыснули, и даже Фержё – с какой-то, может быть, излишней готовностью. Довольный Мажорель задержал маленькую руку Гюстава в своей и спросил тоном ласковым, отчасти даже шутливым, как будто ответ такого жалкого и ничтожного существа, как Гюстав, был ему известен заранее:

– Слушай, Тютя, а ведь ты нам не сказал, где твой-то отец.

Гюстав покраснел и ответил с ноткой сдержанной гордости:

– Мой отец тоже в плену.

Он сказал это, опустив голову. Когда он осмелился ее поднять, то увидел, что его товарищи смотрят на него другими глазами. Мажорель опять произнес какие-то громкие слова, скрепляющие новый союз. Теперь они трое были сыновьями пленников, и это связывало их на всю жизнь. Гюстав, на седьмом небе от предвкушения столь прекрасной дружбы, едва заметил, что Фержё загрустил, оставшись в одиночестве.

Идя по улице Николе и с удовольствием вспоминая ту минуту, которая сблизила его с Мажорелем, Гюстав в то же время испытывал какое-то смутное беспокойство; ощущение это стало вполне определенным, когда он переступил порог дома. Он вдруг почувствовал, что на него давит какой-то груз. По ступенькам, особенно самым последним, он поднимался медленно-медленно, ему хотелось, чтобы лестница не кончалась. Между пятым и шестым этажами он встретил жилицу, с которой еще не был знаком – высокую седую женщину, – и у него возникло неприятное впечатление, будто она как-то странно на него посмотрела – недоверчиво и осуждающе. Гюстав поздоровался, сняв картуз, и, хотя она очень ясно ответила: «Добрый день, мой мальчик», в жестком ее голосе ему послышался упрек. Наконец, когда он добрался до седьмого, дверь в глубине лестничной клетки приоткрылась – это была квартира Юртелей, единственных соседей, которых он знал, – и девчачий голос с усмешкой сказал: «Это Гюстав». Прежде чем дверь закрылась, он услышал, как тот же голос повторил его имя, потом его стали повторять другие, более отдаленные голоса, пока на всех этажах, из всех стен не зазвучало на все лады: «Это Гюстав. Это Гюстав».

Он толкнул дверь в кухню и чуть не вскрикнул. Отец сидел возле колыбели сестры и чинил ручку кофейника с помощью куска проволоки. Впрочем, в этом не было ничего удивительного. С тех пор как его перевели на неполную рабочую неделю, он днем часто сидел дома, а мать тем временем выстаивала очередь в бакалейную лавку.

– Что это ты на меня так смотришь? Как будто не узнаешь. Ты не заболел?

Гюстав с какой-то боязливой поспешностью подошел его поцеловать. Отец озабоченно оглядел сына, крепко сжал его плечи и, коротко вздохнув, мягко отстранил от себя. Гюстав знал, что означали этот взгляд и этот вздох. Они напоминали о тяжелых временах и нужде, которую испытывала их семья, о нехватке продуктов, дороговизне и отсутствии работы; скудного заработка не хватало, и приходилось продавать мясные карточки, чтобы купить самое необходимое. В девять лет Гюстав узнал, что такое бедность, а еще он узнал, сколько воли и усилий нужно, чтобы удержаться на узкой ступеньке, именуемой нуждой, и не спуститься еще ниже, не впасть в нищету. Дома он видел родителей, поглощенных этой ежеминутной борьбой, когда надо было беспрерывно считать, урезать, экономить еду, свет, тепло, беречь одежду и главное – смирять собственную злость, если случалась неудача. Сам он научился терпеть голод, не жалуясь, и делать вид, что совсем не думает о еде. В этом общем сопротивлении нужде солидарность членов семьи была столь крепкой, что даже крики малышки в колыбельке казались неуместными, хотя ее извиняло то, что она слишком часто оставалась голодной.

Гюстав взял со стола кусочек хлеба, оставленный ему матерью на полдник. Кусочек был таким тонким, что его можно было сложить вчетверо и отправить в рот целиком. Гюстав же вонзил в него зубы, точно это был настоящий бутерброд, и стал жевать медленно, не столько для того, чтобы обмануть голод, сколько для порядка, чтобы сохранить привычку. Все то время, пока он ел, украдкой поглядывая на отца, слова, сказанные им в минуту расставания с Мажорелем, звучали у него в ушах. Никогда еще он не чувствовал себя таким подлым предателем, даже когда однажды в четверг его оставили посидеть с сестренкой, а он отлил из ее бутылочки капельку молока и макнул туда свой хлеб. Эта мелкая кража, о которой он все еще вспоминал со стыдом, казалась ему теперь и вовсе ничтожной. Это была всего лишь минутная слабость, почти физическая, не нарушающая его верности общему делу. Совсем не то его недавняя ложь: хоть она и не будет иметь никаких материальных последствий, совесть подсказывала ему, что он совершил отступничество, преступление; понимание этого забрезжило в его голове, когда он переступил порог дома, и окончательно пришло к нему в присутствии отца. С суеверным ужасом вспоминал он свои слова, которые грозили превратиться в страшное заклятье. Признание, вот что могло отвратить опасность и избавить его от угрызений совести, но одна только мысль о нечеловеческом усилии, которого требовало такое признание, лишала его воли.

– Мне надо уйти, – вдруг сказал отец. – Через час, если мама не вернется, покорми сестру из бутылочки. Только смотри, чтоб было не горячо.

Когда отец вышел, Гюстав, коривший себя за страшный проступок, вздохнул с облегчением. Чувство вины не стало меньше, однако на время отступило. Он с удовольствием вспомнил о том, что его и Мажореля связывают вечные узы дружбы, и пожалел, что завтра четверг, в школу идти не надо и весь день он проведет без своего нового друга. Даже возвращение матери хоть и оживило его угрызения совести, но не так сильно, как он боялся, и вечер до самого ужина протекал тихо и мирно.

Тревога снова завладела им, когда вернулся отец и принес дурные известия. Ужинали на кухне. Отец с уставшим видом сел за стол и коротко сообщил:

– Я встречался с Брюшаром. Ничего не вышло.

Он говорил спокойным, даже безразличным тоном с едва уловимыми нотками иронии, словно все его усилия найти работу были заведомо напрасны и предпринимались только для того, чтобы задобрить злой рок. Мать застыла на месте, нахмурив лоб и вперив взгляд в крышку от супницы, которую она минуту назад поставила на стол. Гюстав не впервые переживал этот драматический момент и никогда не мог относиться к нему безучастно. В этот раз он почувствовал себя виновным в крахе. Он расплакался, и признание, на которое он никак не мог решиться, вдруг вырвалось само собой:

– Я ска-зал Маж-жо-р-релю, что па-па в пле-н-ну.

Губы его кривились, слова прерывались рыданиями. Все же ему удалось произнести более разборчиво:

– Только что, после уроков, я сказал ребятам, что ты находишься в плену.

– Что за странная мысль, – проговорил отец. – А зачем ты это сказал?

Гюстав сквозь слезы посмотрел на родителей: как ни удивительно, но их лица не выражали ни ужаса, ни отчаяния, а одно только любопытство. Немного успокоившись, он смог ответить на вопрос отца. По мере того как он рассказывал, что побудило его солгать Мажорелю, лица родителей все больше светлели, а он испытывал неловкость. Рассказанная вслух, вся эта история теряла зловещий смысл, теперь Гюстав и сам видел, что в ней нет ничего трагического.

– И это все? – спросил отец, когда он закончил.

Гюстав не нашелся, что ответить. Ему опять захотелось плакать. Родители смотрели на него и дурашливо хихикали, так что Гюставу даже стало обидно за них.

– Ну конечно, – сказала мать, – ты не должен был говорить друзьям то, чего не было. Обманывать всегда нехорошо. Но право же, не стоит так переживать. Это всего лишь маленький обман, который никому не причинил вреда. Так что не думай об этом и ешь суп. А то остынет.

За ужином Гюстав сидел с отсутствующим видом и не участвовал в разговоре. Рассказ матери о злоключениях у бакалейщика и торговца требухой явно оставил его равнодушным. Мать заметала, что он ведет себя не так, как обычно, и отправила его в кровать, как только он проглотил последнюю ложку.

– Иди спать, иди. Сегодня ты совсем не в себе, бедный мой мальчик.

На следующий день, в четверг, Гюстав проснулся вполне бодрым, и весь день на душе у него было легко. Он увлеченно играл с другими ребятами с улицы Николе. Дома, по наблюдению родителей, он был веселым и беззаботным, как никогда. За обедом и за ужином никак не мог наесться и несколько раз попросил еще хлеба. Причем сначала покраснел от смущения за свою нескромную настырность, а потом тянулся за куском, как ни в чем не бывало, и сам не понимал, что нарушает некий запрет.

Мажорель не написал домашнее сочинение и в оправдание наговорил учителю какую-то дикую чушь. А на уроке истории рассмешил весь класс. Он думал или делал вид, что думает, будто Этьен Марсель[4]4
  Марсель Этьен (ок. 1310–1358) – старейшина парижских купцов, богатый суконщик. Возглавил движение против королевской власти. Убит 31 июля 1358 г.


[Закрыть] – это такая станция метро. Чаша переполнилась, когда около полудня он воткнул перьевую ручку в ягодицу соседа справа. Тот завопил и, вскочив со скамьи, сказал учителю, что Мажорель мало того что причинил боль, еще и посадил чернильное пятно на штаны. Проступок был серьезным и сулил большие неприятности, поэтому учитель решил подстраховаться и передал дело на суд директора.

В полдень, когда все, весело болтая, высыпали из школы и побежали на обед, Гюстав остался ждать Мажореля, который вместе с пострадавшим был в это время у директора. Гюстав понимал, что придет домой позже обычного и его спросят, что случилось, но не мог отказать себе в удовольствии пойти с другом. Ведь между ним и Мажорелем теперь дружба навеки, и он помнил об этом.

Пострадавший вышел первым и очутился нос к носу с Гюставом. Когда появился Мажорель, то застал их ругающимися и уже готовыми подраться. Гюстав встретил жалобщика как подобает. Ни с того ни с сего обозвал его ябедой и свиньей. Тот уже собирался врезать ему ногой, но появление Мажореля нарушило равенство сил.

– Ну как? – спросил Гюстав.

– Гад, – ответил Мажорель, имея в виду директора, – ну и разорался же он на меня! Пообещал вызвать родителей. – И, чуя беду, добавил: – Отец будет меня жуть как ругать.

– Отец? А я думал, он в плену.

– В плену? Как же! Это ему не грозит, – с ухмылкой заметил Мажорель.

У Гюстава в первый момент перехватило дыхание. Потом срывающимся голосом он сказал:

– Но позавчера ты говорил, что он в плену.

– Я? Я такое говорил? – удивился Мажорель.

Он даже не помнил. У Гюстава сжалось сердце. Он горько усмехнулся, вспомнив их договор о дружбе «навеки».

– В плену! – мечтательно сказал Мажорель – Если бы!.. Оплеухи и пинки под зад я получу не в письме из Германии, уж будь уверен.

Они спустились по улице Мон-Сени, не сказав больше друг другу ни слова, и на перекрестке, рассеянно попрощавшись, пошли в разные стороны. Дружба кончилась. Сказать по правде, ее никогда и не было. Гюстав шел и думал о своих родителях, о Мажореле и чувствовал себя последним дураком.

Перевод Е. Леоновой

Проходящий сквозь стены

Жил да был когда-то на Монмартре, на четвертом этаже дома номер 75-бис по улице Оршан, милейший господин по имени Дютийоль, который обладал даром свободно проходить сквозь стены. Он носил пенсне, черную бородку и числился чиновником третьего класса в Министерстве регистрации. Зимой он ездил на работу в автобусе, а в теплую погоду надевал шляпу-котелок и ходил пешком.

О своей необыкновенной способности Дютийоль внезапно узнал на сорок третьем году жизни. Однажды вечером в его скромной квартирке ненадолго погас свет. Дютийоль в это время находился в коридоре. Он стал шарить руками в темноте, а когда электричество снова включилось, обнаружил, что стоит на лестничной площадке. Дверь между тем была закрыта изнутри, и это настолько его озадачило, что, вопреки доводам разума, он решил вернуться в дом так же, как и вышел, то есть сквозь стену. Странное свойство плохо вязалось с образом жизни Дютийоля, поэтому, слегка расстроенный, он прямо на следующий день – благо была суббота и он освобождался раньше – отправился к врачу и рассказал, что его беспокоит. Врач убедился, что он говорит чистую правду, осмотрел его и установил, что причина недуга в винтовидном затвердении странгулярной перегородки щитовидной железы. Он прописал пациенту усиленную физическую нагрузку и лекарство: смесь измельченной тетравалентной пиретры, вытяжки из гормона кентавра и рисовой муки, по одной таблетке два раза в год.

Дютийоль выпил первую таблетку, а остальные положил в стол да и забыл про них. Что же до усиленной нагрузки, то его служебные обязанности были строго расписаны и не предполагали перенапряжения, а часы досуга посвящены чтению газет и коллекционированию марок, занятиям, тоже не требующим особого расхода энергии. Так что по прошествии года его способность проходить сквозь стены ничуть не уменьшилась, но он ею никогда не пользовался – разве что иной раз по оплошности, поскольку не жаждал приключений и не отличался богатым воображением. Домой он неукоснительно входил через дверь, открыв ее сначала, как полагается, ключом. И верно, дожил бы до мирной старости, не изменив своим привычкам, если б не чрезвычайное происшествие, перевернувшее всю его жизнь. Случилось так, что месье Мурона, заместителя заведующего канцелярией, в которой служил Дютийоль, перевели на другую должность, а на его место назначили некоего месье Лекюйе, обладателя густых усов и ценителя лапидарного слога. Новый начальник с первого дня невзлюбил Дютийоля с его черной бородкой и пенсне на цепочке и не скрывал, что относится к нему брезгливо, как к никчемной старой рухляди. Но хуже всего было то, что Лекюйе затеял в своем ведомстве грандиозные реформы, нарушившие душевный покой его подчиненного. Двадцать лет Дютийоль неизменно начинал деловые бумаги следующей фразой: «Памятуя о Вашем письме от такого-то числа текущего месяца и в соответствии с предыдущими договоренностями, имею честь довести до Вашего сведения…» Лекюйе же потребовал заменить ее другой, на американский лад: «В ответ на Ваше письмо от такого-то сообщаю…» Дютийоль, не в силах привыкнуть к таким эпистолярным новшествам, машинально писал по-заведенному, и это невольное упорство лишь усиливало неприязнь, которую питал к нему начальник. Атмосфера в конторе стала гнетущей. Утром Дютийоль отправлялся на службу с тяжелым сердцем, а вечером частенько ворочался в постели и, прежде чем заснуть, целых четверть часа предавался размышлениям.

Месье Лекюйе бесила неискоренимая отсталость Дютийоля, мешавшая успеху великих реформ, и он сослал упрямца в тесную полутемную каморку, примыкавшую к его собственному кабинету. Туда вела узкая низкая дверца из коридора, на которой к тому же крупными буквами было написано «Кладовая». Дютийоль безропотно принял это вопиющее оскорбление, однако, читая дома колонку происшествий, не раз ловил себя на кровожадном желании увидеть на месте жертвы несчастного случая месье Лекюйе.

Как-то начальник ворвался в каморку, потрясая исписанным листком бумаги, и, заикаясь от ярости, крикнул:

– Перепишите, немедленно перепишите мне эту белиберду, она позорит всю канцелярию!

Дютийоль хотел что-то возразить, но месье Лекюйе громогласно обозвал его заскорузлым старым ослом, смял злосчастный листок, швырнул ему в лицо и выскочил вон. Дютийоль был человеком скромным, но гордым. Оставшись один, он сначала задрожал, как в лихорадке, а потом его осенило. Он встал со стула, подошел к стене, отделявшей его закуток от кабинета начальника, и вошел в нее с большой осторожностью, так, чтобы на другую сторону просунулась только голова. Лекюйе сидел за рабочим столом и, еще не успев остыть, нервным движением вычеркивал лишнюю запятую в бумаге, составленной кем-то из подчиненных, как вдруг услышал легкое покашливание. Он поднял глаза и с неописуемым ужасом увидел голову Дютийоля, торчащую на стене, как охотничий трофей. Голова была не просто живая – она смотрела прямо на него ненавидящим взором сквозь пенсне на цепочке, – но еще и говорящая.

– Сударь, – сказала она, – вы хам, сопляк и невежа.

Ошеломленный Лекюйе долго не мог отвести глаз от кошмарного видения. Но потом все же вскочил, вылетел в коридор и распахнул дверь в кладовку. Дютийоль спокойно сидел на своем месте и прилежно царапал пером по бумаге. Начальник пристально посмотрел на него, пробормотал что-то невнятное и вернулся к себе. Но только сел в кресло, как на стене снова появилась голова и отчеканила:

– Сударь, вы хам, сопляк и невежа.

До конца дня страшная голова на стене появлялась еще двадцать три раза, то же самое с такой же частотой происходило и в следующие дни. Дютийоль довел свое искусство до виртуозности и, уже не ограничиваясь обычной руганью, перешел к угрозам. Например, изрекал замогильным голосом, перемежая слова зловещим хохотом:

– Улюлю! Улюлю! Ха-ха-ха! Полетят клочки во сыру землю! Ха-ха-ха!

Несчастный начальник, слыша это, начинал задыхаться и бледнеть, волосы его становились дыбом, предсмертный пот струился по спине. В первый же день он похудел на целый фунт. Всю неделю таял, как свеча, да еще повадился есть суп вилкой и отдавать честь стражам порядка. А в начале следующей его увезли на «скорой» из дома в лечебницу для душевнобольных.

Дютийоль же, избавившись от тирании Лекюйе, мог спокойно вернуться к своим излюбленным штампам: «Памятуя о Вашем письме от такого-то текущего месяца…» И все же ему чего-то не хватало. Что-то так и томило, так и подмывало его – то была непреодолимая тяга проходить сквозь стены. Кажется, ничто не мешало ему предаваться этому занятию у себя дома, что он, впрочем, и делал. Но человек, обладающий незаурядным талантом, не может долго довольствоваться столь убогим его применением. Что толку проходить сквозь стены просто так, без всякой цели! Нет, это только начало чего-то необыкновенного, что должно продолжаться, развиваться, приносить, наконец, ощутимую прибыль. Дютийоль это ясно понял. В нем росло желание размахнуться, проявить и превзойти себя, некий зов из-за стены щемил душу. Но он не знал, что бы такое сделать, и в поисках вдохновения обратился к газетам, главным образом, к политической и спортивной рубрикам, считая эти поприща наиболее достойными. Однако вскоре убедился, что тем, кто, как он, умеет проходить сквозь стены, тут делать нечего, и переключился на происшествия, где нашел обильную пищу для воображения.

Первым шагом Дютийоля стало ограбление крупного кредитного банка на правобережье Сены. Он прошел сквозь дюжину стен и перегородок, проник во множество сейфов, набил карманы деньгами и, прежде чем уйти, оставил автограф – подпись-псевдоним «Улюлю» красным мелом с затейливым росчерком, который на другой день воспроизвели все газеты. Через неделю это имя повторяли на каждом углу. Симпатии публики были целиком и полностью на стороне обаятельного грабителя, который так изящно дразнит полицию. Каждую ночь он отмечался новым налетом – на банк, ювелирную лавку или богатый особняк. И не было ни одной хоть сколько-нибудь романтически настроенной женщины в столице и провинции, которая не мечтала бы принадлежать душой и телом грозному Улюлю. Когда же на одной и той же неделе он похитил знаменитый бурдигальский бриллиант и ограбил «Муниципальный кредит», всеобщий восторг достиг предела. Подал в отставку министр внутренних дел, а вслед за ним – министр регистрации. Дютийоль тем временем стал одним из богатейших людей Парижа, однако продолжал усердно трудиться в конторе. Поговаривали даже, что его вот-вот наградят «Академическими пальмами». И с каким же удовольствием, являясь утром на работу, он слушал, как коллеги обсуждают его ночные подвиги. «Этот Улюлю бесподобен, – говорили они. – Он гений, сверхчеловек!» От таких похвал Дютийоль смущенно краснел, а в глазах его за стеклами пенсне на цепочке сияли благодарность и дружеская приязнь. Наконец, в один прекрасный день он так расчувствовался, что не удержался и раскрыл свой секрет. Когда товарищи, гурьбой склонившись над газетой, читали про налет на Французский банк, он, преодолевая застенчивость, замирающим голосом произнес: «А ведь Улюлю – это я». Ответом на это признание был взрыв гомерического хохота, коллеги долго не могли успокоиться, и к Дютийолю прилипла кличка Улюлю. По вечерам, перед тем как разойтись по домам, сослуживцы осыпали его насмешками, а ему было очень обидно.

Через несколько дней Улюлю попался – поднял шум в ювелирной лавке и привлек внимание ночного патруля. Оставив автограф около кассы, он принялся распевать во все горло, как пьяный, и крушить витрины увесистым золотым кубком. Ему ничего не стоило пройти сквозь стену и улизнуть от полицейских, однако, судя по всему, он сам напросился на арест, желая поразить оскорбивших его недоверием сослуживцев. И они действительно были изумлены, когда на другое утро увидели на первых полосах всех газет портрет Дютийоля. Горько коря себя за то, что не оценили по заслугам гениального коллегу, они все отпустили в его честь такую же бородку. А некоторых раскаяние и восхищение завело так далеко, что они покусились на бумажники и семейные часы своих друзей и знакомых.

Вы скажете, что сдаться полиции только для того, чтобы удивить сослуживцев, – поступок легкомысленный, недостойный выдающегося человека, но внешние причины того или иного желания ничего не значат, когда действует предопределение. Пусть Дютийоль полагал, будто уступает тщеславной жажде показать, на что он способен, однако на самом деле он следовал велению судьбы. Для проходящего сквозь стены тюрьма – непременная ступень на пути к славе. Дютийоль, очутившись в Санте, почувствовал себя наверху блаженства. Стены тут были упоительно толстые! В первое же утро ошеломленные охранники увидели, что узник вбил в стену камеры гвоздь и повесил на него золотые часы, принадлежавшие начальнику тюрьмы. Объяснить, как они к нему попали, он не смог или не пожелал. Часы были возвращены владельцу, тем не менее на другой день они снова оказались в камере Улюлю – лежали на тумбочке вместе с первым томом «Трех мушкетеров», позаимствованным из книжного шкафа начальника. Персонал Санте сбился с ног. В довершение всего охранники жаловались, что их то и дело пинает под зад неведомо кто. Как будто у стен помимо ушей появились еще и ноги. Улюлю провел под стражей неделю, по прошествии которой начальник, войдя поутру в свой кабинет, нашел на столе письмо следующего содержания:

Уважаемый господин начальник!

Памятуя о нашей беседе 17-го текущего месяца и в соответствии с ведомственным уставом, утвержденным 15 мая прошлого года, имею честь довести до Вашего сведения, что я завершил чтение второго тома «Трех мушкетеров» и намерен произвести побег сегодня ночью между 11.25 и 11.35.

С совершеннейшим почтением,

Улюлю

К камере Дютийоля была в ту ночь приставлена усиленная охрана, однако в 11.30 он сбежал. На следующее утро эта новость стала широко известна и вызвала повсеместный восторг. Он немедленно совершил еще одно блистательное ограбление и, даже не думая скрываться, открыто разгуливал по Монмартру. Через три дня после побега, незадолго до полудня, его задержали в кафе «Мечта» на улице Коленкура, где он сидел с приятелями и попивал белое винцо.

Его снова посадили в Санте, в темную камеру с тройным запором, но он в тот же вечер покинул ее и устроился на ночь в гостевой спальне у начальника тюрьмы, а в девять утра позвонил горничной и потребовал завтрак в постель. Срочно вызванная охрана схватила Улюлю, который и не думал сопротивляться, и водворила его обратно. Взбешенный начальник тюрьмы распорядился держать его на хлебе и воде и установил еще один пост прямо у двери камеры. В полдень арестант сидел за столиком в ближайшем ресторане. Отобедав и допив кофе, он позвонил по телефону начальнику тюрьмы:

– Алло, господин начальник? Мне очень неловко, но дело в том, что, уходя, я забыл прихватить ваш бумажник и теперь не могу расплатиться в ресторане. Вы не могли бы прислать кого-нибудь оплатить мой счет?

Начальник примчался собственной персоной и, потеряв самообладание, разразился грубой бранью и угрозами. Это так разобидело Улюлю, что ночью он опять сбежал, с тем чтобы больше не возвращаться. Из предосторожности он сбрил бородку и сменил пенсне с цепочкой на очки в черепаховой оправе. Спортивная кепка и клетчатый костюм для гольфа с короткими бриджами окончательно преобразили его. Поселился он на улице Жюно, в маленькой квартирке, куда еще до первого ареста заблаговременно перевез кое-какую мебель и вещи, которыми особенно дорожил. Громкая слава несколько утомила его, и даже прохождение сквозь стены после пребывания в Санте потеряло всякий интерес. Самые толстые и неприступные из них после этого опыта казались ему хлипкими перегородками, мечтой его стало проникнуть в сердце гигантской пирамиды. План путешествия в Египет мало-помалу зрел в его душе, пока же он жил тихо и незаметно: занимался своими марками, ходил в кино и часами гулял по Монмартру. Гладко выбритый и в новых очках, он так изменился, что даже лучшие друзья не узнавали его при встрече. Только художника Жена Поля[5]5
  Жен (Эжен) Поль (1895–1975) – художник-самоучка, прозванный «художником Монмартра», друг М. Эме и Л.-Ф. Селина.


[Закрыть], который и в новом обличье безошибочно угадывал черты местного старожила, обмануть не удалось. Однажды утром он столкнулся нос к носу с Дютийолем на углу улицы Абревуар и громко сказал:

– Под фраера, гляжу, косишь, легашам мозги пудришь.

Что на обычном, не блатном языке означает: «Ты, я вижу, вырядился франтом, чтобы перехитрить сыщиков».

– О, ты меня узнал! – прошептал Дютийоль.

Этот случай обеспокоил его, и он решил поскорее уехать в свой Египет. Но вечером того же дня влюбился в белокурую красотку, которая дважды с промежутком в четверть часа повстречалась ему на улице Лепик. И тут же все вылетело у него из головы: марки, Египет и пирамиды. Красотке он тоже приглянулся. Ничто не может так поразить воображение современной женщины, как бриджи для гольфа и очки в черепаховой оправе. Ибо за ними маячат Голливуд, роман с режиссером, коктейли, калифорнийские ночи. К несчастью, красотка была замужем за неотесанным, ревнивым детиной. Этот ревнивец, сам, однако, был не дурак погулять и каждый вечер уходил из дома в десять часов, а возвращался в четыре утра, жену же для верности запирал в спальне, закрывая ставни на висячие замки, а дверь – на два оборота ключа. Днем же он не спускал с нее глаз и даже по улицам Монмартра, случалось, шел за ней по пятам. Обо всем этом Дютийоль узнал от Жена Поля. «Всегда, вишь, держит ухо востро, – говорил тот. – Такой хмырь никому не даст щипать травку на своем лугу».