Текст книги "Проходящий сквозь стены. Рассказы"

Автор книги: Марсель Эме

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц)

С этими словами она протянула руку к страницам рукописи, рассыпанным по столу, и, даром что автор защищал подступы к роману, попыталась порвать и разметать их острием своего зонтика, тыча им во все стороны как шпагой. Наконец, в изнеможении от этой вспышки гнева и страшась ярости Мартена, она вновь упала в кресло и разразилась рыданиями.

Мартена тронуло ее горе, в нем пробудилась совесть. Напрасно он уверял себя, что тяжкое испытание, выпавшее на долю мадам Субирон, – не катастрофа, ведь из семьи муж не уйдет, а это главное; все равно ему было стыдно, и он не мог отделаться от мысли, что, погибни начальник отдела в нужный момент от воспаления легких, его вдова получила бы от государства пенсию и жила бы спокойно, лелея воспоминания о своем безупречном муже. Но теперь ему уже поздно было умирать. Мадам Субирон утерла слезы и подняла на него умоляющий взгляд.

– Мэтр, – она явно хотела ему польстить, – вы видите, как мы несчастны. Умоляю, сжальтесь! Подумайте, в какую бездну позора толкает почтенную семью подобная страсть. У мужа есть награды, начальство его ценит. И о бедной маме подумайте: она всегда вела безупречную жизнь. Мэтр, я знаю, вы, как все писатели, антиклерикал, но раз уж вы более чем кто бы то ни было оказались во все посвящены, то послушайте меня: у нас в семье всегда глубоко чтили религиозные заповеди…

Мартен слушал понурив голову, ему явно было не по себе.

– Мэтр, с вашим огромным талантом вы и без этих мерзостей можете написать прекрасную книжку…

– Так-то оно так, – отвечал Мартен, – но от меня в этом деле не все зависит, хоть вам и не верится. Честный романист – как Господь Бог, у него не так уж много власти. Его персонажи свободны, он может только страдать от их горестей и сожалеть о том, что их молитвы останутся безответны. Он властен только над жизнью и смертью, да еще иногда в области случайных событий судьба оставляет ему некоторые возможности, тогда он может подбросить героям какое-нибудь небольшое утешение. Но нам, как Господу Богу, не дано отступать от сюжета. Ход событий определен с самого начала, и, если стрела вылетела, назад ее уже не вернешь…

– Не станете же вы утверждать, что ваше перо само пишет?

– Нет, но я не могу делать с ним все, что захочу… Когда ваш муж готовит отчет для министра, он тоже не может написать там все, что ему вздумается… Поверьте, я повинуюсь едва ли не столь же суровой необходимости…

Мадам Субирон не верила, что его всемогущество настолько ограниченно. Он же может, говорила она, просто взять ручку и писать под ее диктовку. Романист уныло пожал плечами, и тогда она добавила:

– Так вы ничем не хотите мне помочь?

– Да нет же, – возразил Мартен, – мне очень хочется сделать для вас все, что в моих силах.

– В таком случае…

– В таком случае, что вы хотите, чтобы я вам устроил? Путешествие за границу вместе с сыном? На расстоянии его измена будет меньше вас терзать, если он…

– Уехать и предоставить ему полную свободу действий, так по-вашему? Да это все равно что сделаться его сообщницей!

Некоторое время Мартен смотрел на мадам Субирон, словно оценивая возможности, предоставленные ему судьбой для помощи этой примерной жене.

– А любовника? – предложил он без особой убежденности в голосе. – Хотите любовника?

Мадам Субирон поднялась с кресла и, смерив его взглядом, распрощалась надменным кивком.

«Бедная женщина, – подумал он, когда она вышла, – у меня есть только одно средство прекратить ее страдания: заставить ее умереть. Тем хуже для издателя. Человечность прежде всего. Оставлю ее в живых еще на три недели, чтобы у нее на глазах супружеская измена дошла до своего логического завершения. Думаю, что это приведет к любопытным реакциям с ее стороны».

Семейство Субирон ужинало, и начальник отдела, склонившись над тещей, говорил сдавленным голосом: «Возьмите же еще кусочек телятины, он пойдет вам на пользу…» Она отказалась с робкой улыбкой и залилась нежным румянцем. И ужасно, и трогательно было видеть, как его похотливый взгляд скользит по этому чистому лицу, по этим обнаженным рукам идеальной формы, по этой упругой груди, трепетавшей под кофточкой.

– Альфред, – желчно заметила мадам Субирон, – не пичкай маму. В ее возрасте нельзя объедаться, тем более вечером.

Сын Субиронов, девятилетний мальчуган, стал допытываться с неуместной настойчивостью, сколько бабушке лет, и отец, пожав плечами, одернул его:

– Сколько раз тебе говорили, не вмешивайся в разговоры старших… Что за глупый мальчишка!

В столовой, обставленной мебелью красного дерева, стало очень тихо. Субирон искал под столом тещину ножку, а она не смела отодвинуться. Взгляд его блуждал, шея побагровела. Почти уже не владея собой, он прошептал:

– Армандина… Армандина…

Впервые он назвал ее по имени, во всяком случае при посторонних. И тут мадам Субирон взбунтовалась – не против мужа и матери, а против нависшего над семьей рока, против ненавистного владычества Мартена. Она решила восстать, задать хорошую трепку истинному виновнику. Да кто он такой, этот человек, который вертит ими, как его перу вздумается? Щелкопер, сопляк, вся его власть держится только на покорности персонажей, на их бесхарактерности. Мадам Субирон чувствовала, что должен быть какой-то способ спастись от этого пагубного провидения. Бесполезно отрицать создателя, проклинать его – но может быть, удастся ускользнуть от его надзора, вырваться из его рук: например, подстроить что-нибудь такое, чтобы перо писателя отказалось следовать за его созданием, выбиться за пределы реального, сойти с траектории, предначертанной творцом, прорваться в область неправдоподобного, в абсурд.

Мадам Субирон изо всех сил напрягла воображение. К всеобщему изумлению, она залилась смехом, сняла с ноги туфлю и положила ее на свою тарелку. Затем взяла со стола кусок телятины и положила себе за пазуху.

– Ах, как мне есть хотелось! – объявила она, сладострастно поглаживая себя по животу.

Мать и муж смотрели на нее с нескрываемым беспокойством. Она взяла еще кусок телятины, потом запела припев «Карманьолы». Внезапно она осеклась, сообразив, что вся эта комедия не выходит из области правдоподобного и что Мартен, наверно, так и задумал. Значит, вместо того чтобы его озадачить, она подбросила ему еще страничку в роман. Все сгрудились вокруг нее, посыпались вопросы, и она устало ответила:

– Не обращайте внимания, ничего страшного. Я кое-что попробовала, но это все не то. Не получилось.

Начальника отдела все-таки встревожила эта странная выходка; он умерил свои преступные поползновения и, сделав над собой усилие, заговорил с женой. Завязалась прямо-таки оживленная беседа: до конца ужина успели поговорить о кузине из Клермон-Феррана, о росте налогов и о новом способе готовить бараний язык со шпиком и грибами. Мадам Субирон вроде бы проявила острый интерес ко всем этим вопросам, блеснула несколькими замечаниями, основанными на опыте, и в высшей степени разумными суждениями: этот талант был присущ ей с самого начала семейной жизни. Она только иногда обнаруживала легкую нервозность и становилась несколько рассеянной, особенно после того, как что-нибудь скажет. Беда в том, что ей всякий раз казалось, будто она произносит только то, что проверено и одобрено Мартеном. Чем больше она об этом думала, тем невыносимее представлялась ей эта зависимость.

Всю ночь она не спала и искала решение задачи, которую поставила перед собой за ужином. Ей до того не терпелось стряхнуть с себя оковы рабства, в которых ее держал Мартен, что она почти забыла о драме, потрясавшей жизнь семьи. В конце концов ее стало бесить ритмичное похрапывание Субирона у нее под боком. Она злилась на мужа, уступившего свою свободу писателю без малейшей попытки сопротивления.

Она зажгла лампу, чтобы посмотреть на спящего, и в голове у нее мелькнула мысль, а не сыграть ли шутку с Мартеном, не убить ли мужа, пока он спит. Может, этим она разрушит роман, опрокинет весь замысел писателя. Она сходила за револьвером Субирона, лежавшим в ящике, но ей не хватило духу исполнить задуманное. Ее не поддержала даже мысль, что Мартен не давал на это согласия; она убрала оружие на место. К тому же после минутного раздумья она пришла к выводу, что убийство Субирона, если бы она на это пошла, оказалось бы тоже в порядке вещей. Решение было в чем-то другом. До рассвета она изо всех сил пыталась сосредоточиться, чтобы определить пределы своей тюрьмы, найти нить, которая выведет ее к выходу, но со всех сторон натыкалась на стену. В конце концов она заметила, что все эти мысленные усилия не продвигали ее вперед, а только замыкали во все более тесных границах. И напротив, в моменты крайней усталости, когда внимание рассеивалось, перед ней брезжила дорога к освобождению. Когда в голове у нее было пусто и мысль безнадежно от нее ускользала, она вдруг оказывалась на пограничной полосе, где Мартен уже почти терял над ней власть. Убежище близко, она свободна! Но мысль, не успев обрести четкость, снова соприкасалась с реальными событиями, писатель целиком завладевал своей героиней и запирал ворота тюрьмы. Теперь мадам Субирон, желая свободы, старалась не думать об этом. Вместо того чтобы негодовать и ссылаться на причины, почему нельзя мириться с тиранией Мартена, она ограничивалась тем, что мысленно повторяла, иногда шевеля губами: «Я хочу выйти… выйти…»

Всю следующую неделю страсть начальника отдела возрастала. Каждый вечер он возвращался домой с охапками роз, стоивших ему немыслимых денег. «Я принес тебе цветы», – говорил он жене. И добавлял для тещи, почти не понижая голоса: «Это тебе, Армандина! Это тебе».

Мадам Субирон переносила эти оскорбления с поразительным терпением и даже почти не похудела. Время от времени ей еще случалось взорваться, но такие вспышки повторялись все реже. Субирон вовсю пользовался ее безразличием и все настойчивей домогался тещи. Как-то вечером мадам Субирон застукала их, когда между двумя дверьми он целовал ее в затылок и тискал ей грудь. Мадам Субирон ласково улыбнулась и пробормотала:

– Сиротки жмутся к ногам лани… География уже созрела… Нужно воспользоваться шпилькой.

Мартена, который тем временем сидел за работой, навестил его лучший друг, Матье Матье, великий кинокритик. Матье Матье привел с собой малютку Жижи, которую по дороге подхватил в баре «Перина». Мужчины немного поболтали о будущем железных дорог. Матье считал, что в скором времени их вытеснят автомобили, несравненно более экономичные. Мартен не соглашался. По его мнению, железные дороги еще не вышли из детского возраста. Электрификация поездов сулит огромные возможности, мы даже пока не представляем себе какие. Жижи уселась в кресло и в разговоре не участвовала. В конце концов она объявила, обращаясь главным образом к Матье Матье:

– Балбесы вы с вашими железными дорогами.

– Как ты себя ведешь! – огрызнулся Матье. – Ты не у себя дома. Дрянь!.. Подумать, что я целый год таскаю за собой эту корову! И все из-за ее стройной ноги, которая однажды бросилась мне в глаза, когда я надрался!

– Ты лучше заткнись, – возразила Жижи. – Очень мне надо, чтобы ты меня наизнанку выворачивал перед посторонними… а потом он возьмет да и вставит меня в какой-нибудь свой роман…

– А не выпить ли коньячку? – предложил Мартен примирительным тоном. – Я как раз…

– Из-за ноги! – не слушая, надрывался Матье. – Я ради какой-то ноги загубил себя, и свой талант, и все! Меня тошнит от этого прозябания! Хочу, чтобы началась война! И чума! Господи Боже мой, до чего же воняет наша жизнь! – И, словно повернувшись к прозябанию спиной, он подошел к окну, выходившему в темный двор. Когда приступ меланхолии отпустил, он вернулся на середину комнаты и, кивнув на листы бумаги, громоздившиеся на столе его лучшего друга, спросил: – Ну как твоя новая вещь? Продвигается?

– А куда денешься? Продвигается потихоньку…

И Мартен окинул унылым взором исписанные убористым почерком листки.

– Вид у тебя не очень довольный, – заметил Матье Матье.

– Не то чтобы я был недоволен. Роман как роман, грех жаловаться… Я тебе рассказывал сюжет? Не плюй на пол, сколько раз тебе говорить, мне это неприятно. Сюжет помнишь?

– А правда, – заметила Жижи, – плевать на пол свинство, тем более тому, кто считает себя воспитанным…

– Знаете, это не столь важно, – возразил Мартен. – Когда хочется сплюнуть, не всегда думаешь, что да как… Вот мне недавно рассказывали об одной адмиральше, графине, не помню имени, так вот, она плевала на пол даже во время еды…

– Все равно это свинство.

– Да заткнешься ты наконец? – возопил Матье Матье.

– Ну, ну, успокойся, – сказал Мартен. – Так что мой сюжет, ты помнишь мой сюжет?

– Да-да, начальник отдела, отремонтированная теща, помню, как же… Не совсем то, что надо для кино. Я этого на экране не вижу. Ну, в общем… Так на чем ты застрял?

– Ни на чем, успокойся… но у меня тут был весьма неприятный сюрприз. Я тебе рассказывал о жене Субирона, но так, походя. Классический тип: сорок семь лет, толстуха, верная, экономная, аккуратная, варенье, «Эко де Пари», раз в месяц приемы для жен сотрудников мужа…

– Замолчи, – взмолился Матье Матье, – у меня уже слюнки потекли. Как подумаю, ну почему мне не повезло в жизни повстречать такую женщину!

– Персонаж настолько банальный и я так мало от нее ожидал, что решил оставить ее по возможности в тени. Мне даже не было ее жалко, хотя я сам ее создал. Первым делом она меня удивила, когда я понял, что она страдает. Уму непостижимо, какие возможности таятся в этом коровьем темпераменте… какая-то девственная скорбь. Да ты прочитаешь страницы, где у меня об этом написано. Незабываемые страницы. Но нельзя же, чтобы она расползлась на всю книгу, да и жалко мне ее, поэтому я решил, что она умрет, как только узнает о предательстве Субирона. Это был вопрос двух недель, от силы трех…

– Да, любишь ты ухлопывать людей. А по какому праву?

– Как это по какому праву? Да по праву романиста! Я не могу заставить моих персонажей смеяться, когда им хочется плакать, я не могу заставить их действовать из побуждений, которых у них нет, но за мной всегда остается право их убрать. Смерть – это возможность, которую каждый из нас постоянно носит в себе. Промахнуться невозможно, смерть всегда кстати.

– Я же не спорю. Время от времени, чтобы заставить читателя задуматься, почему бы и нет… но и злоупотреблять тоже как-то, знаешь, нехорошо.

– Возвращаясь к жене Субирона, это и впрямь любопытный случай. Горе у нее тут же переросло в тревогу, в одержимость роком… Кто бы подумал, правда? А вот поди ж ты! И вот как-то вечером она взбунтовалась…

– Взбунтовалась против чего? Против судьбы?

– Против судьбы? Если бы! Эта дама не столь глупа! Она прекрасно знает, что никакой судьбы нет, что это просто так говорится… Нет, она восстала на Господа Бога! Он-то есть! Бог – это я, да, я, Мартен. И вот что она себе сказала: «Бог создал меня от начала и до конца, и я совершенно бессильна его умилостивить. Он утверждает, что просто заставляет меня во всем вести себя согласно требованиям некоего механизма, который у него зовется моей психологической правдой. А я вот возьму и сломаюсь…» И вчера вечером моей героине удалось сломаться. Она спятила… Думаю, что еще несколько дней – и муж сдаст ее в клинику. Как бы то ни было, она полностью ускользнула из-под моего контроля.

– Ты по-прежнему можешь ее ухлопать… Ты же так и хотел…

– То-то что уже не могу! Это меня и бесит… При всем желании не могу. Откуда я знаю, как умирают сумасшедшие – в любое время дня и ночи или как-то еще? И кто мне скажет? Может, у них бывают моменты неуязвимости? Может быть, они вообще неуязвимы и умирают только в миг просветления рассудка? Я слышал, как один врач утверждал, что безумие возвращает некоторым больным утраченное здоровье, а в других вливает такую жизненную силу, какой у них никогда раньше не было. В любом случае я не могу рисковать и сводить кого бы то ни было в могилу вопреки правдоподобию. Ничего не поделаешь, придется смириться. Мадам Субирон выбыла из моего романа, или, если угодно, она фигурирует в нем только как воспоминание. Какая досада! Ты только представь себе, у меня там больше некому умирать! Издатель простил бы мне, вероятно, смерть какого-нибудь третьестепенного персонажа, но никогда не допустит, чтобы умер Субирон или его теща, а мне нужны деньги… Только вчера я просил, чтобы он разрешил мне разделаться с начальником отдела, – какое там, и слушать не хочет.

Матье Матье задумчиво посмотрел на Жижи, прикорнувшую в кресле над вечерней газетой. Его взгляд скользнул по ноге, обтянутой бежевым шелком и открытой до самой коленки. Нога была очень хороша, глаз не отвести. Наконец, он гневно дернулся, словно пытаясь стряхнуть с себя ярмо рабства, и, наклонившись к Мартену, вполголоса сказал:

– Слушай, старик… а ты не мог бы ввести в свой роман малышку Жижи? Она бы прекрасно подошла тебе в качестве третьестепенного персонажа… или даже четырехстепенного… С ней у тебя бы вновь появилась возможность… то есть ничего бы не помешало…

– Ко мне в роман прямо так, с улицы, не входят, – возмутился Мартен.

– Знаю… Но по дружбе… для меня…

– Не уверен, отдаешь ли ты себе отчет, о чем просишь… Дело-то серьезное. Прежде всего, ситуация крайне деликатная. Насильно ее в роман не загонишь. Надо ее уговаривать, надо хитрить. Это непросто. И потом, как-никак… бедняжка Жижи… Не хочу я, чтобы с ней случилось несчастье.

– Мартен, не отказывай мне в дружеской помощи… в спасении… Подумай о моей погибшей жизни…

– Старина, да ведь это тебе не поможет. Что я, тебя не знаю? Эта нога тебя преследует, она у тебя засела в мозгу, вошла в плоть и кровь… Я слишком хорошо понимаю, что из этого получится. Не успеет Жижи оказаться у меня в романе, как ты ворвешься за ней следом… И что мне тогда с тобой делать? Четырехразрядный… пятиразрядный персонаж… А что дальше?

– Но ты же меня не убьешь? – спросил Матье.

– Ничего не могу обещать, – промямлил Мартен, разводя руками. – Смотря как пойдет дело…

Матье Матье вскочил со стула, в ужасе посмотрел на друга и бросился тормошить Жижи:

– Просыпайся, Жижи! Просыпайся, дура ты набитая! Пошли отсюда! Я изгой, я последнее дерьмо, нет у меня больше друзей, есть только проклятая нога, как гнойный нарыв на моем небосводе! Сирота я, гяур, амхарская жемчужина в жестяной оправе! Писатели – это торговцы потрохами! Пошли, маленькая моя, иди, иди скорей. Он убить меня хотел! Жижи, мне страшно… Что у него там сверкает, в его алхимическом вареве? И глаз ему отдай, и все ему отдай! Мне страшно, Жижи. Посади меня на закорки!

Мадам Субирон поместили в клинику для душевнобольных, ребенка отдали на пансион в коллеж иезуитов. В первые дни после того, как жену увезли, начальник отдела спрашивал себя, осмелится ли он воспользоваться этим горестным обстоятельством, чтобы сломить сопротивление тещи? На это он сам себе с изрядной долей лицемерия отвечал, что никогда не навязал бы супруге зрелища своих бесчинств, если бы она была в здравом уме, но, учитывая, что она больна, можно уже не опасаться, что его поведение ее оскорбит. Разумеется, он не преминул привести этот довод теще.

– Нет, нет, это невозможно! – ужасалась Армандина. – Вы забываете, что я ее мать!

– Именно поэтому, – возражал Субирон, – ваше дело заменить ее у семейного очага.

– Нет, я не имею права. Не терзайте меня, Альфред. Это было бы ужасно, это было бы…

– Знаю, – отвечал он, опять-таки не без лицемерия. – Это суровое испытание, но Бог нам поможет.

На этих словах Армандина вздыхала и спрашивала себя, неужели Мартен действительно толкает их на этот путь. Она не хотела в это верить. Она родилась в 1865 году, и у нее, разумеется, были устаревшие представления о писателях; ей, бедняжке, и в голову не приходило, что в наше время их талант подчинен неумолимым и строгим научным методам. Она наивно полагала, что романист сперва выстраивает опасные интриги, но к концу все улаживает и приводит к поучительной развязке. Эта вера укрепляла ее и вдохновляла на дальнейшее сопротивление; вскоре Субирон понял, что уговорами ничего не добьется. Тогда он сменил тактику. Вернувшись с работы, он набрасывался на нее, как дикарь, уповая на преимущество внезапного нападения, но она, тоненькая и проворная, всегда ускользала от него и спасалась бегством в глубь квартиры. Стоит почитать в романе Мартена описание этих преследований впопыхах, криков, опрокинутых стульев, разбитой кошачьей миски, разлетающихся на куски под каблуками напольных ваз.

– Я хочу тебя, Армандина! – завывал самец, изрыгая омерзительные проклятия.

– Альфред, друг мой, вы меня убиваете, – стонала она, перелезая через препятствия.

К счастью, Армандина могла перевести дух в те часы, когда он сидел в своем отделе, но мысли у нее были невеселые, и одиночество ее угнетало. Однажды она получила приглашение на торжественный вечер общества «Перо на ветер», на котором председателем был знаменитый писатель, а вице-председателем – крупный издатель. Она была благодарна Мартену, приславшему ей это приглашение, и помчалась к портнихе.

Этот вечер был важным литературным событием и имел значительный резонанс. Все делились мечтами о грядущем развитии мысли, умные люди пили шампанское и рассуждали о возвышенном.

Когда вошла Армандина, по рядам пронесся восхищенный ропот. Мужчины говорили, что никогда еще не видели такой сексапильной особы. Вице-председатель, а это был не кто иной, как издатель Мартена, не сводил с нее глаз. В зале было несколько героинь романов, которых гордо представляли публике их авторы, но ни одна из них даже отдаленно не могла соперничать с Армандиной.

Издатель подошел к ней, поклонился и наговорил Мартену комплиментов, которые никогда еще не были столь искренними. Они немного побеседовали все вместе, а потом романист сослался на срочную встречу и оставил их вдвоем. Издатель повел Армандину в буфет, где они выпили несколько бокалов шампанского. Ради нее он забыл о всех своих обязанностях вице-председателя, а к концу дня был уже по уши влюблен.

В тот же вечер у Мартена зазвонил телефон.

– Алло! Это вы, мой дорогой Мартен? Это ваш издатель… Не могу удержаться от комплиментов. Вам удалось создать нечто восхитительное! Нечто божественное! И такая искренность, такое обаяние, столько жизненной правды и в то же время… Ах, право, этот образ забыть невозможно!

– Правда? Что ж, тем лучше. Я очень рад.

– А скажите-ка… я думаю, как подготовить выход в свет вашей книги. Мне бы нужно из соображений рекламы, вы понимаете! Мне хотелось бы получше узнать эту женщину. Нельзя ли ее как-нибудь увидеть?

– Боже мой, ну конечно. Днем я ее никогда не занимаю… Я уверен, что она не откажется с вами встретиться…

– Это очень любезно с вашей стороны… Алло! Я говорю, очень любезно…

– Больше вы ни о чем не хотите меня попросить? – спросил Мартен сдавленным голосом.

После короткой заминки голос издателя слегка неуверенно ответил:

– Нет, спасибо, больше ни о чем. До свидания, дорогой друг!

Мартен разочарованно повесил трубку, потом оделся и пошел в бар «Перина». Матье Матье оборонял от Жижи свои последние пятьсот франков, на которые она хотела купить костюмчик спортивного фасона. Он возражал, говоря, что цивилизация под угрозой и в ближайшем будущем обречена на гибель, если элита не будет подавать пример скромного и даже аскетичного образа жизни.

– Я – крупнейший кинокритик в Париже, а может, и в Европе, но посмотри на меня и скажи, где ты еще видела такой потертый и засаленный галстук. Я его уже два года ношу, хоть денег-то у меня хватает. Всего три недели тому назад «Объединенные фильмы» отвалили мне три тысячи франков за то, что я расхвалил их халтуру, и я мог купить себе целый комплект галстуков. Но я понял, что жить надо просто: в этом больше чистоты, больше силы, больше духовности…

– Это все болтовня, – возмутилась Жижи. – Во-первых, что может быть проще костюмчика?

Она уже собралась еще раз описать костюмчик спортивного фасона из чистой шерсти, но тут появился Мартен. Она напряженно ждала, пока друзья обменивались рукопожатиями, а потом хотела вернуться к прерванному разговору, но тут Матье Матье сказал Мартену, наступив ему на ногу под столом:

– Кстати, а как с твоей квартирной платой? Обошлось?

– С моей квартирной платой? Ох, не говори, влип и не знаю, что делать. Все очень просто, если до утра не найду денег, они наложат арест на имущество. А ты бы не мог часом…

– Никак не могу. И все равно у меня только пятьсот франков, они тебя не спасут.

– Спасут, спасут! Остальные две сотни я найду… Одолжи мне. Я верну! Обещаю! Подумай – на мебель наложат арест!

Жижи с раскрасневшимся лицом смотрела на Матье Матье, а он все еще колебался. Наконец он извлек из кармана пятисотфранковую купюру и со вздохом протянул ее Мартену:

– Не могу видеть друга в беде. Это сильнее меня.

Жижи в слезах выскочила из-за стола, не попрощавшись и даже не попудрившись. Когда она вышла из бара, Мартен вернул пятьсот франков своему лучшему другу. Они заговорили о работе. Матье Матье поведал, что вошел в первую фазу периода эволюции, который, вероятно, затянется надолго.

– Старик, люди не понимают, насколько талант зависит от мелочей, от маленьких потребностей. До прошлой недели я писал статьи авторучкой. Привычка… Отчасти и суеверие… И вот на прошлой неделе Жижи мне ее ломает в ту самую минуту, когда я сажусь за статью. Одиннадцать вечера, материал срочный, новую уже не купишь. Ничего не поделать, прошу в канцелярии гостиницы перьевую ручку. Перо «голуаз». Не знаю, представляешь ли ты себе, что такое перо «голуаз»…

– О да, представляю…

– Сажусь писать, как всегда, и вообрази, даже не заметил ничего такого. Потом уже, когда ее перепечатали, у меня был шок. Вся манера письма изменилась. Стиль стал просто бронебойный, вонзается в любую преграду и взрывает ее! Читатель ни о чем не догадывается, и вдруг р-р-раз, сухой щелчок – и готово. Вот такие дела! У меня всегда было смутное ощущение, что у авторучки перо недостаточно острое… во всяком случае, для критики. Потому что для стихов я никогда не соглашусь ни на что, кроме авторучки! Если когда-нибудь я напишу поэму, которую задумал…

– Ты собираешься писать поэму? Первый раз слышу! – с упреком сказал Мартен.

– Ну, это пока так, замысел… По мне, нынешняя поэзия больна: иногда я просто рыдаю по ночам в постели, как воображу себе эту ее рахитичную голову, эти бегающие глазки пастеризованного Мефистофиля… Я мечтаю написать поэму, которая вернет поэзии пышную грудь и ляжки. Моя поэма будет исходить из смутного сознания растений или, если угодно, из интеллектуальной органичности. Поскольку им предстоит быть срубленными, чтобы превратиться в шкафы и прочую мебель, деревья в лесу постепенно начинают сознавать свое предназначение. И они приспосабливаются: вместо того чтобы расти прямо вверх, они изначально принимают форму буфета в стиле Генриха Второго, комода в стиле Людовика Шестнадцатого или столика в стиле Директории. Людям даже не придется их рубить, проще жить прямо в лесу! Так происходит примирение с природой.

Склонясь под бременем восхищения, Мартен глубокомысленно качал головой. Матье Матье добавил:

– Сухой пересказ, конечно, ничего не дает. Постой, чтобы ты лучше почувствовал, я тебе изображу два-три стиха:

 
В небесный циферблат вперяясь робким оком,
Принцесса чувствует в ночи, не в силах спать,
Как экзотическая истекает соком
Под ней эбенового дерева кровать…
 

– Это прекрасно, – сказал Мартен. – Чертовски хорошо.

Матье Матье, порозовев от волнения, благодарно смотрел на друга. Он взял его за руку и спросил:

– А как твой роман? Нашел, кого уморить?

Мартен покачал головой. Нет, никого он не нашел. Матье Матье преисполнился сочувствия. От поэзии он добрел, и ему очень захотелось помочь лучшему другу. Его осенила мысль, и голосом, слегка дрожащим от жертвенной лихорадки, он предложил:

– Хочешь, я войду в твой роман?

– Нет, – возразил Мартен. – О чем ты говоришь! Во-первых, тебе еще надо написать поэму. И потом, нет, нет и нет! Никогда не соглашусь! Меня совесть замучает!

Немного помолчали. Матье Матье был очень взволнован собственным великодушием. Тем временем Мартен размышлял.

– Конечно, – произнес он, – пристроить тебя мне было бы очень просто. Например, я тебя отчетливо вижу в той главе, которую сейчас пишу…

– Раз ты не хочешь, то и говорить не о чем, – оборвал его Матье Матье. – Тебе еще много осталось работы?

– На неделю, от силы дней на десять. Сейчас я рассчитываю на событие, которое вот-вот должно произойти. Я жду одного человека.

Человек, которого ждал Мартен, все не приходил, и с каждым днем он все больше нервничал. Роман его очень продвинулся, и начальника отдела уже почти невозможно было держать в рамках, он унимался только в минуты отчаяния. Тогда он был как малый ребенок и, рыдая, ползал у ног Армандины. Бедная женщина сопротивлялась из последних сил.

Наконец как-то вечером, после ужина, предупредив заранее по телефону, к Мартену пришел издатель. От писателя не укрылось, что он плохо выглядит и одежда на нем болтается.

– Садитесь. Я совершенно не ждал вашего прихода. Представьте, я сам думал завтра утром к вам заглянуть для делового разговора… Да, мне бы нужен аванс.

– Приходите, поговорим… Не помню, в каком состоянии наши с вами расчеты, но думаю, что смогу что-нибудь сделать.

– А я так в этом уверен. Вчера вечером я общался с одним издателем, не хотелось бы называть имя, так вот, он заговорил со мной об Армандине, которую видел на вечере «Пера на ветер». И он сказал, что после такого успеха вы, наверно, отвалили мне изрядную сумму. Мне не хотелось его разочаровывать, но мне все же было неловко за мой потрепанный костюм.

– Зачем мне его имя? Знаю я этого издателя. Он вам что-нибудь предлагал?

– Так, ничего определенного…

– Берегитесь! Его издательство на грани разорения. И потом, он, как и многие другие, норовит нажиться на жертвах, на которые я иду, чтобы создать имя моим авторам… Обещает он много, а результаты довольно скромные… Имейте в виду, что если вам прямо сейчас нужны деньги, то я готов…

Издатель извлек чековую книжку, Мартен заикнулся об авансе в тридцать тысяч франков, издатель взвыл от возмущения. Однако Мартен наседал, а издатель защищался без должной энергии. В конечном счете писатель сунул в карман чек на пятнадцать тысяч франков, на пять тысяч больше, чем рассчитывал.

– Я пришел поговорить с вами о вашем романе, – сказал издатель, когда с делами было покончено. – Меня очень интересуют ваши персонажи, и, в частности, Армандина… Очаровательная женщина, я испытываю к ней горячую симпатию. Как любезно было с вашей стороны не занимать ее в дневные часы, чтобы я мог ее лучше узнать, – я очень вам благодарен. К сожалению, Армандина поддается изучению хуже, чем я надеялся… Понимаете? Она очень сдержанная, мне не удается проникнуть в нее глубже…