Текст книги "Проходящий сквозь стены. Рассказы"

Автор книги: Марсель Эме

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 17 страниц)

Как-то раз она воспользовалась его рассеянностью и утащила пустой конверт с обратным адресом и именем фотографа. Через несколько дней сказала, будто ее пригласили в гости, отправилась на поезде в главный город департамента, разыскала фотографа и спросила, готов ли заказ месье Жосса. «Да, – ответили ей, – вы можете забрать его хоть сейчас». Обнаружив на улице, что фотографии детские, она сначала удивилась, потом едва не задохнулась от возмущения: неужели у брата с дрянью втайне родился ребенок? Изображение мутное, снято издалека, личика не видно, даже не разберешь: мальчик это или девочка… Валери села в парке на скамейку и внимательно, не торопясь, рассмотрела каждый снимок. Через некоторое время ей удалось различить на заднем плане соседский дом – он белел на фоне темных деревьев – и угадать имя малыша. Открытие привело ее в еще большее замешательство, в голове вертелись самые невероятные объяснения, к примеру: «У Жосса роман с женой страхового агента», – но все они противоречили здравому смыслу. Вечером, как только брат спустился в столовую к ужину, она небрежно, будто это само собой разумелось, протянула ему конверт и сказала:

– В городе я случайно встретила фотографа, месье Одрио, он просил передать тебе эти фотографии. Вот, возьми.

Захваченный врасплох, Жосс покраснел и признался с виноватым видом, что невольно привязался к соседскому ребенку.

– Ты и представить себе не можешь, – проговорил он с глуповатым смешком, – какой он милый, трогательный. Сущий ангелочек!

Сестра насмешливо улыбнулась, и Жосс понял, что предал свою святыню на поругание.

Валери представляла его великую любовь иначе, открывшаяся правда успокоила ее и одновременно разочаровала. Она-то в мечтах наградила Жосса греховными сладострастными объятиями демонической женщины, и теперь он окончательно утратил ее уважение. Слабость к детям показалась ей признаком старческого маразма; по ее мнению, братец вполне дозрел до работы на огороде с лопатой и граблями. На следующий день после поездки в город она скрепя сердце начала налаживать отношения с соседями, для начала попросив агента оформить ей страховку на случай пожара. Тот, ожидая подвоха, отвечал холодно, но, как только речь зашла о страховании ее жизни в пользу брата, смягчился, и они расстались лучшими друзьями. Визиты участились, Валери проявила светский такт, прежде ей несвойственный, и вот уже все семейство принимало ее с распростертыми объятиями.

В конце апреля, в четверг во второй половине дня, Жосс подошел к окну и увидел, как в соседнем доме открылась дверь, и в сад вальяжно выплыла его родная сестра в сопровождении (упруги страхового агента и ее сына. Валери вела мальчика по дорожке, затем подняла его на руки, что-то проговорила, засмеялась и указала костлявым пальцем на Жосса, который был виден в окне по пояс. Мать Ивона обернулась, чтобы посмотреть, на кого она указывала. Жосс мгновенно отпрянул, словно его чуть не окатило грязью, от волнения у него подкосились ноги, и он рухнул на постель. Одно только присутствие сестры в этом саду, ее бесцеремонное обращение с ребенком уже показалось ему святотатством, но хуже всего был продуманный хитрый план уничтожения их тайной дружбы с мальчиком – о разрушительных последствиях демарша Валери Жосс догадался сразу. Ведь они с Ивоном ни разу не обменялись ни словом, лишь молча улыбались друг другу. У них как будто был общий секрет, его и ценил малыш, а теперь хрупкое очарование исчезнет… Жосс долго лежал неподвижно, страдая от неизбывного горя; он не решался подойти к окну, боясь, что прочтет в глазах Ивона немой упрек, презрение или даже холодное безразличие. Около шести вечера звякнула металлическая калитка и послышались шаги – Валери вернулась, как всегда, вошла с черного хода и стала подниматься по лестнице, чтобы переодеться у себя в спальне. Она была уже на верхней площадке, когда Жосс резко распахнул дверь и крикнул:

– Какого черта тебе понадобилось у соседей?

– Не понимаю, чего это ты разозлился, – беззаботно возразила она. – Я часто хожу к ним, потому что сосед оформляет страховку моего дома. Они такие милые, доброжелательные, и мальчик у них прелестный. Ивон – ласковый, чуткий ребенок и к тому же прекрасно воспитан.

Жосс побледнел от ярости, Валери выдержала паузу и прибавила с наигранным умилением:

– Славный малютка фазу полюбил меня всей душой.

– Врешь! Никто никогда тебя не любил! Никто никогда!

Аджюдан выпалил эту для него несомненную истину в отчаянии, сгоряча, не подумав, как воспримет ее сестра. Теперь и Валери переменилась в лице. Она побелела как полотно, огромный костистый нос заострился, крошечные стальные глазки зловеще сузились. Поток проклятий, готовый выплеснуться наружу, едва не задушил ее, но она понимала, что руганью брата не одолеть. Поэтому сдержалась, неимоверным усилием воли заставила себя улыбнуться и проговорила вкрадчиво:

– Все удивляются, что малыш с первого взгляда привязался ко мне, проникся полнейшим доверием. Он то и дело целует меня, сам забирается на колени. А когда я ухожу, донимает всех вопросом: «А когда тетенька Валери вернется?» – мне об этом только что рассказали его родители.

– Стерва, – прошипел Жосс, – ах ты, стерва!

У него тряслись руки, пот струился по лбу; бормоча ругательства, он отступал мелкими шажками в глубину своей спальни под напором надвигавшейся сестры, и в этот момент сам себя боялся, не зная, на что способен. А та больше не могла притворяться безмятежной, ее захлестывало злорадство, лицо исказилось, голос дрожал от ненависти, она торопилась его добить:

– Сегодня мне было искренне жаль тебя. Ивон признался, что терпеть не может дядьку в окне. Сказал, что ты злой, вонючий, и он хочет, чтобы ты перестал на него пялиться.

Валери обогнала брата и оказалась у раскрытого окна; мальчик мирно играл в саду. Она окликнула его сладким голоском и долго-долго ему махала.

– В жизни не видела такого очаровательного ребенка!

С этими словами она обернулась и завопила от ужаса: между кроватью и шкафом с зеркальными дверцами стоял Жосс с револьвером в руке. Он смотрел на нее спокойно, без гнева, так что Валери оправилась от испуга. И даже попыталась отнять оружие во избежание роковых последствий, но тут брат всадил ей в ногу четыре пули. На выстрелы и женские крики сбежались соседи. Аджюдан в ожидании их прихода сидел на постели и любовался, как его жертва корчилась на полу под окном; его грела мысль, что отныне сестра станет не только калекой, но еще и притчей во языцех для всей округи.

В полицейском участке он заявил, что пытался убить сестру, чтобы завладеть ее имуществом. Ему казалось, что это верный способ ей отомстить: пусть соседи толкуют, будто у Валери брат – убийца и вор. Но когда его увели, комиссар, который допрашивал Жосса, сказал командиру отделения жандармерии:

– Чушь это все. Просто старый вояка в свое время побывал в такой мясорубке, что не приведи господи, вот и взбесился. Часто случается, что те, кто воевал, убивают потом своих жен.

В одиночной камере Жосс думал с радостью о предстоящей тюремной жизни. Он возвращался в упорядоченный мир с четкой иерархией и незыблемыми правилами, а ведь только они умиротворяют смятенное сознание и ограждают от сердечных мук.

Перевод Е. Кожевниковой

Пара

Любовь, вспыхнувшая между Валери и Антуаном, была так сильна, что однажды вечером, во время каникул, они растворились друг в друге на маленьком бретонском пляже, и их тела слились, став единым целым. Даже в самых дерзких своих выходках природа, похоже, остается весьма консервативной: в соединении двух тел верх взяло мужское начало, и влюбленные предстали миру в облике Антуана – правда, в нем исчезла прежняя угловатость, а черты стали мягче и тоньше. Впрочем, вытеснение женского начала (заметное лишь во внешности) можно было бы объяснить тем, что в наше время женщины и девушки испытывают желание – подчас неосознанное – во всем походить на мужчин, даже когда дело касается любви. И Валери не была тут исключением.

Нежась в этом новом теле, наша пара, опьяненная любовью и плеском волн, пестовала свое счастье под луной. Между Антуаном и Валери завязался молчаливый разговор – совсем незатейливый, конечно; каждый из них сохранил частичку своей личности, хотя отныне они и жили, так сказать, бок о бок, а порой и вперемешку. Временами доносился их голос – он тоже был теперь один на двоих и стал звонче. Возможно, этой чистотой тембра влюбленные хотели излить снизошедшую на них благодать, пусть даже Валери не слыла чересчур набожной, а Антуан и вовсе был чужд религии. Учитель физкультуры – а он как раз возвращался из соседнего городка, где давал частный урок начальнице почтового отделения, – рассказывал потом, что по пути домой, в час ночи, встретил Антуана: тот шел по набережной, распевая во все горло «Аве Мария».

Наконец, утомленные долгой прогулкой, Валери и Антуан направились прямиком в гостиницу, где жил Антуан, нырнули под одеяло и тут же забылись сном, крепким и дивным. Спустя четверть часа они расслышали сквозь сон стук в дверь, не понимая еще, что у них гость. И поскольку пара медлила с ответом, дверь приоткрылась, в щель скользнула рука и щелкнула выключателем. На пороге появился месье Ле Керек, отец Валери, между тем как хозяин гостиницы, проводивший его до комнаты, скрылся в глубине коридора.

– Мне крайне неловко, – начал месье Ле Керек, – вторгаться к вам посреди ночи так бесцеремонно. Я долго стучал, никто не открыл дверь, вот я и решил удостовериться, что вас и вправду нет в комнате.

Порывистым движением, которое Антуан не успел остановить, Валери скинула одеяло, бросилась к отцу и, повиснув у него на шее, воскликнула:

– Папа! Если б ты только знал, до чего я счастлива…

Но потом осеклась и разомкнула объятия, вдруг осознав, что эта дочерняя горячность плохо вязалась с двусмысленностью ее положения. С лицом бесстрастным – однако не без доли смущения – месье Ле Керек смотрел на юношу в пижаме, который только что душил его в объятиях, называя папой, при этом обращался на «ты» и говорил о себе в женском роде. Повисло тягостное молчание. Улучив момент, Валери и Антуан советовались, как лучше ответить на вопросы, которые отец не преминет задать.

– Месье Жукье, – сказал наконец Ле Керек, – вчера вечером, с моего дозволения, вы пошли с Валери прогуляться на пирс. Пробил уже третий час ночи, а моей дочери до сих пор нет дома. Вы обязаны рассказать мне, во-первых, где она находится, и, во-вторых, – что вы делали между четвертью десятого и двумя часами.

Закрыв дверь в комнату и предложив месье Ле Кереку присесть, молодые люди попытались рассказать ему правду. Валери рассчитывала, что в нем сработает отцовский инстинкт, Антуан уповал на широту бретонской души, готовой воспринять тайны любовных метаморфоз. Но, честно говоря, месье Ле Керек, который преподавал естественные науки в Реннском университете, повел себя совсем не как истинный бретонец и отец. В глазах его сверкнула ярость, он резко оборвал Антуана голосом, срывающимся от гнева:

– Черт подери! Поймите, мой мальчик, что я вылез из постели в два часа ночи вовсе не для того, чтобы выслушивать сказки. Если через пять минут вы не ответите мне, где Валери, то угодите в лапы жандармов, будьте уверены!

– Профессор, – сказали влюбленные голосом Антуана, – давайте проведем эксперимент. Ясно, что Валери не могла посвятить меня во все подробности вашей семейной жизни. Попробуйте спросить о какой-нибудь мелочи, известной лишь вам и Валери. И тогда убедитесь во всем сами.

Ле Керек пожал плечами. Предложение казалось заманчивым, особенно для человека, который привык полагаться на факты.

– Ладно, будь по-вашему. Что я сказал дочери, после того как впервые увидел вас?

– Вы сказали: этот Антуан Жукье, похоже, тупица, да и щуплый он больно.

– Что произошло у нас дома девятнадцатого октября прошлого года, за ужином?

– Отмечали день рождения мадам Ле Керек. Все сделали ей подарки: вы преподнесли замшевую куртку, Валери – перчатки. За ужином ваша дочь Жюльетта говорила об Одетте Вайрон – студентке, к которой вы неровно дышали. Вы смутились и, поймав на себе взгляд Валери, залились краской.

Изумленный профессор задал еще вопросы, на которые Антуан ответил так же четко и уверенно. Вроде бы все сомнения месье Ле Керека должны были отпасть, и влюбленные решили, что победа теперь уж точно останется за ними.

– Продолжать нет смысла, – заявил Ле Керек, – мне не удастся вас подловить. Вы явно в совершенстве владеете способностью читать мысли…

– Да неужто вы до сих пор не верите, что мы с Валери одно нераздельное целое?

– Я уверен, что моя дочь Валери – полноценный человек и она не зашита у вас под кожей. И поэтому спрашиваю в последний раз: где она? Послушайте, я вполне допускаю, что во время прогулки вы могли поссориться и разойтись в разные стороны. Просто расскажите мне все, что вам известно.

Антуан ответил, что на деле все обстоит иначе и ничего тут не попишешь. Тогда с возмущением и досадой в разговор вступила Валери.

– Да ты просто лицемер, – упрекнула она отца. – Ты боишься правды. Боишься признать истину и тем самым сделать себя посмешищем в университете и поставить под удар свою репутацию ученого. А между тем дома ты вовсю рассуждаешь о телепатии, о передаче мысли на расстоянии – и после этого у тебя хватает совести заявить, будто ты во все это не веришь. Выходит, в тебе нет ни мужества, ни честности.

– Но что вы хотите? – удивился Ле Керек. – Лучше уж верить в телепатию – этот феномен, по крайней мере, укладывается в голове, – чем в нелепое слияние тел. Вам больше нечего возразить?

– По-моему, вы ханжа, – просто сказал Антуан.

Профессор искоса посмотрел на кровать, заглянул в шкаф и в ванную, желая удостовериться, что Валери там нет, позвал хозяина гостиницы и попросил его обратиться в жандармерию. Хозяин считал Антуана славным юношей и вступился за него, к тому же он не хотел тревожить других постояльцев. Он был удивлен, услышав, как Антуан говорит профессору:

– Наверное, ты подозреваешь Антуана в каком-то злодеянии, думаешь, что он разделался со мной, учинив насилие? Да будет тебе известно: хоть мы и не помолвлены, но уже любовники. Четыре дня.

– Правда? – спросил отец, невольно принимая правила игры, словно в Антуане Жукье было два собеседника.

– Правда, – подтвердил Антуан.

– Боже милосердный! – воскликнул Ле Керек. – Ума не приложу, что меня удерживает от…

– Спокойно, спокойно, – вмешался хозяин гостиницы. – Что тут у вас стряслось, в конце концов?

– Стряслось то, что моя старшая дочь…

– Ну папа, прошу тебя, не надо, – перебила его Валери.

Антуан продолжил:

– Я был неправ, господин профессор. Поторопился. Я и сам упрекал себя в этом.

Глаза Ле Керека сверкнули гневом. Не помня себя от ярости и отчаяния, позабыв о доводах разума, в тот миг он был твердо убежден, что его дочь, отдавшись Антуану, стала частью ненавистной плоти этого совратителя. Такая мысль лишь раздосадовала его.

– Негодяй! Вы еще пожалеете о своем гнусном поступке. Вы оба раскаетесь!

– Да полно вам, – вмешался хозяин гостиницы. – Напрасно сердитесь. Они молоды, в них кипит кровь, и вот в один прекрасный день случилось то, что неминуемо должно случиться. Таков закон природы.

– Не суйте нос не в свое дело. И оставьте меня в покое!

– Раз так, то катитесь отсюда ко всем чертям. Вам явно недостает учтивости. Вы что, решили, будто я должен ночь напролет выслушивать вашу околесицу? Я не школьник на каникулах, учтите.

– Отлично. Следуйте за мной, – приказал профессор влюбленной паре.

Антуан натянул поверх пижамы брюки и свитер. В голове Ле Керека зрели планы мести, он хотел покарать молодых людей, сдав их в руки правосудия, – и для начала решил отвести в жандармерию. Но едва профессор вышел за порог гостиницы, как его гнев утих, и теперь он не испытывал ни малейшего желания наказывать ни свою дочь, ни даже виновника ее бесчестия. И тогда он задался вопросом: а что, собственно, делать? Не могло быть и речи о том, чтобы отослать Антуана обратно в комнату, а самому вернуться к жене и сказать, будто он так ничего и не выяснил насчет исчезновения Валери. Можно, конечно, попробовать привести юнца домой – пусть поведает всему семейству то, что Ле Керек услышал в гостинице; не вполне ясно, однако, чем обернется эта затея, поэтому надо быть готовым к любым последствиям. Но рано или поздно правосудие все равно поставят в известность, и исчезновение Валери уже не будет тайной. Неужели он и его жена станут утверждать друзьям, а затем органам власти и суду, что Валери и Антуан растворились друг в друге? Как посмотрят они в глаза людям и какие слухи поползут в университете? Они что, лукавят? Сговорились и насмехаются над всеми? Или повредились в уме? Профессор почувствовал, как жернова социальных предрассудков перемалывают его. Выход был только один: счесть Антуана бесстыдным лжецом.

Жандармов еле добудились, и спросонья они не сразу взяли в толк, что происходит. Если бы не почтение, какое внушал профессор с его орденом Почетного легиона, они махнули бы рукой и отправили посетителей по домам. Капитан жандармерии слишком хорошо знал этих барышень из порядочных семей – по его мнению, Валери просто уснула в объятиях своего кавалера. Если бы не упрямство Антуана, который уверял, будто они растворились друг в друге и стали одним нераздельным целым, жандармы не решились бы на арест.

Капитан отнесся к делу серьезнее, когда рыбак принес в отделение женское платье, часы с изящным браслетом, золотую цепочку и серьги – все эти вещи были обнаружены на набережной в пять часов утра и принадлежали Валери. В полдень комиссар приступил к расследованию, арестанта вызвали на допрос. А поскольку Антуан упорствовал в своих чудных показаниях, комиссар заключил, что неслыханные выдумки арестанта служат доказательством его вины, – значит, он не покидал своей жертвы вплоть до момента, когда та сбросила платье, и ему известно, где сейчас находится Валери.

Антуана обвинили в похищении несовершеннолетней и перевели в тюрьму Ванна, ожидая, что море вынесет тело девушки на берег.

Первый месяц заточения влюбленные жили душа в душу и были почти счастливы. Время, проведенное в самой тесной близости, которая доставляла юной паре ощущения новые, прежде неведомые и будоражащие, стало также временем познания: Валери и Антуан наблюдали, учились понимать и быть чуткими, шлифовались друг о друга, стараясь уловить неуловимое, и совершали любопытнейшие открытия – вот как, оказывается, устроен противоположный пол.

Слова влюбленным были вовсе не нужны, в тишине они острее чувствовали свою нераздельность, но все же порой охотно болтали о пустяках – к примеру, о гоночных автомобилях, кино или политике. Разговоры помогали им создать иллюзию словесных поединков, по которым Валери и Антуан теперь скучали.

Время от времени пару водили к судье. Нельзя сказать, чтобы положение Антуана было совсем безнадежным. На берегу – там, где были аккуратно сложены вещи Валери, – не удалось обнаружить никаких следов борьбы; к тому же Антуан не попытался избавиться от вещей, и это явно говорило в его пользу. И судья, и защитник склонялись к выводу, что около десяти часов вечера влюбленные купались при свете луны и Валери унесло течением, а юноша просто боялся рассказать об этом. Иной раз судья открыто намекал Антуану, что оправдаться – проще простого, но тот упрямо стоял на своем и твердил: они растворились друг в друге. Врачи, которых попросили обследовать Антуана, заявили, что обвиняемый в здравом уме, и напрочь отвергли предположение, будто после несчастного случая, произошедшего во время ночного купания, у юноши помутился рассудок и теперь он бредит. По их словам, Антуан лишь паясничал – такое медицинское заключение стало камнем преткновения и выставляло Антуана в невыгодном свете. Судья возражал: паясничают для того, чтобы замести следы, – Антуану же заметать нечего. Адвокат, на беду, оказался человеком рассудительным и благоразумным, он неустанно повторял обвиняемому:

– Тактика, которую вы избрали для защиты, бездарна. Думаете, кто-то поверит вашим россказням? Да присяжные будут только со смеху покатываться.

– Как по-вашему, господин адвокат, у профессора Ле Керека хватило смелости признаться следователю, насколько его озадачило то, что он наблюдал в нашей комнате, а?

– Профессор поведал мне об этом с глазу на глаз и даже дал письменные показания. Но разве можно поверить в этот вздор? Ума не приложу, как использовать в наших интересах показания профессора. Могу в сотый раз огорчить вас: не надейтесь, что я стану защищать вашу точку зрения.

– Но чего вы опасаетесь?

– Мой непутевый друг, вы несете чепуху. Рассудите сами, ну какое мнение вы составили бы о господине, который заявил бы, что каждую ночь, с часу до пяти, он превращается в посудный шкаф эпохи Генриха Второго?

– Это непременно заставило бы меня задуматься.

Истек первый месяц заточения, и влюбленные поймали себя на том, что они испытывают странное чувство, – это был не разлад, а просто их отношения дали трещину, исчезла прежняя гармония, и близость, неизбежная при слиянии двух тел в одно, начала вызывать легкую досаду. Обоим стало ясно, что Антуан счастливее Валери. Такое открытие вызывало в каждом свои особые переживания, это еще больше отдалило их друг от друга, и обнаруженная трещина стала ползти дальше. Антуан был счастлив, окрыленный мыслью, что именно он – воплощение единства пары, и не сожалел о тех мелочах, которыми пришлось пожертвовать. Валери же чувствовала себя слишком оторванной от людей, потерянной для внешнего мира, с которым она хотела сохранить прочную связь; к тому же она мечтала о домашнем очаге, о муже, способном подладиться под нее, о ребенке, о настоящей семье, которая придаст жизни смысл, – всего этого ей теперь не хватало. Шли дни, в душе Валери копились горечь и отчаяние, и девушке стало казаться, что именно женщина должна быть ядром супружеского союза.

Однажды на рассвете влюбленные поднялись со своих нар и подошли к окошку камеры, где за железными прутьями белел лоскут неба. Неожиданно Валери охватило волнение, ей стало дурно, она почувствовала себя опустошенной и скукожившейся. Открыв глаза, она увидела Антуана, он стоял к ней спиной. Казалось, ничто не предвещало разделения, оно случилось внезапно. Запрокинув голову, Антуан смотрел на голубую прогалину в углу оконца. Со сжавшимся сердцем Валери подумала, едва сдерживая слезы: «А ведь он даже ничего не почувствовал и сейчас ничего не чувствует. Наверняка размышляет о нашей целостности». Наконец Антуан обернулся – и в тот же миг в камеру вошел надзиратель. Заметив голую девушку, которая пыталась спрятаться за арестантом, тюремщик чертыхнулся.

– Как вы сюда попали? – рявкнул он. – Кто вы?

– Валери Ле Керек…

Начальнику тюрьмы тут же сообщили об этом, и он поспешил убедиться во всем сам. Он был человеком тщеславным и ждал того прекрасного дня, когда сможет руководить большой, просторной тюрьмой – а таких в наш век должно появиться немало, – где каждый корпус вместит пятьдесят тысяч заключенных и за ними будет установлено радионаблюдение. И он вовсе не хотел портить себе карьеру странной историей, упоминание о которой запятнает его личное дело. Сунув Валери одежду своей жены и билет на поезд, начальник тюрьмы тайком выпроводил девушку за ворота. И уже вечером Валери была дома.

– Что до этого прохвоста, твоего Антуана Жукье, – заключил профессор Ле Керек после радостных вздохов и лобзаний, – то ему ничего не остается, как жениться на тебе.

– Женитьба – пустое дело, – ответила Валери. – Да мне пока и не хочется замуж.

– Но ведь ваша близость…

– Ну конечно, ты прав. Однако чрезмерная близость губит любовь. И все же судьям надо втолковать, что Антуан не сказал ни слова лжи и мы оставались единым целым в течение двадцати пяти дней.

Семья была в замешательстве. Но в конце концов, какая польза от пререканий?

– Едва ли можно поверить твоим словам, – сказал отец.

– Что ж, тогда поехали в Ванн, навестим начальника тюрьмы.

Ле Керек не стал перечить дочери. Начальник тюрьмы был с ними любезен и обходителен, но отрицал, что когда-либо видел мадемуазель Ле Керек в своем заведении, и находил ее показания путаными и неправдоподобными. Словом, от него ничего не удалось добиться. Выйдя на улицу, профессор с дочерью встретили Антуана Жукье: его освободили утром того же дня. Антуан говорил о своей учебе в университете, об Алжире и об угловом шкафе, который он видел в витрине антикварной лавки.

Перевод О. Поляк