Текст книги "Проходящий сквозь стены. Рассказы"

Автор книги: Марсель Эме

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 17 страниц)

– Но подумайте, отец, ведь Дюпонар-младший не ходит в кафе…

– Очень мне нужно, чтобы маменька попрекала меня день-деньской: а вот, мол, твой зять…

– Ну а бригадир Валантен, какая выправка, доблесть!

– Ты-то что понимаешь в доблести, сам ни дня не служил.

– Да здравствует армия! – вскричал Рудольф, да так запальчиво, что у девиц забилось сердце. – Я нашел вчера свое истинное призвание. Я отказываюсь от состояния, чтобы посвятить себя семье и родному краю.

– Просто уши вянут, – сказал отец. – В мои времена заговаривались родители, сегодня вздор несут дети. Что ж, в случае чего проси у меня взаймы – глядишь, и подкину какую мелочишку. Когда я выдам дочкам приданое, у меня останется еще четыреста семьдесят пять тысяч франков – я все вложу в пожизненную ренту. Оставляй состояние кому хочешь, ну а я уж найду твоим сестрам таких мужей, что оставь заодно и надежду разжиться у них деньгой!

Он буркнул, что идет спать, и хлопнул дверью. А дочки с матерью, словно только того и ждали, подперлись рукою и уткнулись в платочки. Глядя, как они убиваются, пригорюнился и Рудольф. И невольно подумал: честность связывает руки… Он вспоминал, как вступался в свое время за угнетенных, когда у него еще был целый арсенал средств: подмахнуть анонимку, вскрыть сейф; в ту пору хватало записки: «Господин граф, попробуйте только помолвить свою дочь Соланж с молодым Алексисом». Подпись: «Железная Рука». А теперь, когда он сделался честнейшим малым, порядочным до мозга костей, оказалось, что он не в силах противостоять неправде и беззаконию. Что он мог? Только сыпать прописными истинами и утешать.

«Ну и пусть, – подумал он, – все равно я останусь порядочным. Пусть выдает дочерей хоть за пьяниц, хоть за свиноторговцев – ему не сбить меня с пути добродетели».

– Ах, Рудольф, глупыш, – простонала мать, открывая красное от слез лицо, – да разве можно было давать отцу такие деньги, вот горе-то. Богатство уже вскружило ему голову. Еще вчера он и мечтать не мог о бухгалтере и бригадире, а теперь не успокоится, пока не погубит своих дочерей. И это ведь полбеды…

– Ах, мама, – возразила Мадлена, – да как ты можешь так говорить!.. Ты же сама сказала, что в целом городе нет ни одного положительного юноши, который переплясал бы Дюпонара-младшего.

– Ах, мама, – возразила Мариетта, – разве есть на свете еще такие бригадиры!

Даже Рудольф не удержался от порицания, пусть и в самом почтительном тоне. Тогда мать рванула волосы и вскричала, бросив на стол клок седых волос:

– Бестолковые! Да как вы не понимаете, что отец, при деньгах-то, заведет себе любовниц! Моя жизнь разбита навеки!

И мать так горестно запричитала – да и кто бы не причитал, – что девицы вновь разразились рыданиями. Рудольф не проронил ни слезинки: казалось, он вынашивает какую-то мрачную думу. Он обнял мать на сон грядущий и пообещал ей, что все уладит. А затем пошел наверх за вещами: его устроили на первом этаже.

В доме все стихло. Рудольф водрузил на голову цилиндр, нацепил черную бархатную полумаску, накинул плащ и вошел в родительскую спальню. На коврике перед кроватью белела «Областная газета» – отца сморил сон; фонарь пошарил еще немного и уперся в сейф в углу комнаты. Пять букв. Рудольф рассудил, что отец был сильно не в духе, и мигом разгадал комбинацию.

– Ах, папа, папа, – прошептал он растроганно, – ты не стал ломать голову.

На одной из полок в объемистом свертке лежали восемьсот семьдесят пять тысяч франков. Рудольф сунул сверток в карман, закрыл сейф и направился в прихожую. Минут десять он провозился в поисках ключа – не за отмычку же ему браться, в самом деле. Наконец ключ нашелся – ясное дело, под ковриком. Рудольф тихонько прикрыл за собой дверь, толкнул садовую калитку и зашагал прочь по городским улочкам. Но через пять минут вдруг хлопнул себя по лбу:

– Все это очень мило, да только как же меня зовут? Я не спросил у отца, какая у нас фамилия. Вот болван…

Светский вор раздраженно передернул плечами, но потом плюнул и отправился на поиски новых приключений: его ждал отменный детектив и десятки романов, где разыгрывались нешуточные страсти.

И вот, когда в подвале «Областной газеты» напечатали очередной отрывок романа, в котором он был изображен под именем «Неведомый мститель», вор-джентльмен поднял глаза и прочел в новостях – он даже руки потер от радости, – что его сестры Мадлена и Мариетта обвенчались одна с Дюпонаром-младшим, вторая с бригадиром Валантеном. Но при печати многие буквы в заметке смазались, и он – что поделаешь – отправился на поиски новых приключений, так и не узнав своей фамилии.

Перевод М. Липко

Поезд ушел

Месье Гарнере прошелся по садику возле казино и сел в тени каштана рядом с приятной пожилой дамой, вязавшей болеро. В ответ на ее улыбку он вежливо приподнял шляпу, затем заслонился газетой, размышляя о ревматизме, о новом курсе лечения, о жене, которая пила чай в кафе при казино, о том, что акции медных рудников в Конго упали вчера на три пункта. Постепенно глаза его стали слипаться, и газета сползла на колени. Пожилая дама, продолжая улыбаться, придвинулась к нему вместе со стулом и спросила:

– Неужели вы меня не узнаете?

– Прошу прощения, – отозвался месье Гарнере с несколько язвительной прямотой, – но право же…

– А если я скажу, как меня зовут, вы все равно меня не вспомните? Мадемуазель Жюрьё-Рабюто… Софи Жюрьё-Рабюто…

Месье Гарнере честно признался, что в самом деле запамятовал. Мадемуазель Софи отложила вязанье и сказала со вздохом:

– Не мучьтесь понапрасну, вы так меня и не встретили. Я та, в кого вы непременно влюбились бы сорок пять лет назад, если б не опоздали на экспресс до Дижона в ночь с семнадцатого на восемнадцатое апреля. Скорей всего, вы давно позабыли о той оплошности…

– Забыть ту ночь! Боже упаси! – вскричал месье Гарнере. – Я сел на следующий поезд и именно там познакомился с девушкой, которая стала моей женой!

– Вот видите! А если б успели на экспресс, то вашей женой стала бы я!

Месье Гарнере закивал, соглашаясь, что и такое вполне могло случиться.

– Хотите узнать, как бы мы с вами полюбили друг друга? – оживилась мадемуазель Софи. – В купе второго класса не было никого, кроме нас с мамой. И вдруг появились бы вы с двумя чемоданами и скромно сели бы в углу. Вы то и дело бросали бы на меня застенчивые взгляды. А я, надо вам сказать, была в ту пору прехорошенькая, талия перетянута и турнюр такой соблазнительный… Где-то через час мама попыталась бы снять тяжеленный портплед с багажной полки. Вы бросились бы к ней на помощь, а там, слово за слово…

– Верно, так все и было с моей будущей женой, – заметил месье Гарнере.

– Вы беседовали бы с мамой обо всем на свете и любезно вовлекли бы и меня в разговор. Порой наши колени соприкасались бы. Господи помилуй! Первые волнения неопытного сердца… У вас были идеальный прямой пробор и усы, на удивление пышные для юноши двадцати трех лет, их кончики ложились на щеки такими изящными завитками. Ах! Ваши прекрасные усы! Я просто пожирала их взглядом…

– Как-то после свадьбы жена призналась мне, что не сводила глаз с моих усов, – пробормотал месье Гарнере, поглаживая густую седую поросль на верхней губе.

– Мама сразу же поняла, что вы из очень хорошей семьи. Вы произвели на нее благоприятное впечатление. Что же говорить обо мне? Я не чаяла будущей встречи. По настоянию мамы вы пообещали, что непременно будете у нас в ближайшую пятницу, мамин журфикс. И вы действительно пришли к нам, Виктор! Вы пришли!

– Да-да, припоминаю…

– Мы уединились в углу гостиной на десять минут. Вы говорили со мной о последнем романе Поля Бурже…

– Точно, я это отлично помню…

– Наш дом показался вам вполне приличным. У нас были две служанки, к тому же мама наняла еще по такому случаю метрдотеля. Вы навели справки о состоянии дел моего папы…

– Не стану скрывать, результат меня обнадежил. Тесть звезд с неба не хватал, что и говорить, зато прислушивался к советам племянника, биржевого маклера. И всегда покупал акции надежных предприятий, надо отдать ему должное.

– Папа тоже разузнал о вас все. Дело шло на лад. Наши родители познакомились и постоянно обменивались визитами. Я жила как в лихорадке, себя не помнила… Любовь, хлопоты, обзаведение, две дюжины того, две дюжины сего… И тут гром среди ясного неба! Свадьба едва не расстроилась, не сговорились о приданом!

– Тесть был редкостным упрямцем, а мои такими вещами не шутили…

– В конце концов все уладилось. За мной дали сто тысяч, к тому же я единственная дочь. Помолвка. Свадьба. Подарки. Венчание. Ваш отец сумел пригласить генерала, моя мама – министра. Застолье, тосты. Медовый месяц в Венеции…

– Венеция, – с печальным вздохом произнес месье Гарнере. – Каналы, гондолы…

Он посмотрел на мадемуазель Софи, и его сердце болезненно сжалось. Нет, он вовсе не тосковал по ушедшей юности, не мечтал вернуться в Венецию, его огорчило то, что упущенные возможности ничем не отличались от того, что произошло на самом деле. В двадцать лет ему казалось, что он способен стать кем угодно и впереди разнообразнейшие приключения, однако в шестьдесят восемь поневоле заподозришь, что твой репертуар не так уж и велик. Быть может, ты рожден для одной только роли в единственной пьесе, и любая Софи подавала бы тебе те же реплики… Прежде месье Гарнере частенько сокрушался об ошибках молодости, а теперь вдруг понял, что в запасе ничего другого и не было, его обокрали. С робкой надеждой и растущим раздражением он нетерпеливо спросил:

– А что же дальше?

– Потом мы вернулись в Париж. Семейная жизнь пошла своим чередом. Вы еще не расстались с вашей прежней любовницей…

– Ах да, с Люсьенной! Но через полгода после свадьбы с ней было покончено.

– По моему настоянию. Для меня это открытие стало ударом, жестоким разочарованием… А я-то вас любила так преданно, так ревниво…

– Я виноват… Но, согласитесь, подобное нередко случается…

– Неблагодарный. – Мадемуазель Софи тяжело вздохнула и ударила его спицами по руке. – Увы! На этом мои испытания не закончились. Вы увлеклись юной женой вашего секретаря, затем дочерью старика служащего, после купили квартиру миниатюрной брюнетке на улице Сен-Лазар неподалеку от вашей конторы…

– Что поделаешь, так устроены мужчины. Мы всем хотим угодить, всех утешить.

– Не говорите пошлостей, противно. У вас нескончаемые романы, а я страдала молча в одиночестве. Трудно поверить, но моего долготерпения хватило на целых десять лет. В конце концов я взбунтовалась…

– Постой-ка, – обрадовался месье Гарнере, – вот это уже что-то новое…

– О нет! Я взбунтовалась исподволь, воды не замутив. Я изменилась, а вы и не заметили. Однажды вечером пришел ваш двоюродный брат Эрнест, капитан республиканской гвардии, вы тогда были в Бельгии. Он застал бедную Софи в слезах, подавленную, несчастную. Взял за руку, и я разрыдалась у него на плече, прижал к груди – ему так шел мундир! – его усы щекотали мне щеку, меня бросило в жар, я пролепетала… Ах! Пролепетала: «Эрнест…» Он увлек меня…

Старая дева смущенно завозилась на стуле и принялась быстро и нервно вязать. У месье Гарнере кровь прилила к голове. Он побагровел, начал задыхаться, хотел что-то сказать, возразить, но не смог выговорить ни слова. Мадемуазель Софи продолжала в лихорадочном возбуждении:

– Мы виделись каждый день. Наконец-то я почувствовала себя счастливой, мой капитан – такой красавец! Широкие плечи, ласковый взгляд, военная выправка… Я была без ума от него. Когда он прикасался ко мне, в меня будто бес вселялся. Сама себе удивлялась. Становилась сущим дьяволом, уж поверьте… И на диво похорошела. Даже вы сделали мне комплимент. С каким удовольствием я тайно отомстила вам за все измены… Но рано или поздно все проходит. Капитан стал волочиться за другими женщинами. У меня завязался роман с Люсьеном, мелким служащим, которого вы жалели по-отечески. Боже! Очаровательный мальчик! Затем – с неким музыкантом из военного оркестра, он играл на корнет-а-пистоне, казался мягким, обходительным, а на деле обожал меня мучить… Было еще два незначительных приключения, и вот мне исполнилось сорок. Я вполне насытилась мщением. Теперь меня утомляли хитрости, ложь. С каждым годом я все больше ценила покой и уют. Увлеклась благотворительностью, стала заботиться о своей репутации. И вдобавок, вопреки всему, сохранила к вам глубокую привязанность…

Месье Гарнере, опершись локтями о колени, спрятал лицо в ладонях, он плохо слышал окончание рассказа мадемуазель Софи, которая говорила умиротворенно и тихо:

– Со временем я позабыла о ваших жалких изменах, позабыла и о своих. Кажется, я не сказала вам, что у нас родилась бы дочь? Она вышла бы замуж за юношу из хорошей семьи, дельного, самостоятельного. У них было бы двое детей. Старший блестяще учился бы в Политехническом. А мы, мы с вами старели бы в любви и согласии, с удовольствием вспоминая нашу счастливую молодость. Вы бы следили за биржевыми новостями, я бы вязала для бедных… Так бы и жизнь прошла…

– Жизнь прошла, – эхом отозвался месье Гарнере после продолжительного молчания.

Он с трудом распрямился. Увидел спицы в проворных руках, скользнул взглядом выше по черному шелковому корсажу и с удивлением узнал лицо жены и ее широкополую курортную шляпу. Беспокойно огляделся по сторонам: сомнений нет, вон та пожилая дама, что вязала на ходу, приближаясь к фонтану посреди круглой площади, – мадемуазель Софи.

– Я ужасно вспотела. В казино такая жарища! – вздохнула мадам Гарнере. – Знаешь, я вчера навещала бедных, а сегодня навела о них справки. Порядочными их не назовешь. Лучше приберегу мой свитер для будущей благотворительной ярмарки. Но с другой стороны, в провинции свитера ручной вязки ценят больше, чем в Париже. Страшно подумать, как распродажи мешают помогать бедным… Нужно успеть до зимнего снижения цен. Ты всю газету прочитал?

– Да… Акции медных рудников в Конго упали на три пункта…

– Кстати, я расспросила портье о паре из пятнадцатого номера… Так и знала: они не муж и жена! Что с тобой, милый? Ты так странно на меня смотришь…

– Нет-нет, все прекрасно.

– Наверное, у тебя изжога из-за говядины под соусом, что нам подавали в полдень?

– Да, из-за говядины, – кивнул месье Гарнере. И прибавил, обмахиваясь шляпой: – А что касается акций медных рудников в Конго, потери невелики. Я ведь скупил их по дешевке, всего по двести семьдесят два франка.

Перевод Е. Кожевниковой

Писатель Мартен

Жил-был писатель по имени Мартен, у которого в книгах все главные герои умирали, да и второстепенные тоже, а он ничего не мог поделать. Все эти бедняги, в первой главе полные бодрости и надежд, на последних двадцати – тридцати страницах умирали, словно от эпидемии, причем нередко в цвете лет. В конце концов такое обилие жертв начало вредить автору. Пошли разговоры, что при всем его огромном таланте чтение его самых прекрасных романов действует угнетающе из-за множества безвременных смертей. И читали его все меньше и меньше. Даже критика, приветствовавшая его в начале пути, начала уставать от этой безысходности: намекали, причем даже в печати, что автор «далек от жизни».

А между тем Мартен был очень славный человек. Он искренне любил своих героев и был бы только рад обеспечить им долголетие, но ничего не мог поделать. Как только он добирался до последних глав, персонажи его романов испускали дух у него на руках один за другим. Чего он только не придумывал, чтобы их спасти, и все равно их похищало у него какое-нибудь фатальное стечение обстоятельств. Однажды ему удалось, пожертвовав, правда, всеми остальными персонажами, до самой последней страницы сохранить жизнь героине; он уже ликовал, но тут за пятнадцать строчек до конца бедную девушку унесла эмболия. В другой раз он затеял роман, действие которого происходило в детском саду, так что самым старшим героям было не больше пяти лет. Он надеялся, имея на то все основания, что этот невинный возраст, а также правдоподобие смягчат неумолимую судьбу. На беду, он не удержался, и роман перерос в эпопею, так что на исходе полутора тысяч страниц детки превратились в трясущихся стариков, и ему уже ничего не оставалось, кроме как принять их последний вздох.

Однажды Мартен сидел в кабинете у своего издателя и со скромной улыбкой говорил, что не прочь получить аванс. Издатель тоже улыбался, но с видом, не сулившим ничего хорошего; и в самом деле, он тут же сменил тему и спросил:

– Кстати, а не готовите ли вы нам новый роман?

– Вот именно что готовлю, – отвечал Мартен. – Уже больше трети написал.

– И как, довольны?

– Очень, очень доволен! – воскликнул Мартен. – Неловко самому себя расхваливать, но, кажется, и персонажи, и ситуации удались мне как никогда. Да вот я сейчас расскажу вам в двух словах, в чем там дело.

И Мартен пересказал сюжет своего романа. Это была история начальника отдела какого-то учреждения, звали его Альфред Субирон, сорока пяти лет, у него были голубые глаза и маленькие черные усики. Этот милейший человек жил с женой и маленьким сыном, и все у них было прекрасно, как вдруг его теща сделала себе пластическую операцию и внезапно так помолодела, что внушила ему кровосмесительную страсть и он потерял покой.

– Да-да, замечательно, – пробормотал издатель, – прекрасно… только скажите-ка: теща этого месье Субирона хоть и выглядит молодо, но ей уже, наверно, за семьдесят, не меньше…

– Вот именно! – воскликнул Мартен. – В этом-то и кроется драматизм ситуации!

– Я вас понимаю, но в семьдесят один год наша жизнь часто висит на волоске и зависит от малейшей прихоти судьбы…

– Здоровье у этой женщины исключительно крепкое, – заверил Мартен. – Как подумаю, с каким мужеством она переносит… – Тут он осекся, ненадолго задумался и продолжил уже не так радостно: – Разумеется, в этом возрасте мы все зависим от разных случайностей, не говоря уж о том, что порыв страсти нередко пагубно влияет на изношенный, что ни говори, организм. В сущности, вы правы…

– Нет-нет! – запротестовал издатель. – Тысячу раз нет! Я это говорил, наоборот, чтобы предостеречь вас против искушения. Не станете же вы избавляться от женщины, которая необходима вам для развития действия! Это было бы безумием!

– Да, конечно, – согласился Мартен, – мне эта женщина нужна… Но она может умереть в конце, например, когда зять перейдет к решительным действиям… Под влиянием волнения, благодарности, угрызений совести она испустит дух в упоительных объятиях любимого человека… Тут напрашивается разрыв аневризмы или кровоизлияние в мозг…

Издатель возразил, что такая развязка была бы недопустимо банальной и чересчур очевидной, тем более что пристрастия Мартена всем известны. Они долго спорили и наконец договорились, что теща просто впадет в кому, оставив читателям проблеск надежды. Раздраженный сопротивлением автора, издатель строго спросил:

– А как себя чувствуют другие персонажи? Я могу быть уверен, что они все вполне здоровы?.. Поговорим сперва об Альфреде Субироне…

Мартен под взглядом издателя залился румянцем и потупился.

– Сейчас я вам объясню, – начал он. – Альфред Субирон очень крепкий. Он никогда в жизни не болел, но так уж вышло, что на днях он ждал автобуса и подхватил воспаление легких. Уверяю вас, эта болезнь была необходима. В самом деле, его жена в отъезде, и за ним некому ухаживать, кроме тещи, и именно эта постоянная близость позволяет ему осознать свою страсть и, может быть, даже решиться на признание.

– Ну, если так нужно для сюжета, тогда ладно… Главное, пускай он поскорее поправится. Как там у него дела?

Мартен опять покраснел и пробормотал:

– Да не очень. Сегодня утром я поработал над романом, и температура подскочила до сорока одного и двух. Я беспокоюсь…

– Боже мой! – вскричал издатель. – Но он у вас не умрет?

– Кто знает, – вздохнул Мартен. – Ведь не исключены осложнения… А воспаление может перекинуться на второе легкое… Этого я особенно опасаюсь.

Издатель кое-как взял себя в руки и заметил все еще дружелюбно:

– Ну, это несерьезно. Если ваш Субирон помрет, весь роман пойдет насмарку. Сами подумайте…

– Я уже прикинул последствия его смерти, – признался Мартен, – и, правду говоря, они меня ничуть не смущают, напротив… Если он умрет, это развяжет теще руки, и она ринется навстречу судьбе, осознает свою красоту и поймет, что это для нее значит. И тут возникает любопытнейшая ситуация: прелестное создание, возбуждающее в мужчинах страстное желание, выслушивает их пылкие признания со всей безмятежностью, подобающей женщине в семьдесят один год. Вы же понимаете, она не может без конца сохранять благожелательное равнодушие по отношению к человеку, связанному с ней узами родства! Смерть Субирона позволит мне обратиться к вечной теме безучастной красоты, причем раскрыть ее совершенно по-новому, по-современному! В этом вопиющем противоречии между естеством и внешностью мне уже видится какая-то тайная, хотя еще смутная угроза, словно зачаток смерти…

Съежившись в кресле и побагровев, издатель глядел на романиста налитыми кровью глазами. Мартен, видя возбуждение собеседника, решил, что его до самого нутра проняла красота сюжета, и в упоении продолжал:

– Я так и вижу, как ее воздыхатели – и вы это тоже видите! – напрасно ищут пути к бесчувственному сердцу и умирают от отчаяния и скоротечной чахотки. Она и сама устала от этого небывалого, беспримерного приключения и в конце концов начинает ненавидеть свою иллюзорную телесную красоту. Однажды вечером, вернувшись с приема, на котором академик и молодой атташе покончили с собой у ее ног, она выливает на себя пузырек купороса и погибает в страшных мучениях. Воистину, именно такой развязки требует внутренняя правда…

Тут рассуждения Мартена были прерваны. Наклонившись над разделявшим их столом, издатель забарабанил по дереву обоими кулаками с такой яростью, что ручки, черновики договоров и сопроводительная документация в беспорядке запрыгали по столешнице. При этом он проревел, что о таком романе больше и слышать не хочет.

– Ни гроша! Слышите? Ни гроша не вложу в эту омерзительную бойню! И на аванс тоже можете не рассчитывать, это уж само собой! Не такой я дурак, чтобы поощрять ваши похоронные затеи! Хотите денег – принесите мне рукопись, в которой у всех героев до самого конца будут ясный взгляд и здоровый цвет лица. И чтобы мне ни одного покойника, ни одной агонии, даже ни одной попытки самоубийства. А до тех пор касса закрыта.

В праведном негодовании на тиранию издателя Мартен на неделю с лишним забросил свой роман. Он даже подумывал уйти из литературы и сделаться официантом в кафе или продавцом газет, чтобы во всеуслышание выразить протест против угнетения, в котором держат писателей эксплуататоры искусства и мысли. Наконец его гнев улегся, а нужда в деньгах подсказала ему приемлемые и остроумные причины, по которым начальнику отдела следовало поправиться. Таким образом, удалось благополучно избежать воспаления второго легкого, и температура начала неуклонно снижаться. Выздоровление несколько затянулось, зато окружавшая его атмосфера подспудных страстей обернулась тремя превосходными главами. Но все-таки автор смутно сожалел, что отверг первоначальный замысел, и, откровенно говоря, его грызла совесть, словно он совершил предательство по отношению к созданной им драме и ее коллизиям. Его коробило от исцеления Альфреда Субирона, а сияющая молодость тещи теперь, когда женщине уже не грозила смерть, казалась ему неприличной. То и дело ему приходилось подавлять в себе смутное желание напустить на них обоих какой-нибудь ревматизм, пускай хоть доброкачественный, чтобы он послужил им, таким нахально здоровым, предостережением о хрупкости человеческого существования. Но он слишком хорошо понимал, на какую пагубную стезю увлечет его эта скромная месть; он живо воображал распускающую лепестки чековую книжку в руках у издателя и черпал в этом образе силу устоять перед искушением. Его угрызения совести имели по крайней мере одно благодетельное следствие для романа: он был неуклонно строг к развитию сюжета. Раз уж издатель отказал ему в праве на случайное, он хотя бы старался не жертвовать психологической достоверностью.

Ближе к вечеру, сидя за рабочим столом и сражаясь с суматошной главой, Мартен услыхал звонок в дверь и крикнул: «Войдите!» В комнату вплыла дородная дама. Она была безвкусно, хоть и недешево одета и держала в руках зонтик нешуточного размера. Щеки отвисли, под глазами мешки. Бугристая кожа лилового оттенка между тройным подбородком и вырезом платья намекала на полнокровие и критический возраст.

Мартен, барахтавшийся в водовороте длинной фразы, помахал левой рукой, мол, извините, не отрывая взгляда и пера от бумаги. Посетительница села в нескольких шагах от него и молча стала смотреть на профиль Мартена, озаренный светом настольной лампы. И пока она предавалась этому созерцанию, ее невозмутимое и добропорядочное лицо менялось, на нем проступали смешанные чувства от гнева до ужаса. Иногда ее взгляд впивался в перо писателя, бежавшее по бумаге, и глаза ее в полумраке горели страстным любопытством.

– Прошу прощения, – сказал Мартен, поднимаясь, – я взял на себя смелость закончить фразу, чтобы она читалась на одном дыхании. Нелепое у нас ремесло: вечно нам чудится, что нас подгоняет вдохновение…

Он ждал от нее вежливых возражений, и в самом деле губы у нее шевельнулись, но с них сорвалось только невнятное бормотание. Дама казалась очень взволнованной. Он извинился, что оставил ее сидеть в полумраке, и зажег верхний свет. При полном освещении ему сперва показалось, что лицо ее ему знакомо. Присмотревшись, он, однако, понял, что никогда ее не видел. И все же эта зрелость, эта полнота и особенно зонтик пробудили в его памяти какие-то отзвуки. Взгляды их встретились, и она произнесла с печальной иронией: «Вы меня, конечно, не узнаете?» Мартен возразил, но голос его звучал неуверенно, словно намекая, что он был бы рад, если бы она немного ему помогла. Посетительница склонилась над своим зонтиком, заметила на нем пыль, отряхнула ее затянутой в перчатку рукой и сказала, глядя ему в лицо: «Я жена Альфреда Субирона».

Мартен нимало не удивился, видя перед собой супругу начальника отдела. Романистов не так уж редко навещают их персонажи, хотя обычно они не заявляют о себе столь откровенно. Как бы то ни было, ее явление подтверждало, что ему с несравненным мастерством удалось вдохнуть жизнь в героев своей книги; он даже размечтался: «Ах, если бы те самые критики, которые уверяют, будто я далек от жизни, могли это видеть, как бы горько они раскаялись…» Между тем мадам Субирон продолжала, вздохнув так тяжко, что платье натянулось на груди:

– Я была уверена, что вы меня не узнаете! Сорок семь лет, верная жена, прекрасная хозяйка, никогда никаких скандалов, всегда честно исполняла свой долг – я, конечно, не более чем третьестепенный персонаж, совершенно не интересующий писателей. Им больше по сердцу всякие твари…

Мартен, тронутый горечью ее последних слов, попытался возразить. Она испугалась, что рассердила его, и поспешила добавить:

– Да я вас не упрекаю. Я же понимаю, что такое творческая личность… Месье Мартен, вы, вероятно, догадываетесь о цели моего визита. Когда два месяца тому назад я уезжала на юг с маленьким сыном, мою мать уже прооперировали, но повязок еще не сняли, и я не могла предвидеть результат. И вот позавчера я вернулась, увидела эту молодую женщину… Боже, какая перемена!

– Безусловно, она очаровательна, – вырвалось у Мартена.

– Очаровательна… Очаровательна! Разве женщина в семьдесят один год может быть очаровательной? Мама просто смешна. А мне куда деваться – ведь я выгляжу на двадцать лет старше, чем она! Это вам и в голову не пришло. Но вас хотя бы должна была возмутить эта скандальная, постыдная страсть! Боже мой, бедный месье Субирон – всегда был такой спокойный, такой сдержанный, такой любящий муж… как ему только в голову взбрело… Но что там все-таки произошло, пока меня не было? Вам-то все известно…

– Увы, это судьба, – вздохнул Мартен. – Вам не писали, чтобы вас не волновать, но знаете, месье Субирон заболел, и очень серьезно, его жизнь была под угрозой. Ваша матушка самоотверженно его выхаживала, и ее почти неотлучное присутствие у изголовья больного неизбежно привело к опасному сближению. Мужчина в сорок пять лет не может устоять перед такой юностью, такой красотой, когда они сами идут ему в руки. Попытайтесь это понять. И отдадим должное месье Субирону: он боролся изо всех сил. Только в прошлый понедельник он впервые обнаружил перед ней свою любовь. После ужина играли в домино, как всегда, вот уже пятнадцать лет, и месье Субирон нарочно проиграл, а ведь играли на целый франк.

Глаза мадам Субирон округлились, руки задрожали.

Запинаясь, она пробормотала:

– Чтобы Альфред… нарочно проиграл… ах, все кончено!..

– Да нет же, успокойтесь, – возразил Мартен. – Еще ничего не ясно. И ваша матушка тоже ни в чем не уверена. Она мучительно решает, как ей быть. Да и способна ли она, в определенном смысле, ответить на любовь вашего мужа? Я бы не решился это утверждать…

– Как бы там ни было, одно мне понятно, – простонала мадам Субирон, – Альфред ее любит… Когда я вернулась, я сразу заметила, какими глазами он смотрит на маму. Знаете, есть признаки, которые жену не обманут…

– Он ее любит, тут и спорить не о чем, – согласился Мартен. – В сущности, это трогательное и воистину прекрасное зрелище: неистовость желания, могущество любви, которая доныне не находила себе достойного выхода…

Мадам Субирон побагровела и вспыхнула аж до самого своего скромного декольте; она задохнулась от возмущения, и только это удержало ее от негодующих слов. Мартен, увлеченный своим сюжетом, забыл, кто его гостья, и говорил словно с собратом по перу.

– Признаюсь ли? – произнес он с застенчивой улыбкой. – Несмотря на всю мою решимость оставаться строго объективным, вспышка такого жгучего желания, угрожающая смести все преграды, все плотины, даже пробудила во мне какой-то смутный отзыв, какие-то неясные поползновения, чувство причастности. Порой мне самому кружит голову эта накаленная атмосфера; до того доходит, что я с трудом удерживаюсь, чтобы не ускорить события, не приблизить миг слияния влюбленных. Вы скажете: вот опасность, подстерегающая художника слова. Безусловно – но ведь художник тоже не деревянный.

Мадам Субирон вскочила и пошла прямо на него, сжимая в руках зонтик. Лицо ее исказила такая угроза, что он попятился аж до самого стола.

– Не деревянный! – возопила супруга. – Ну и не будьте, не будьте деревянным, на здоровье, сударь! Но я запрещаю вам вовлекать в разврат месье Субирона! Запрещаю! Если вы желаете приблизить миг слияния, как вы говорите, то пускай это будет законное слияние супругов, всегда живших в мире и согласии! Вот вам и материал для честного романа, который получше будет, чем всякое паскудство! У меня, сударь, тоже, знаете, есть и чувства, и все, что из этого следует… Месье Субирону жаловаться никогда не приходилось! Так зачем вы, спрашивается, вмешиваетесь с вашими историями?