Текст книги "Проходящий сквозь стены. Рассказы"

Автор книги: Марсель Эме

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 17 страниц)

Доспехи

Великий коннетабль лежал при смерти и, чуя смертный час, сказал своему королю:

– Государь, на смертном одре душа моя скорбит, жестокое раскаяние терзает ее, ибо осенью прошлого года, вернувшись из военного похода, я склонил королеву изменить супружескому долгу.

– Хорошенькое дело! – вскричал король. – Да если бы я знал!..

– Я вижу, ваше величество никогда не простит мне…

– Э-э, согласитесь, Гантюс, дело-то весьма щекотливое… С другой стороны, раз вы умираете…

– О ваше величество, вы так великодушны! Случилось это вот как: выйдя из караульного зала и еще не успев снять доспехи, все во вмятинах от ударов, полученных в боях на службе вашему величеству, я заблудился и бродил по дворцу в поисках выхода. Тут-то я и встретил ее величество – она сидела у камина и что-то вышивала на тонком белом полотне.

– Наверно, рубашку мне на день рождения… две цифры в гирлянде из ромашек?

– О государь, мне так неловко… но это и вправду была та самая гирлянда. Я, солдат, не так часто бываю при дворе и потому не сразу узнал нашу милостивую повелительницу в очень красивой, статной молодой женщине с таким нежным лицом…

– Хватит, Гантюс, ваши похвалы попахивают кощунством!

– Я спросил у нее, где выход, она ответила с восхитительной любезностью, и тогда я галантно заговорил с ней и стал – проклинайте меня, как хотите, государь, – стал слегка с ней заигрывать. Признаться, латные рукавицы я к тому времени уже снял. Но разве мог я догадаться…

– Если не знаешь, можно ошибиться, – согласился король.

– Королеву подобные вольности, никак не предусмотренные придворным этикетом, весьма удивили, но обороной ей служила лишь прелестная стыдливость. Лицо ее залилось краской, я же как истинный вояка упорно стремился к цели и продолжил штурм. Ну, ваше величество знает, как это бывает…

– Да уж конечно, распускать руки – дело нехитрое. Но позвольте, вы же сказали, что на вас были боевые доспехи?

– Увы, государь…

– Ха-ха!

– Я сказал «увы», но не хотел бы, чтобы ваше величество неверно истолковали мое сожаление – ведь именно благодаря доспехам предательство и совершилось, и вы сейчас поймете, каким образом. В конце концов я узнал королеву по медальону, который она носила на груди: медальон раскрылся, и я увидел в нем портрет вашего величества. О, почему я в тот же миг не обратился в бегство! Но меня разгорячили первые маневры, щеки под полуопущенным забралом пылали, и, сам не знаю как, этот лихорадочный пыл подсказал мне коварный план. Тусклый сумеречный свет плохо освещал комнату, да еще огонь в камине мерцал, и его пляшущие отблески искажали очертания предметов и лиц.

Король нетерпеливо дернулся, и Гантюс извинился за многословность:

– Я говорю это не ради поэтических красот, а чтобы объяснить, в силу какого стечения обстоятельств мой обман удался. Что до лирики, я сам ее терпеть не могу и всякий раз, когда заставал какого-нибудь лейтенантишку за кропанием стихов, без разговоров влеплял ему пятнадцать суток гауптвахты. У меня не забалуешь!

– Да полно, Гантюс, переходите к делу! Помрете же с минуты на минуту.

– Слушаюсь. Королева в смятении вырывалась из моих железных объятий, и тогда я отпустил ее и сказал, подделываясь под голос вашего величества: «Как, сударыня, разве вы не узнаете своего любящего супруга в воинских доспехах?»

– Гантюс! – воскликнул король. – Вы гнусный солдафон! Подлый предатель!

– А что я говорил вашему величеству! Вот видите…

– Ну а потом?

– Королева просияла, хотя в глазах ее мелькнуло удивление. Мы с вами, государь, несколько различного сложения. Я повыше и пошире в плечах.

– Ну разве что самую малость, Гантюс.

– Вот именно, поэтому нетрудно обознаться, и доказательство тому…

Коннетабль в смущении потупился. Повисла пауза.

– И что же дальше? – прервал молчание король.

– Что дальше? Боже мой! Мне оставалось только задернуть шторы, запереть двери и выкарабкаться из доспехов, которые стали сильно меня стеснять. Кстати говоря, проделать это в потемках оказалось нелегкой задачей.

– А что Адель?

– Королева Адель… что мне сказать вам, государь… было темно, и в такие минуты обычно себя не помнишь. В одном могу поручиться вашему величеству: королева не заподозрила подмены. Какое-то время спустя я, так же на ощупь, нацепил латы, шлем – всю амуницию и ушел. Наколенники, представьте себе, надел задом наперед, так что пришлось идти на негнущихся ногах. Забавно, правда?

Король вышагивал взад-вперед по комнате и бурчал сквозь зубы, что он почти обесчещен. Но, будучи от природы человеком добродушным и не склонным предаваться унынию и видя, как терзается его славный полководец, нашел в себе силы подойти к постели больного и милостиво произнести:

– Что ж, Гантюс, как вы, конечно, понимаете, хвалить вас я не стану. Вы поступили очень дурно, и все ваши великие победы едва ли могут искупить эту провинность. Но раз вы уверены, что стоите на пороге смерти, так и быть… Я вас прощаю.

– Государь мой, вы великий монарх!

– Не спорю. И все-таки… ну да ладно. Королева невиновна, а это для меня важнее всего. Вы же умрите с миром. Прощайте, Гантюс, пусть на том свете вам воздастся за все ваши грехи, а я не держу на вас зла.

– Я счастлив, что ваше величество простили меня, и прощение подоспело как нельзя вовремя – у меня начинается агония.

– Действительно, выглядите вы неважно, не стану вас больше беспокоить. Тем более меня ждет ужин во дворце.

Король дружески помахал на прощанье рукой великому коннетаблю и сел в карету, поджидавшую его у порога. Исповедь умирающего немного опечалила его, потому что он нежно любил королеву, окружал ее неустанной заботой (хотя она всегда бывала довольно холодна с супругом) и даже фаворитку завел неохотно, лишь под давлением общественного мнения. По пути во дворец он размышлял о том, что в постигшей его беде ему все же, можно сказать, повезло: королева даже не знает о своем преступлении, а единственный виновник бьется в предсмертной агонии, – так есть ли повод для ревности?

Едва доехав, король созвал ученейших мужей, докторов философии, и пообещал двадцать золотых экю тому, кто даст лучшее определение понятию «ревность». Ученые заговорили все разом, так что поднялась словесная баталия: чувство, процесс, обмен веществ, гумор, черная желчь. Только когда король пригрозил им двуручным мечом, они согласились говорить по очереди, но лучше от этого не стало: они опять погрязли в бесконечных препирательствах, и королю даже захотелось отнять у них дипломы. Тем временем один из философов, лет тридцати, которому в силу молодости надлежало выступать последним, улучил минутку и заглянул в энциклопедию. Сообразительный был малый, его ждало большое будущее. А когда настал его черед, он ясным звучным голосом произнес:

– В самом общем виде ревность можно определить как огорчение из-за того, что другой владеет чем-то, чем желательно обладать самому.

– Вот это по мне. Коротко и ясно, – сказал король. А про себя подумал: «Если так, я должен испытывать ревность к Гантюсу, но раз он умер, то и незачем. Мертвые, как известно, ничем не владеют». – Отлично, молодой человек. Двадцать золотых экю ваши.

Молодой философ поклонился и продолжал:

– Конкретнее же, применительно к вопросу, заданному вашим величеством, можно сказать, что любовная ревность – это страсть, которой терзается человек, когда боится, что ему предпочтут другого.

Остальные философы пожелтели от зависти, видя, как обрадовался король этому ответу. «Боюсь ли я, что королева предпочтет мне другого? – прикинул он. – Конечно, нет, потому что она никогда не видела Гантюса и едва ли знает его имя».

– Браво, юноша! – сказал он. – Благодаря вам я убедился, что нисколько не ревную. В награду объявляю вас научным светилом, академиком и кавалером ордена Святого Антония, покровителя всех ученых.

На радостях король призвал музыкантов, отужинал хорошей порцией гусиного паштета, запил легким винцом и велел доложить о себе королеве. Ее величество, бледная, с полными грусти глазами, сидела у камина. Король взял ее за руку и, по своему обыкновению, обратился к ней с нежной, изящной речью, насыщенной прекрасными, возвышенными образами, которыми его каждый день снабжали лучшие поэты королевства. Но королева словно бы не слышала его.

– Адель, – шептал король, – я резвый соловей, давайте помечтаем вместе о прохладе весеннего леса. Моя любовь – прозрачный ручеек, что впадает в бездонное озеро ваших очей. Я бы хотел стать ласточкой…

Королева вяло, не глядя на него, кивнула. Ее явно ничуть не прельщала мысль о пернатом супруге. Король прибег к другим, еще более изысканным поэтическим оборотам. Потом пощекотал кончиками пальцев ее ладонь, изображая мышку, которая побежала вверх по руке, и шутливо приговаривая:

– Тили-тили-тили-тим…

Но королева только передернула плечами.

– Не понимаю, сударыня, – с досадой в голосе сказал тогда король, – почему вы не в духе. Я расточаю вам красивейшие речи, изощряюсь в нежнейших ласках, перепробовал все лады: романтический, дерзкий, игривый, – а вы сидите безучастно, как будто я толкую вам о государственном бюджете. Такая холодность, в конце концов, может остудить самую пылкую страсть, и, знайте, мое постоянство уже готово истощиться. Ладно бы еще вы просто были не в настроении! Но так продолжается со дня нашей свадьбы, ложе любви вам не милее эшафота!

При этих словах королева словно очнулась, ее печальные глаза вдруг полыхнули темным огнем.

– Супруг мой и повелитель, – сказала она, – вы слишком забывчивы. Что ж, раз вам угодно ничего не помнить… Но у меня, к несчастью, не такая короткая память…

– Что-что? О чем вы, черт побери?

– Пусть так, не будем говорить об этом. Но тогда и не жалуйтесь. Раз настоящим рыцарским, мужским манерам вы предпочитаете пошленький лепет, все эти реверансы и пируэты, которые по вкусу милашкам ваших шутов и рифмоплетов! Тили-тили-тили… Разве так обращаются с королевой, с супругой, с любимой женщиной? Тили-тили-тили!

Король, лишившись дара речи, воздел руки к небу, а королева, пылая гневом, не унималась:

– Вы и вправду забыли тот осенний вечер, когда вы без предупреждения вошли в мои покои в шлеме и при оружии? Тусклый сумеречный свет слабо освещал комнату…

– Да еще огонь в камине мерцал, и его пляшущие отблески искажали очертания предметов и лиц, – со вздохом сказал король.

– Поэтому я не сразу узнала вас в доспехах. Вы показались мне выше ростом и шире в плечах.

– Ну да, в военной форме всегда смотришься молодцом.

– И каково же было мое смятение, когда вы сняли железные перчатки и ваши отважные руки стиснули меня везде-везде! Но вы, наконец, назвались и… – Королева закрыла глаза, меж тем как ее августейший супруг чертыхался про себя. – В пылу вы так и остались в кирасе и наплечниках, и я еще неделю ходила в синяках. О эти драгоценные синяки…

А в ваших горячих поцелуях чувствовался привкус железа и порохового дыма…

– Ну-ну, не стоит преувеличивать.

– Я кричала и изнемогала от любви, а вы упоенно рокотали: «Адель, Адель!»

– Ну знаете, это уж слишком!

– И вам не стыдно отпираться?! А я теперь уже и не надеюсь, что это чудо повторится. Пока вы сравниваете себя то с ласточкой, то с ручейком, мне остается покорно исполнять свой долг, смирившись с тем, что той ошеломительной доблести, которую вы мне продемонстрировали в тот осенний день, я больше никогда не увижу. Ласточка? Ха-ха! Нет, сударь, болтливая сорока! Тили-тили-тили…

Королева смахнула слезы ярости и вышла, хлопнув дверью. Потрясенный король остался один и вдруг понял всю тщету философии с ее определениями, ибо теперь в нем клокотала бешеная ревность. Он провел ужасную ночь, полную кошмаров: ему снилось, будто пустые доспехи с томными вздохами и железным лязгом ласкают его жену. А на другой день его окончательно расстроила дурная весть: Гантюс не умер, медики установили, что у него просто разыгрался ревматизм, всю ночь его растирали сухой кошачьей шкуркой и к утру вылечили. В полдень великий коннетабль с удовольствием пообедал, а потом вскочил на коня и поскакал инспектировать артиллерию. Король вызвал его во дворец и сурово сказал:

– Здорово же вы меня околпачили, Гантюс.

– Прошу прощения, государь: медики исцелили меня, не спросив моего согласия.

– Это крайне неприятно. То, в чем вы мне признались вчера вечером, не имело бы почти никакого значения, окажись вы в могиле, тогда как теперь… Вы же Понимаете, рога на голове особы королевской крови – это казус государственной важности. Вы стали обладателем опасной тайны. И кто знает, как вы распорядитесь этим знанием.

– О государь, я человек чести…

– Те-те-те! – воскликнул король. – Вы даже передо мной, перед мужем, не сумели удержать язык за зубами. Как же на вас положиться?

Коннетабль в отчаянии ударил себя кулаком в грудь.

– Не падайте духом, Гантюс, – сказал король. – Я говорю это лишь для того, чтобы предостеречь вас от случайной оплошности. А в общем, я по-прежнему всецело доверяю вам и даже собираюсь назначить вас на чудненький пост в командовании войсками на наших западных рубежах. Уверен, вам непременно представится там случай умереть смертью храбрых.

– Умереть? Но сейчас нет военных действий!

– Скоро начнутся – я как раз намерен объявить войну своему кузену императору. Устроим дополнительный призыв, наберем приличную армию, и вы отправитесь туда заместителем командующего. Уверен, с новыми протазанами, которые вот-вот поступят на вооружение, наши славные солдаты будут непобедимы.

Гантюс яростно поскреб в затылке, возразить против назначения заместителем он не посмел, но в душе проклинал на все корки болвана, которому поручат руководить фронтовыми операциями.

– Мой дорогой коннетабль, – сказал король, – я вижу, вы разочарованы, но ничего не поделаешь: я принял решение самолично стать главнокомандующим всех войск. Чтобы, однако, предоставить вам свободу распоряжаться на поле боя по своему усмотрению, я решил также, что буду командовать отсюда, из столицы. С того момента, как будет объявлен ультиматум, я облачусь в форму генералиссимуса и, не снимая, буду носить ее во дворце. Мне бы хотелось показать вам доспехи, которые я уже заказал нынче утром. Они выкованы из астурбийской стали, на шлеме синий с золотом султан, а кираса и наплечники украшены полевыми цветочками и крохотными фигурками пажей.

Перевод Н. Мавлевич

Спортивные игры

Кампания по выборам члена Генерального совета от кантона Кастален стала причиной проведения сразу двух спортивных мероприятий, впечатления от которых должны были решающим образом повлиять на итог выборов. В самом деле, каждый из двух основных кандидатов связывал собственный авторитет и привлекательность своей программы с престижем того спортивного общества, которое он возглавлял и которому оказывал финансовую поддержку. Месье Лабедульер, депутат с истекающим сроком полномочий, радикал-социалист, вот уже пять лет покровительствовал касталенскому гимнастическому обществу «Надежда». В него принимали всех желающих, без различия полов и политических взглядов, но молодежь из буржуазных семей туда не шла – брезговала бесплатной формой, которую там выдавали, так что в «Надежде» преобладали передовые настроения. В полный голос они звучали по праздникам, когда подвыпившие гимнасты расходились по домам, горланя на мотив «Удавленника из Сен-Жермен»[3]3
  Песня французского поэта-юмориста и шансонье Мориса Мак-Наба (1856–1889).


[Закрыть] куплеты собственного сочинения:

 
Союз правых – полное дерьмо,
Сгинуть им надо уже давно.
Глупых этих коров и козлов
Мы обставим легко!
 

Рифма, конечно, хромала, но дух песни был воинственный, и, слушая, как в полуночной тиши гремит этот припев, не один касталенский буржуа с благоговейным страхом думал о могуществе месье Лабедульера. Ко всему прочему, у касталенской «Надежды» имелся духовой оркестр, равного которому вряд ли можно было найти во всем округе, и ничто не производило столь же яркое, столь же волнующее впечатление, как колонны молодых людей, одетых в одинаковые костюмы – белые брюки (девушки были в юбках), черные майки и черные каскетки с трехцветной окантовкой, – идущих в ноту под героические звуки труб и бой барабанов. В такие минуты многих, еще колеблющихся, граждан вдруг охватывал политический пыл и они, больше уже не раздумывая, горячо рукоплескали месье Лабедульеру, а тот, стоя на балконе, взволнованно приветствовал прекрасную молодежь, которой он отдал, не скупясь, свою заботу и деньги. Выходило так, что в кантоне «это славное мирное воинство» по праву считалось воплощением идеала светскости, демократии и общественного служения.

Доктор Дюлатр, человек правых взглядов, долгое время только наблюдавший за политическими баталиями, вдруг взял да и раскрыл свои карты: создал в Касталене общество регби под названием «Спортинг-клуб». Статья, вышедшая по этому случаю в местном еженедельнике правой ориентации, в которой Дюлатр подробно излагал свой взгляд на спорт и с едкой иронией отзывался о гимнастах, содержала в себе подлинный вызов, политический смысл которого не ускользнул от бдительного месье Лабедульера. Создание «Спортинга» необычайно взбудоражило реакционные круги. Доктор Дюлатр принялся выступать с содержательными речами на открытых собраниях. «Я знаю только одну политику, – говорил он, – это политика физического и нравственного здоровья». И доходчиво объяснял, почему разумно организованный спорт, уважение к порядку и здоровым традициям являются главными условиями укрепления здоровья, несущего людям радость.

Несмотря на отсутствие трубачей и барабанщиков, «Спортинг-клуб» удовлетворял тягу населения ко всему героическому. У регбистов был свой клич, звучный и боевой: «Ур-ра Дюлатру!», – подогревавший азарт игроков; в их лексиконе половина слов было английских – присутствовавшие на матчах зрители испытывали гордость, приобщаясь к такой лексике. Наконец, сами матчи являли собой эпическое зрелище, настоящие сражения, исхода которых касталенские патриоты ждали с замиранием сердца.

Установившаяся в умах людей тесная связь между спортивной и политической деятельностью доктора Дюлатра создавала серьезную опасность для идеалов демократии, а месье Лабедульер рисковал непростительно провиниться перед своей партией, недооценив реальное положение дел. Советник решил, что ему достаточно будет презирать команду регбистов, которая терпит одно поражение за другим. В воскресенье вечером, после очередного разгрома «Спортинга», он шутил по этому поводу в узком кругу знакомых:

– Этот бедняга Дюлатр опять устроил самому себе взбучку. Его команда совсем выбилась из сил… – И с усмешкой добавлял: – Из правых сил.

Справедливости ради надо сказать, что и «Спортинг», и его президент стали вызывать у касталенцев раздражение. Самолюбие их сильно страдало по милости очень и очень посредственной команды, и никакой надежды на то, что эти страдания когда-нибудь окупятся, не оставалось.

Когда предвыборная кампания только началась, месье Лабедульер полагал, что в самом Касталене ему обеспечено значительное большинство. В окрестных деревнях, где Дюлатра хорошо знали как практикующего врача, голоса, похоже, делились поровну, вот почему и в том и в другом лагере надеялись, что судьба выборов решится в главном городе кантона. У кандидатов были почти схожие программы. Оба в целом были сторонниками решительных мер, защищали налогоплательщиков и возлагали друг на друга ответственность за экономический кризис. Во внешней политике доктор Дюлатр выступал за безопасность и разоружение, месье Лабедульер – за разоружение и безопасность. С одинаковой страстью они убеждали в своей приверженности существующим порядкам. Различия в их взглядах были столь малы и незначительны, что избирателям не хотелось в них разбираться. Доктор Дюлатр первым понял, что полемику надобно перенести на более существенный предмет, и опубликовал в своей газете передовую статью, которая произвела сенсацию. Приведя в статье многочисленные суждения медиков о том, что ждет в будущем род людской, лидер правых возвысил голос против «бездеятельности властей или – что еще хуже – преступного легкомыслия некоторых политических деятелей, которые под предлогом того, что молодежь надо развлекать и отвлекать, а на самом деле ради чисто демагогических целей втягивают эту самую молодежь в обветшалые организации, где спортивное дело сводится к каким-то ярмарочным шествиям, которые заканчиваются попойками, губительными для здоровья наших детей». Изобличив таким образом пагубность всяких там гимнастических обществ, доктор Дюлатр принялся расписывать работу, которую он лично проделал во благо спорта. Мало того, накануне выхода в свет статьи он пустил слух, что его соперник страдает венерическим заболеванием. Это был ловкий ход, нанесший жестокий урон доктрине радикал-социалистов.

Месье Лабедульер, однако, в политике был стреляный воробей и очень быстро оправился от удара. Первым делом он велел ночью расклеить анонимную листовку, обвиняющую доктора Дюлатра в том, что в начале своей карьеры тот за ничтожную плату в пятьсот франков отравил пожилую супружескую пару. Не дав противнику время заявить протест, он расклеил вторую листовку, на сей раз от своего имени:

«Мы не боимся злобных намеков человека, чьи методы, если верить слухам, которые он поостерегся опровергать, весьма сомнительны. Если бы мне потребовалось защитить здесь нашу доблестную касталенскую „Надежду“ от наветов завистника, мне достаточно было бы упомянуть о семнадцати медалях, прикрепленных к знамени с золотой бахромой нашего славного мирного воинства. Красноречивее, чем любые словесные доводы, эти награды говорят о спортивных достижениях наших гимнастов. Об организации судят по результатам ее деятельности, и мы продолжаем ждать результатов, обещанных нам ревнителями регби. Да здравствует „Надежда“! Да здравствует светское, демократическое, социальное государство!»

С этого момента предвыборная кампания перекочевала в область спорта. В своих речах и статьях кандидаты лишь вскользь касались политических вопросов. По-настоящему их интересовали только регби и гимнастика. Радикал-социалист, намекая на принятое в «Спортинг-клубе» козыряние англосаксонской терминологией, обвинял реакционера в снобизме и презрении к устоявшимся французским традициям. Реакционер же изобличал лидера левых в рутинерстве, а на одном из собраний даже упрекнул его «в мракобесии». Никогда еще предвыборная атмосфера в Касталене не была столь накаленной. Порой можно было увидеть консервативного отца семейства, забравшего мяч у своих детей, чтобы попробовать забить дроп-гол, послав мяч выше зеркального шкафа, а некоторые, передовых взглядов, избиратели пытались взгромоздиться на плечи своим женам и, с трудом удерживая равновесие, сделать пирамиду.

В воскресенье, за две недели до выборов, состоялся матч между первым составом команды «Спортинга» и третьим составом команды соседнего клуба. Многочисленные зрители, собравшиеся за боковой линией, были необычайно рады небывалому результату в истории касталенского регби: «Спортинг» проиграл со счетом всего лишь 7:0. Когда месье Лабедульеру сообщили о столь достойном исходе матча, он только пожал плечами и сказал:

– Ну что ж, Дюлатр, как обычно, побит. Этот человек рожден для того, чтобы всегда быть битым.

Однако за этими словами, сказанными с высокомерной иронией, лидер левых скрывал серьезную обеспокоенность.

После матча сияющий от гордости доктор Дюлатр повел всю команду в знаменитое Кафе Нации, где каждого угостил бокалом вина. В заведении яблоку негде было упасть, и те любопытные, которым не хватило места в зале, толпились в дверях, стараясь все увидеть и услышать. Крайне взволнованный, президент «Спортинга» поднял бокал за успех клуба и с неподдельной дрожью в голосе произнес краткую речь:

– Дети мои, ваша смелость и стойкость начинают приносить плоды. Вы уже поняли, что дисциплина и порядок – первейшие условия для достижения успеха во всех областях, вот почему я смею утверждать, что ваша победа столь же ожидаема, сколь и заслуженна. Команде в целом и каждому в отдельности я выражаю мою радость, мою гордость и мою благодарность. Мне остается сообщить вам приятную и важную новость, которую знает пока только наш дорогой секретарь-казначей. Во время моей недавней поездки в Париж я договорился с руководителями парижского Олимпийского союза о том, что в ближайшее воскресенье к нам в Кастален приедет их второй состав. Мне не надо напоминать вам о победах, одержанных этой доблестной командой, до сего дня не знающей ни одного поражения в своем дивизионе. Ваша задача, таким образом, будет весьма трудной, но ваша поразительная стойкость, проявленная сегодня, позволяет мне предсказать итог этой встречи. Хранители чести касталенского спорта, вы будете сражаться как львы и победите, потому что я приказываю вам победить, и да здравствует «Спортинг»!

Сообщение о матче с парижской командой повергло присутствующих в изумление. Сперва все как-то примолкли, преисполненные волнения и почтения. Потом восторг охватил все кафе и вылился в грандиозную, на пятьдесят франков, попойку с тысячекратно повторяемыми криками «Ур-ра Дюлатру!».

Узнав обо всем этом через несколько минут, месье Лабедульер спешно созвал свой штаб. Шесть человек собрались в его квартире, вид у всех был подавленный, а сам хозяин молча ходил из угла в угол и что-то нервно обдумывал. Шорник Мувлон осмелился нарушить молчание:

– «Спортинг» будет побит, как пить дать, да еще с разгромным счетом. Это говорю вам я, Мувлон.

Месье Рулен, презиравший грубые манеры шорника, сухо возразил:

– Вы, Мувлон, как всегда, не понимаете сути дела. Никто не сомневается в победе Олимпийского союза, однако за неделю до выборов все захотят посмотреть этот необычный матч – вот что досадно, и тут вы не станете мне возражать. Кроме того, не будем скрывать, что столичные спортивные газеты напечатают статьи об этой встрече, может быть, даже поместят фото…

– Надо что-то делать! – прорычал месье Лабедульер.

На следующее утро листовки, оформленные в цветах «Спортинг-клуба», распространили новость, объявленную доктором Дюлатром в Кафе Нации:

«В воскресенье на лугу Бор – большое регби! Париж против Касталена! Начало матча ровно в 14 часов. Поскольку встреча, которая станет событием нынешнего спортивного сезона, вызывает у публики особенный интерес и для того, чтобы дать возможность всем увидеть замечательную игру, цена билета составит 1,5 франка вместо 3. Для детей и военнослужащих – 0,75 франка. Ввиду того что борьба предстоит упорная, публику просят воздерживаться от грубых выходок в адрес наших гостей».

В тот же вечер месье Лабедульер ответил необычно пространным для Касталена объявлением:

«Касталенская „Надежда“ устраивает большой гимнастический праздник! Программа. В 9 часов утра шествие по главным улицам города. В 10 часов гимнасты во главе со своим президентом возложат венок к памятнику погибшим. В 11 часов на площади Робийо состоится концерт духового оркестра „Надежды“. В 14 часов на бульваре Платанов, а в случае плохой погоды – под крышей Зернового рынка начнется большое состязание по гимнастике между чемпионами „Надежды“. Вход свободный. Вечером, в 20 час. 30 мин., молодые члены общества „Надежда“ устроят грандиозный семейный бал в залах гостиницы „Помье“. Вход свободный, буфет бесплатный».

Всю неделю месье Лабедульер потирал руки. «В любом случае я уверен, что „Надежда“ не потерпит поражения, поскольку соревнуется сама с собой…» – говорил он.

Игроки Олимпийского союза прибыли в субботу вечером, и, несмотря на старания доктора Дюлатра, их приезд остался почти незамеченным. В гостинице они поужинали, поиграли в белот и в 22 часа легли спать. В воскресенье утром в сопровождении секретаря-казначея «Спортинга» они осмотрели достопримечательности города, затем отправились побродить по улицам самостоятельно. Горожане слегка обижались, замечая, с каким снисходительным и дурашливым видом они разглядывали все вокруг.

Тем временем в 9 часов утра гимнасты в количестве 99 человек строем покинули гимнастический зал – колонной по трое. Впереди, открывая шествие, двигался до поры молчавший духовой оркестр; за ним следовал знаменосец с зачехленным знаменем. Далее шли 18 девочек, возглавляемых своим тренером, за ними – старшая секция в количестве 14 человек. Гимнасты-мужчины, коих насчитывалось 49 человек, тоже были поделены на секции: взрослые, подростки и замыкающие шествие дети. Выйдя на Почтовую площадь, секции развернулись в шеренгу, лицом к дому генерального советника и позади духового оркестра, маршировавшего на месте. Окаймленное золотой бахромой знамя было расчехлено, и, когда месье Лабедульер появился на балконе, горнисты протрубили «Равнение на знамя!». Тотчас же со всех соседних улиц люди сбежались на площадь и запрудили тротуары. Месье Лабедульер, предусмотрительно взявший с собой цилиндр, несколько раз приветствовал публику, а когда горнисты заиграли снова, некоторые из присутствовавших принялись напевать. Праздник обещал быть великолепным. Советник произнес краткую речь, гимнасты перестроились в походный порядок, и шествие началось.

Духовой оркестр играл так вдохновенно и виртуозно, что у зрителей по телу бегали мурашки. В который уже раз происходило чудо. Слушая эту бравурную музыку, каждый чувствовал, как им овладевает боевой задор, и ему не терпелось отдать всего себя какому-нибудь благородному делу. Люди самые добродушные, самые робкие, которые обычно позволяли своим домашним и друзьям ездить на себе верхом, с радостью думали о том, как они отплатят обидчикам; им чудилось, что они слышат какой-то чудесный клич или другой какой сигнал, зовущий раз и навсегда покончить с постоянными унижениями. Улизнувшие из дома мужья, чьи жены считали каждый сантим и контролировали каждый шаг своих благоверных, шепотом клялись друг другу, что выпьют две порции аперитива. Очарованные зрелищем медных труб и форменной одежды, жители Касталена ощущали, как в их сердцах вспыхивает пылкая любовь к «Надежде». Звуки фанфар, чеканный шаг, мускулистые тела взрослых гимнастов, милые личики и точеные ножки девочек, обтянутые черным трикотажем груди взрослых гимнасток и даже само присутствие толпы создавали атмосферу какого-то смутного волнения, нежности и воинственности одновременно. Это чувствовали все – и мужчины, и женщины, и дети. Всем хотелось кому-то прокричать «Долой!» и чему-то «Да здравствует!». Эта отчаянная потребность обожать как-то сама собой сосредоточилась на цилиндре Лабедульера и на нем самом. Кандидат от радикал-социалистов казался существом прекрасным, героем, которого желали превознести еще больше, отдав ему место генерального советника. Настроения касталенцев клонились влево, под влиянием любящего сердца и воинственной поступи. Самые искушенные из консерваторов еле сдерживались, чтобы не поддаться наваждению, и с тревогой поглядывали на трехцветное знамя «Надежды», складки которого не отгоняли бесов левизны. Вольнодумцы, скептики, не верившие ни в партии, ни в демократию, пытались посмеиваться, но все равно подхватывали патриотические песни, и, сами того не желая, они сливались с толпой в общей любви к фанфарам, униформе, войне, миру, цилиндрам, трехцветным знаменам и светскому государству.