Текст книги "Семь главных лиц войны, 1918-1945: Параллельная история"
Автор книги: Марк Ферро
Жанр:
Военная история
сообщить о нарушении
Текущая страница: 22 (всего у книги 30 страниц)
Чан Кайши не был приглашен в Ялту. Однако он встретился с Рузвельтом и Черчиллем в Каире, до Тегеранской конференции. В его отсутствие в Ялте все же обсуждалась судьба Восточной Азии.
И Рузвельт уступил Сталину китайские территории.
Следовательно, не только советско-германский пакт содержал секретные приложения. Они имелись и в соглашениях Ялтинской встречи. Заметим, однако, что о них редко упоминают.
11 февраля 1945 г. в обмен на участие в войне с Японией Рузвельт неофициально предоставил Сталину следующие условия. Во Внешней Монголии – ею, по сути, управляли коммунисты – сохранился статус-кво. «Права России», нарушенные в 1905 г. после ее проигрыша в войне Японии, восстанавливались, в частности в Даляне (Дальнем) и Порт-Артуре, сдававшихся СССР в аренду под морскую базу. Кроме того, СССР получал причитающуюся ему часть восточно-китайской железной дороги на юге Маньчжурии, как до 1905 г.
К этому добавлялся – на сей раз за счет Японии – возврат СССР юга Сахалина и Курильских островов (данные положения не были секретными).
Черчилля поставили в известность, но он в эти переговоры не вмешивался.
Посол США в Китае Хёрли спросил у своего президента, «имеют ли США право уступать территории, принадлежащие другим?» – «Найдите путь к согласию», – якобы ответил на это смущенный Рузвельт. По сути, американский президент, искавший способ сломать империалистические традиции Великобритании и Франции, возрождал за счет Китая и в ущерб ему империалистические замашки бывшей царской России, теперь в облике Советского Союза.
«Не нужно об этом говорить с Чан Кайши», – сказал Трумэн послу Хёрли после смерти Рузвельта 12 апреля 1945 г. На конференции в Сан-Франциско Трумэн растолковал послу Чан Кайши Сун Цзывэню, что в принятых решениях нет ничего, способного причинить Китаю ущерб. Но Сун, которому удалось ознакомиться с содержанием секретного соглашения, ответил ему, что СССР уступил предоставленные ему преимущества и льготы еще в 1924 г.
Когда в июне в Чунцине посол Сталина А. А. Петров предлагал Чан Кайши договор о дружбе и союзе, он указал на существование неких «предварительных условий» и уточнил: «Они получили одобрение Рузвельта и Черчилля». «Вы хотите сказать, что решение о них было принято в Ялте?» – осведомился его собеседник. «Да», – ответил посол Сталина, добавив, что предусмотренный проект союза подразумевает объявление СССР войны Японии.
А посол Трумэна Хёрли напомнил: в Ялте «Сталин категорически заверил, что сделает все возможное, дабы обеспечить объединение власти в Китае под началом Чан Кайши, поскольку за Мао Цзэдуном настоящих коммунистов нет… одни коммунисты на маргарине…»
27 июня 1945 г. Сун, ставший министром иностранных дел, приехал в Москву подписать договор о дружбе и союзе в сопровождении сына Чан Кайши – Цзян Цзинго. Ему поручили приступить к переговорам неофициально. Сталин, поначалу очень гостеприимный, внезапно сменил тон и грубо сказал Цзян Цзинго: «Мы должны договариваться на базе этих предварительных условий. К тому же Рузвельт их подписал…»
Поскольку сын Чан Кайши отказывался признать эти положения, в частности о вхождении Внешней Монголии в состав СССР и даже о ее независимости, Сталин нашел в себе достаточно любезности, чтобы ответить ему: «Послушайте, возможно, вы по сути правы. Но вы должны понять, что на данный момент это вы нуждаетесь в моей помощи, а не я в вашей. Если бы вы были способны победить Японию, я бы ничего у вас не требовал. Но у вас нет к тому никаких возможностей. Так зачем разводить столько суеты вокруг Монголии?»{362}
С возвращающимся на родину сыном Чан Кайши условились, чтобы не дестабилизировать страну подобными уступками, держать соглашение в тайне, пока поражение Японии не станет окончательным и бесповоротным{363}. Требования Сталина фактически выходили далеко за рамки ялтинских «предварительных условий». Не было ли это заблаговременной компенсацией?
На конференции в Каире Рузвельт спросил у Чан Кайши, «не хочет ли он забрать обратно Индокитай». «Нет, – ответил тот. – Индокитай – не китайский…» Враждебность Рузвельта к английскому и французскому присутствию в Азии поразила Чан Кайши. Китайцев поистине удивляло, что антиимпериализм американского президента казался более стойким, чем его недоверие к СССР и коммунизму. Эта враждебность подтвердилась еще раз, когда после налета Японии на Индокитай 9 марта 1945 г. Рузвельт намекнул генералу Шенно, что «американское правительство заинтересовано в том, чтобы французов выкинули силой из Индокитая».
Чан Кайши не разделял подобных взглядов. Он взял на себя обязанность проконтролировать отход японцев на север Индокитая после их поражения, поскольку явно предпочитал французское присутствие передаче вьетнамского Тонкина (Бакбо) в руки китайских хозяев, которые вскоре могли стать приспешниками Мао Цзэдуна{364}.
УНИЖЕНИЯ ГЕНЕРАЛА ДЕ ГОЛЛЯ
Де Голля также не пригласили в Ялту и, что еще оскорбительнее, даже не предупредили о планах этой трехсторонней встречи. О том, что Черчилль и Идеи все же подумывали привлечь его, по крайней мере, к обсуждению проблемы Германии, он узнал лишь после ноты, которую велел передать троим участникам конференции.
Этому унижению де Голля предшествовали другие, а за ним последовало новое.
Самым тяжелым было долгое ожидание признания, хотя начиная с высадки в июне 1944 г. стало ясно, что вся Франция и в особенности движение Сопротивления единодушно приветствовали главу «Сражающейся Франции», доказывая Рузвельту, что именно де Голль представляет нацию. Президент США принял его в Вашингтоне 7 июля ввиду того ликования, с которым повсюду встречали де Голля с момента его высадки в Байё в Нормандии.
Официальное признание, тем не менее, пришло только 25 октября – через два месяца после освобождения Парижа, когда слава генерала де Голля достигла зенита, озаряя своими лучами его легитимность, – и спустя целый месяц после признания Соединенными Штатами королевского премьер-министра Италии Иваноэ Бономи, который поддерживал Муссолини, пока наступление союзнических сил не вынудило его работать на свержение дуче.
«Правительство довольно тем, что его соблаговолили называть таковым», – отвечал де Голль на вопросы журналистов. Но когда он официально в качестве главы государства пригласил Рузвельта в Париж (тогда как в Вашингтоне последний его только «принял»), тот ответил: «Я надеюсь когда-нибудь побывать во Франции, но считаю более важным встретиться сначала с двумя государственными деятелями – русским и англичанином»{365}.
Это унижение вдобавок сопровождалось отказом в просьбе относительно снаряжения восьми французских дивизий, число которых де Голль хотел удвоить. Рузвельт сказал, что помочь не может, в том числе из-за Эйзенхауэра, попавшего в тяжелое положение в битве за Эльзас, где вермахт оказывал на удивление ожесточенное сопротивление. Американский президент опасался слишком усилить де Голля. Об этом свидетельствует выбор слов: Рузвельт отвечал так, словно речь шла об оккупационной армии{366}.
Впрочем, как показало немецкое наступление на Арденны, война еще не была выиграна. Только эти трудности и заставили Рузвельта во время Ялтинской встречи согласиться укрепить французскую армию.
Итак, по замечанию Александра Верта, сложилась парадоксальная ситуация «странной войны наоборот»: если в 1940 г. Франция, относительно хорошо вооруженная, отказывалась воевать, то к концу 1944 г. ее руководители просто рвались в бой, а старший союзник отказывался их вооружать.
Считаясь с хорошими манерами Гарри Хопкинса, прилетевшего в Париж объяснить де Голлю истоки американского недоверия к нему и к Франции (собственно, он повторил то, что уже говорил Рузвельт), генерал притворился, будто не находит большим бесчестьем не получить приглашение в Ялту.
Но вот последнее унижение: в то время как де Голль приглашал американского президента в Париж, а затем, по возвращении последнего из Ялты, «туда, где ему будет удобно», Рузвельт предпочел сам «пригласить» де Голля… в Алжир. Это было намеренное оскорбление, на которое де Голль ответил не менее оскорбительным отказом (у него нашлись «более срочные дела»), особенно мучительное тем, что приглашением в Алжир Рузвельт представлял дело так, будто он там хозяин. Получив отказ де Голля, американский президент, в свою очередь, сказал, что «некоторые ведут себя словно дива» и ему «очень жаль»{367}.
Недовольство де Голля американцами вызывал и тот факт, что, как он узнал, зона оккупации в Германии, отданная Франции, была предоставлена ей вопреки возражениям Стеттиниуса и Сталина, но благодаря настояниям Черчилля и Идена в Ялте. Кроме того, когда японцы убили, пытали и пленили значительное число французов в Индокитае во время нападения 9 марта, американцы не выразили ни малейшего сочувствия по этому поводу.
Черчилль тоже вел себя бесцеремонно: после приезда без предупреждения на Корсику, как на оккупированную территорию, он тут же объявил о своем визите в Париж. К этому времени (за три месяца до Ялты) отношения между Францией и Великобританией были натянутыми, по-прежнему из-за кризиса в Сирии и Ливане. Однако по настоянию Жоржа Бидо старый лев все же приехал отметить 11 ноября 1944 г., и французы оказали ему такой прием, что он произносил приветственную речь со слезами на глазах и остроумно намекнул на свои отношения с лидером «Сражающейся Франции»: они, дескать, знались «в любые времена… я хочу сказать – в любую погоду».
Но сердечные излияния не могли скрыть реального положения вещей, т. е. соотношения сил между главами государств. Эрик Руссель отыскал телеграммы от 15 ноября 1944 г., которые Черчилль отправил Рузвельту и Сталину, чтобы проинформировать их о содержании его переговоров с де Голлем, впрочем, ограничиваясь только днем 11 ноября. Прежде всего де Голль надеялся раздобыть оружие для французских войск и оккупировать затем часть Германии. «Он и в самом деле плохо осведомлен о том, что происходит и что решается», – заключил Черчилль, который не видел в просьбах де Голля ничего предосудительного, однако настойчиво давал понять, что никаких решений они с генералом между собой не принимали, что бы ни писала пресса{368}.
Прочные отношения с СССР, то есть со Сталиным, представляли для де Голля естественную необходимость: они позволяли сбалансировать позиции Франции, чересчур зависимой от англосаксов, и заодно возродить традиционный альянс – залог тщательного контроля над Германией после войны. Дополнительной причиной служило то, что ни Великобритания, ни Соединенные Штаты, одержав победу, не оставляли надолго военные силы в Европе. Де Голля вдохновляло недавнее прошлое, поскольку он всегда мог, в частности в Алжире, рассчитывать на поддержку Сталина, хотя посол Богомолов и считал его человеком Лондона, которого окружают «отъявленные реакционеры» в лице Палевски, Плевена и др. Годом ранее (во время вступления союзников в Тунис) американская кинохроника «Ньюсрилз» показывала одного генерала Жиро, тогда как советские «Новости» чествовали генерала де Голля.
Недооценивая относительную слабость французских сил (в сравнении с советскими и англо-американскими), де Голль улетел в Москву, попросив, чтобы его туда пригласили, как будто собирался вести с русскими переговоры на равных, на манер его предшественников в 1891 г. Прежде чем отправиться в долгий путь через Каир и Сталинград, он дал знать Консультативной ассамблее, что «Франция скоро найдет средства обрести независимость».
Очевидец визита генерала в СССР Александр Верт утверждает, что де Голль совершил первую оплошность уже в Сталинграде, когда назвал Сталинградскую битву символом «единства между союзниками», хотя это была чисто русская победа, одержанная с помощью исключительно русских сил и средств. Затем последовала накладка в Москве, где принятому без помпы и шумихи генералу пришлось толкаться в метро, как обычному человеку. Бидо, еще сильнее раздосадованный тем, что никто не знает де Голля, обозвал русских «холодными и бесчеловечными»{369}. Неприятно удивленный таким приемом, лишенным всяких почестей и тепла, де Голль отказался остановиться в Доме для гостей под предлогом того, что он нашпигован «жучками», и потребовал, чтобы ему предоставили возможность ночевать в посольстве.
Сталин встретил его с ледяной холодностью.
Когда де Голль стал доказывать, что причина несчастий двух стран кроется в отсутствии между ними союза в 1939 г., Молотов напомнил, как в 1935 г. Лаваль саботировал французско-советский пакт. «Де Голль – не Лаваль», – возразил генерал.
Последовала еще одна нападка со стороны Сталина: он с насмешкой удивлялся медлительности восстановительных работ во Франции. «На Юге, – иронизировал Сталин, – французские города были освобождены достаточно легко. В Париже тоже не было крупных сражений… Промышленные предприятия не пострадали… Почему же французская промышленность не возрождается?» Де Голль ответил, что у Франции осталось не больше 5 тыс. локомотивов из довоенных 22 тыс. и транспортный вопрос все блокирует.
Затем де Голль перешел к центральному вопросу – о будущем Германии, «от которой должна быть отделена Рейнская область и присоединена к французским территориям в силу экономической, политической и военной необходимости». Сталин спросил: «Как союзники смотрят на эту проблему?» – «Англичане и американцы не всегда будут на Рейне, а Франция и Россия останутся навсегда там, где они есть». – «Да, но история показала, что две континентальные державы не имеют достаточно сил, чтобы усмирить Германию».
Затрагивая затем польский вопрос, де Голль выразил согласие с переносом западной границы Польши по Одеру-Нейсе, полагая, что это разрешит проблему восточной границы: «У нас нет никаких возражений против “линии Керзона”, если Польша будет компенсирована на западной границе». Сталин напомнил, что «восточная граница Польши была подтверждена Клемансо».
Перейдя в наступление, де Голль спросил: «Есть ли у вас информация по действительному общественному мнению всего населения Польши?» Сталин ответил, что «следит» и «наблюдает» за ним, что население спрашивает себя: «Где польское правительство в Лондоне? Почему оно не в Польше, уже освобожденной или освобождающейся?» После поражения Варшавского восстания «польский народ узнал, что это восстание было начато без договоренности с командованием Красной армии», а «если бы спросили советское правительство, готово ли оно помочь этому мятежу, оно, конечно, ответило бы “нет”». Затем агенты эмигрантского правительства в Лондоне, находившиеся в Польше, восстали против аграрной реформы Люблинского комитета, который «взял земли поляков, находившихся в эмиграции или ушедших с немцами, и продал их крестьянам» – т. е. «предпринял то, что Франция осуществила сама в конце XVIII века». В итоге «резко уменьшилось влияние польского правительства в Лондоне».
«Я думал, – добавил Сталин, – что Франция лучше это поймет, чем Англия и Америка». Де Голль ответил, что желает только объединения русских, поляков и французов, и обещал направить уполномоченного в Люблинский комитет (согласно некоторым свидетельствам, Кристиана Фуше), но Сталин все видом выражал недоверие.
Потом де Голль вновь заговорил о будущем Германии и о советско-французском альянсе, о заключении пакта между СССР и Францией. Английская политика, объяснял он, «реагирует медленно, и поэтому возможно существование разногласий между французами и англичанами относительно статуса левого берега Рейна». Сталин возразил, что двухстороннему пакту следовало бы предпочесть трехсторонний, между Францией, СССР и Великобританией, поскольку англичане теперь располагают большими возможностями уничтожить немецкую промышленность и наверняка сделают это, извлекая урок из всего происшедшего после Первой мировой войны.
Давая понять де Голлю безосновательность его расспросов по поводу Польши, Сталин не прекращал подчеркивать, отвечая на вопросы о Германии и о будущем возможном российско-французском альянсе, что надо действовать в согласии с англичанами.
Советский отчет об этих переговорах опускает такую подробность, что, пока они проходили, Черчилль прислал телеграмму, сигнализируя о своем желании участвовать в вероятном пакте. Не передает он и того, как Сталин одернул генерала, напомнив ему, что в течение этой войны французы очень мало сражались. В отчете также не упоминается о панегирике, который Сталин пропел Торезу, заключив, что «если бы тот был на месте де Голля, то не посадил бы его в тюрьму… по крайней мере, сразу».
Дополнительное оскорбление – Сталин позволил Молотову спросить, кто будет ратифицировать пакт, – способ лишний раз напомнить де Голлю, что во Франции еще не было избранного парламента. «Но вы же подписали пакт с чехами, у которых есть только временное правительство, – ответил застигнутый врасплох де Голль. – Так что видите, здесь нет никакой проблемы»{370}.
Подобный обмен «любезностями» произвел на обоих собеседников очень тяжелое впечатление. По словам Александра Верта, Сталин заявил, что никогда не встречал более неприятного переговорщика, чем де Голль. Генерал тоже уехал недовольным, не оценив несколько вульгарных и провокационных шуток, которые грузин так любил расточать, играя в тирана-преступника, якобы готового расстрелять дипломатов или самого Тореза{371}.
Конечно, де Голль не признал Люблинский комитет, заметив только, что пошлет туда уполномоченного. Но, с другой стороны, он и не получил ничего по Германии. Была выдвинута всего лишь идея пакта, но не установлено определенно, будет ли он заключен тремя или двумя сторонами.
Год спустя де Голль уже по-своему рассказывал лейтенанту Ги о своей поездке в Москву: «Я имел намерение не просто обменяться со Сталиным подписями на клочке бумаги. Нет, в первую очередь я хотел ясности. И я был готов в глубине души взять на себя обязательство поддержать его в Польше, в Румынии и т. д. в обмен на твердую поддержку с его стороны в сражении за Рейн, я был готов закрыть глаза… Сталин, разумеется, что-то обещал сквозь зубы и впоследствии ни разу не поддержал наши усилия… Морально мы больше ничего не должны русским, они нам не помогли. Более того, они способствуют восстановлению Германии. Мы заплатили долги, и я готов теперь присоединиться к англосаксам. Да, вполне»{372}.
Разумеется, такие объяснения не передают в должной мере глубину разочарования, постигшего де Голля в результате московских переговоров. Это оно заставило его сказать, будто Сталин помогает восстановлению Германии, что на тот момент, в 1946 г., совершенно не соответствовало действительности – даже в советской зоне.
По сути, поездка в Москву способствовала изменению позиции де Голля, становившейся все более антисоветской. Решения Сталина в Ялте убедили его в необходимости такого изменения, хотя глава Советского государства и согласился «по доброте» дать Франции оккупационную зону… но за счет территорий из английской и американской зон.
В конечном счете именно англичане и американцы предоставили Франции место, на которое она рассчитывала, и поворот де Голля в сторону Запада пошел быстрее с его уходом от власти и с приходом к ней коммунистов.
В 1945–1946 гг. де Голль охотно верил в возможность третьей мировой войны. Черчилль в Фултоне заявил, что между Востоком и Западом опустился «железный занавес». Рузвельт умер 12 апреля 1945 г., и неизвестно было, как поведет себя его преемник. В Реймсе французский генерал вместе с остальными принимал немецкую капитуляцию, в Берлине же маршал Жуков делал вид, будто не знает, что генерал де Латр должен участвовать в ее повторном подписании, а Вышинский и вовсе попытался исключить его из состава участников. Какое унижение для Франции! Пожалуй, даже более тяжкое, чем негодование маршала Кейтеля, присутствовавшего на станции Ретонд в июне 1940 г., который при виде французского флага рядом с флагами других победителей воскликнул: «Этого еще не хватало!»
КАКОВ ЖЕ ИТОГ?
Сопоставление точек зрения главных персонажей Второй мировой позволяет нам по-новому взглянуть на «Большой альянс», на причины и следствия его возникновения, на то, о чем поведали нам переговоры между лидерами.
Негласная договоренность между Черчиллем и Сталиным о зонах влияния в Европе оказалась более перспективной и реальной, чем ялтинские обещания. Восточная Европа практически перешла под советский контроль, а Греция – под британский (затем американский).
В США осуждение политики Рузвельта, якобы чересчур уступчивой, в большей степени вызывалось его личным поведением, зачастую демонстрировавшим благосклонность к Сталину, нежели действительными поступками и решениями, принятыми в Тегеране и Ялте. Его упорная враждебность к британской и французской колонизации даже поразила Чан Кайши.
Сговор Сталина и Рузвельта изолировал Черчилля и напоминал попытку заместить англо-американский альянс советско-американским – такая тенденция наблюдалась и в ходе Суэцкого кризиса в 1956 г. Рузвельт делал политическую ставку на сокращение Британской империи, от которой уже откололась Австралия. Это означало, что у Рузвельта идея «холодной войны» еще не возникала, хотя она уже укоренилась в умах некоторых его советников, например Форрестола. В сознании Черчилля эта идея существовала подспудно.
Сталин, со своей стороны, отнюдь не отступился от идеи мировой революции. Роспуск Коминтерна был вызван обстоятельствами и тактической необходимостью, более-менее связанной со сближением с Соединенными Штатами.
Англо-американские отношения – в основе своей неплохие – были, тем не менее, не лишены некоего налета соперничества, даже определенного недоверия: Черчилль и Рузвельт пытались обставить друг друга, Черчилль до Ялты, а Рузвельт – после. С особой придирчивостью рассматривались вопросы возвращения потерянных или оставленных территорий, от прибалтийских стран до Китая, от Бессарабии до Сахалина и Курил.
По конфликтным проблемам, связанным с будущим Европы, помимо открытых дискуссий, в «Большой тройке» не существовало фундаментальных разногласий, если не считать вопрос о репарациях. Однако союзники недооценили способность к автономии тех политических сил, которые сумели избежать их контроля, как, например, в Греции, в Югославии, в Китае, где коммунистические партии не повиновались Сталину. Ялтинские договоренности не предусматривали, что в Восточной Европе коммунисты захватят практически всю власть. И в этом они были нарушены. Однако самым жестким коммунизм оказался там, где советские войска отсутствовали: при Тито в Югославии, в Ачбании. В Греции гражданская война разразилась тоже без одобрения Москвы. К тому же во время Ялтинской конференции, в 1945 г., многие западные демократы видели в присутствии русских, например, в Венгрии, Румынии, Болгарии гарантию против возвращения либо немецкого влияния, либо фашизма, либо того и другого.
События последующих десятилетий приводят к следующим выводам. С одной стороны, надежда Рузвельта на то, что советский режим в конце концов станет более демократичным, способствовала закреплению за ним славы крайне наивного и доверчивого человека. С другой стороны, факты открывали глаза тем, кто безоговорочно верил в святость истины, будто весь ход истории неизбежно ведет к мировой революции.
Хронология событий
1944
4 марта … Советское наступление на Карпаты
10 марта … Образование Комитета национального освобождения Греции; программа Национального комитета Сопротивления (французского)
18 марта … Встреча Гитлера с Хорти; Хорти отправляет в отставку Каллаи
25 марта … Уничтожение партизанского отряда на плато Глиэр (Франция)
15 мая … Американцы захватывают о. Уэйк в Тихом океане
3 июня … Французский комитет национального освобождения объявляет себя временным правительством
4 июня … Вступление союзников в Рим
6 июня … Высадка в Нормандии
12 июня … Первый обстрел Лондона ракетами «Фау-1»
23 июня … Советская территория полностью освобождена
20 июля … Заговор против Гитлера; казнь фон Штауффенберга
21–30 июля … Разгром партизан Веркора (Франция)
1 августа – 3 октября … Восстание в Варшаве
15 августа … Высадка в Провансе
20 августа … Арест 11етена немцами; его перевод в Зигмаринген
19–25 августа … Освобождение Парижа
31 августа … Советские войска в Бухаресте; государственный переворот короля Михая
21 августа – 29 сентября … Заседание конференции в Думбартон-Оуксе: план создания ООН
Сентябрь … Тито освобождает Сербию
6 сентября … Обстрел Лондона ракетами «Фау-2»
9 сентября … Восстание в Софии
Октябрь … Московское совещание: раздел зон влияния между Черчиллем и Сталиным
12–14 октября … Освобождение Афин; вступление туда англичан
24–26 октября … Сражение на о. Лейте (Филиппины), сокрушительное поражение японцев
Ноябрь … Освобождение Эльзаса
4 декабря … Начало гражданской войны в Греции
16 декабря … Немецкое наступление в Арденнах
26 декабря … Осада Будапешта
1945
1 января … Люблинский комитет объявляет себя польским правительством
4–11 февраля … Конференция в Ялте
13–14 февраля … Бомбардировка Дрездена
15 февраля … Вновь открыта дорога на Бирму
9 марта … Разоружение японцами французских войск в Индокитае
16 марта … Красная армия достигает рубежей Австрии
6–7 апреля … Битва у Окинавы
9 апреля … Восстание итальянского Сопротивления
12 апреля … Смерть Рузвельта
25 апреля … Встреча американской и советской армий на Эльбе (в Торгау)
28 апреля … Смерть Муссолини; капитуляция немецких войск в Италии
30 апреля … Самоубийство Гитлера
2 мая … Капитуляция Берлина
5–8 мая … Восстание в Праге
7–8 мая … Общая капитуляция Германии
17 июля – 2 августа … Конференция в Потсдаме: Сталин, Трумэн, Черчилль
6 августа … Первое применение атомной бомбы в Хиросиме
8 августа … СССР объявляет войну Японии
9 августа … Вторая атомная бомба сброшена на Нагасаки
