Текст книги "Семь главных лиц войны, 1918-1945: Параллельная история"
Автор книги: Марк Ферро
Жанр:
Военная история
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 30 страниц)
Гитлер, с тех пор как попросил у Муссолини фотографию с посвящением в 1922 г., испытывал некоторое восхищение перед тем, кого любил называть своим учителем. Несомненно, дуче, как ни польстила ему победа Гитлера в 1933 г., более сдержанно относился к фюреру, хотя успехи и могущество «ученика» впечатляли: канцлеру не мешали ни монарх, ни конституция, которую необходимо соблюдать. Очень скоро Гитлер стал оказывать на дуче сильное влияние. Со своей стороны, и фюрер, по мере того как соотношение сил между подписавшими Стальной пакт менялось, питал все больше привязанности к тому, кто становился его товарищем по несчастью.
У Муссолини советско-германский пакт и «необязательность» Гитлера вызывали вспышки гнева. Его собственные ошибки тоже ничего хорошего ему не принесли, учитывая военную слабость Италии, ее принудительное вступление в войну и многочисленные поражения. Вознаграждение за столь плохо рассчитанный риск было мизерным: в 1942 г. у Италии оставались Албания, военное присутствие в Далмации, оккупированная зона во Франции. Война не пользовалась в Италии популярностью и до осени 1942 г.{295} никак реально не влияла на жизнь итальянского народа, если не считать все более и более тяжких ограничений в питании. О войне говорили мало, а в кинохронике «Луче» чаще показывали русский фронт чем, например, фронт при Тобруке.
Вместе с первыми бомбардировками Гроссето, Кальяри и других городов в итальянском обществе начало зарождаться глухое недовольство. Внутри страны режим заметно ослаб: отмечая двадцатилетие своего правления, фашизм представил навязшую в зубах повесть о былых подвигах – в области жилищной политики, осушения Понтийских болот, образования молодежи. Ни слова ни об империи, ни о войне, конечно…
Звенья антифашистской цепи еще не были собраны воедино, активисты бывшего левого крыла (такие, как кинорежиссер Лидзани) отказывались даже представить себе, что католики могут относиться к режиму не менее враждебно, чем они сами. Вместе с тем католическая церковь (Ватикан) не выступала с патриотическими речами, в отличие от русской православной церкви, которая в лице патриарха Сергия горячо и с убежденностью поддержала сталинскую армию.
Захват Триполи англичанами в январе 1943 г. не только означал конец итальянского присутствия в Африке, но и предвещал поражение «оси» в Средиземноморье. «Оставаться дольше в Африке – чистой воды самоубийство», – заявил Роммель фюреру и Муссолини. Суждение, определившее отставку, как скажут потом, «лучшего немецкого маршала, который погубил свою репутацию из-за проблем со снабжением». Фактически же взятие Триполи подразумевало неизбежную высадку союзников где-нибудь в Италии.
Вот некоторые цифры, позволяющие оценить ситуацию: в 1940 г. итальянский флот располагал судами общим водоизмещением 3,3 млн. тонн, плюс суда, захваченные у Франции в момент перемирия, водоизмещением 560 тыс. тонн. В марте 1943 г. в хорошем состоянии оставались суда общим водоизмещением лишь 595 тыс. тонн – явно недостаточно для переброски войск, когда немцы после капитуляции под Сталинградом были просто не в состоянии снять танки с восточного фронта или оказать итальянцам более существенную помощь с воздуха.
Муссолини все настойчивее взывал к Гитлеру о помощи. Но отныне стало ясно, что нападение на англо-американские морские конвои – максимум того, что немцы могли обещать итальянцам, чтобы предотвратить высадку союзников на континент. Русский фронт занимал внимание немцев в первую очередь – там готовилось наступление на Курск, а к итальянскому фронту Гитлер проявлял все меньше и меньше интереса. Фюрер передал дуче через Риббентропа личное послание такого содержания: «Вы не представляете, как я хотел бы провести с вами несколько дней… чтобы мы обсудили глобальный аспект войны». Новый итальянский генералиссимус Амброзио истолковал это в свою пользу – тут же дал знать генералу Кессельрингу, пришедшему на смену Роммелю, что «отныне все военные вопросы будут рассматриваться только исходя из интересов Италии»{296}.
И хотя Муссолини повторял, что «Тунис – это цитадель, защищающая Европу», а Гитлер после Сталинграда не хотел проиграть еще и на этом фронте, генералы Мессе и фон Арним все же оказались зажатыми в кольцо силами союзников, пришедших с востока и одновременно с запада. Не надеясь на помощь, генералы знали, что впереди их ждет капитуляция. 12 мая 1943 г. она и произошла.
А для дуче открылся новый фронт. «Итак, мы отброшены на двадцать лет назад!» – заявил он, узнав о забастовках на «Фиате». Неважно, действительно ли бастовало 45 тыс. чел. или, по другим оценкам, 10 тыс. – главное, что в рабочей среде забурлило недовольство, якобы вследствие ухудшения условий жизни. «Не обольщайтесь, дуче, – сказал ему Фариначчи, – эти забастовки – политические». Они и в самом деле были направлены против режима, против войны, которую вел Муссолини, приносившей лишь поражения и потери, в то время как бомбардировки постоянно увеличивали число жертв.
Дуче крайне беспокоило, что огромный аппарат фашистского государства прозевал наступавшие события и в сложившихся обстоятельствах действовал «спустя рукава»: в общей сложности было арестовано 467 чел., 87 зачинщиков подверглись не очень строгому наказанию. Система переживала наиболее глубокий кризис со времен убийства Маттеотти, и снова Фариначчи во главе фашистской партии выступил за применение суровых репрессивных мер. Самых неистовых фашистов Муссолини хотел успокоить. Он напомнил, что 1 387 тыс. членов партии мобилизованы и прежде всего необходимо сохранить стабильность внутреннего фронта, «не быть слабонервными»: «Например, когда русские в первый раз прорвали румынский фронт, во второй раз – итальянский, в третий – венгерский, и каждый раз, когда они прорывали немецкий фронт, эти слабонервные думали, что Сталин вот-вот придет на наши пляжи… Что касается наших рабочих, то мы ни гроша не дадим семьям, которые не были эвакуированы. Если рабочие будут оставлять работу во время войны, если немедленно не возьмут себя в руки, с ними будут обращаться так же, как с солдатами, покинувшими поле боя. Как и в 1924 г., есть люди, почитающие за лучшее исчезнуть, чтобы о них забыли, – но мы о них не забудем»{297}.
На полях телеграммы, отправленной Гитлеру Маккензеном по поводу этой речи, фюрер сделал пометку: «Дуче по-прежнему единственный Человек в Италии». Тем не менее на последующем военном совещании, когда Йодль сослался на происки коммунистов, Гитлер заявил: «Чтобы стало возможно полностью остановить работу на восьми заводах?! Для меня это немыслимо! И никто не решился вмешаться!.. Они вынесли себе приговор, раздумывая, нужно или нет радикальное вмешательство. В подобных случаях, если проявишь малейшую слабость – ты пропал».
Тогда впервые Гитлер усомнился в надежности – не самого дуче, но его режима.
До сих пор немецкие службы безопасности не имели от фюрера полномочий действовать на дружественной территории. Отныне же они сами себя на это уполномочили и использовали подпольную явку, чтобы информировать Риббентропа обо всем, что могло затеваться против дуче{298}.
«Найти бы сотню сенаторов, заинтересованных в судьбе Италии больше, чем в судьбе Муссолини», – замечал генерал Кавилья. Такой позиции придерживались генеральный штаб и король, на которых был обращен взор итальянцев, поскольку именно король имел власть отправить дуче в отставку, во всяком случае согласно конституции. Но монарх проявлял осторожность, прекрасно зная, сколь рискован подобный шаг. Тем временем союзники продолжали занимать Сицилию и Сардинию, и следовало любой ценой найти какое-то решение, чтобы Италия избавилась от союза с Германией или, по крайней мере, добилась от фюрера прекращения войны на два фронта путем приостановки сражений с СССР.
Дуче и фюрер встретились во второй раз в Зальцбурге в начале апреля 1943 г. Муссолини во время поездки сгибался в три погибели из-за сильных болей в желудке. Гитлер пришел на встречу очень усталым, с глубокими мешками под глазами. И тот и другой были мертвенно-бледны, напряжены. «Двое больных», – сказал кто-то. «Нет, – ответил доктор Поцци, – двое мертвецов»{299}. Диктаторы поникли под ударами Сталинграда и Триполи.
Тем не менее Гитлер преодолел отчаяние и, покидая дуче, поздравил себя с тем, что поднял тому дух. Но Бастианини, преемник Чиано, не обманывался.
«Я попросил Гитлера, – пояснял дуче, – прекратить войну на востоке… Он выразил согласие, но он убежден, что нанесет русским решающий удар в ближайшем будущем, и я не смог затронуть вопрос о посланцах мира». Риббентроп сказал Амброзио, что, напротив, Гитлер заверил дуче, будто СССР вот-вот рухнет, и речи о сепаратном мире больше идти не может.
«Я всегда буду на вашей стороне», – телеграфировал Гитлер Муссолини после сдачи итальянских и немецких войск в Тунисе 19 мая. В этот же день началась Курская битва – крупное поражение немецких танковых войск вслед за падением считавшегося «неприступным» острова Пантеллерия и не встретившей ни малейшего сопротивления высадкой союзников на Сицилию.
В срочном порядке оба диктатора решили встретиться снова в итальянском городке Фельтре, т. е. фюрер в очередной раз «вызвал» Муссолини. Тот неохотно подчинился. Он знал: в армии, как и при королевском дворе, от него ждут, что он положит конец Стальному пакту. Он также догадывался, что немцы опять будут просить его отдать итальянские войска под немецкое командование. Своему послу в Берлине Альфиери, прибывшему первым, он ничего не сказал. «Муссолини больше не реагирует, – отметил посол, – никто не знает, о чем он думает». Амброзио попытался надавить на дуче: Италия должна выйти из войны меньше чем за две недели. «Отделиться от Германии? – возразил Муссолини. – Легко сказать. Вы думаете, Гитлер даст нам свободу действий?»
На встрече в Фельтре дуче слова не мог вставить. К тому же его глодала одна забота: он только что узнал о бомбардировке Рима. Такое случилось в первый раз. Король, королева, папа Римский собирались навестить пострадавших. А его не было на месте. В это время фюрер разносил итальянское командование, неспособное защищаться, заявлял, что вскоре появятся новые средства для подводной войны. Особенно он настаивал на том, что в августе Лондон будет стерт с лица земли буквально в несколько недель благодаря секретному оружию. За обедом он вопил и стучал кулаком по столу.
Уезжая, Гитлер сказал маршалу Кейтелю: «Пошлите ему все, в чем он нуждается». Он повторил это Амброзио, который вскричал при Бастианини: «Он еще обольщается, он сумасшедший, я вам говорю, сумасшедший!»
По сути, Гитлер не захотел дать Муссолини свободу, а это явно означало, что он не позволит Италии выйти из войны.
По возвращении в Рим Муссолини увидел тяжкие последствия бомбардировки, от которой пострадал квартал Сан-Лоренцо, убившей от 2,8 до 3 тыс. чел. и ранившей около 10 тыс. Пережитый шок вызвал народный гнев против режима, заставившего страну вступить в эту войну. Сан-Лоренцо согласился на посещение папы, но отказался от визита короля и Муссолини, вынужденного переодеться, чтобы прийти посмотреть на разрушения{300}.
Вокруг короля бурлили негодованием круги приближенных, считавших необходимым принимать срочные меры. Потеря «непобедимой» Пантеллерии почти без боя предвещала худшее. Министр королевского двора герцог Альберто Аквароне пытался как-то лавировать. Он рассчитывал на графа Гранди и прощупывал намерения маршала Бадольо, давнишнего демократа, состоявшего с 1943 г. в комитете по связям между шестью антифашистскими партиями. Бономи, со своей стороны, разъяснял королю, что Стальной пакт – союз не между государствами, а, как отражено в его преамбуле, «между двумя режимами и двумя революциями». Вместе с падением фашистского режима союз перестанет существовать.
Таким образом, возникла идея собрать Большой совет и с помощью нескольких бесхарактерных фашистов добиться, чтобы участники проголосовали за смещение дуче.
Нарисованный Чиано портрет тестя представлял диктатора вялым и слабым. 19 июля, через десять дней после высадки союзников на Сицилию, Чиано отметил: «Он в плачевном состоянии, апатичен… Этот человек, обладавший магией слов и дел, превратился в ничто. Он страдает абулией и, кажется, отошел от всякой публичности… Он меня не примет и не выслушает»{301}.
Муссолини согласился прийти на заседание Большого совета; чуя ловушку, Ракеле просила его отправиться туда при полном параде, но он отказался. «Арестуй их всех первым!» – крикнула тогда Ракеле. Когда дуче взял слово, участники заседания были поражены, увидев перед собой совершенно смирившегося человека. Его речь сводилась к тому, что столь тяжелая ситуация сложилась из-за военных, которые ему не подчинились. Гранди разоблачил разложение режима и страны и обвинил в этом дуче: «Ты втянул нас в гитлеровскую колею». Гранди настаивал на возвращении к конституции, что означало передачу командования армией королю, а Муссолини отныне следовало посвятить себя эффективному руководству партией и снова превратить ее в «гранитный монолит». Чиано взял слово, чтобы защитить дуче, сказать, что это немцы его предали. Но Муссолини впал в ярость. Его тут же окружили, пытались успокоить… Нет, он не протестовал против голосования по тексту, который, в сущности, его смещал. Он даже отказался от поправок к нему. Устное голосование дало следующие результаты: 18 голосов «за», в том числе голос Чиано, 8 «против» и 1 воздержавшийся. Муссолини отказался еще от одной вещи: не захотел, чтобы ему, согласно обычаю, отдали честь…
Муссолини отверг предложение «убежденных» фашистов арестовать «19 изменников», но их все же арестовали. На следующий день он отправился на прием к королю, который отправил дуче в отставку и под арест, поставив на его место Бадольо. Дуче не стал обращаться за помощью ни к милиции, ни к ее начальнику, желавшему вмешаться. Он просто позволил себя арестовать, сказав: «Как сражающаяся Франция спасет честь французов, так и Италия Муссолини спасет честь итальянцев»{302}.
Буквально через несколько часов на улицах не было видно ни одного фашистского партийного знака. Личная охрана дуче безропотно сдала оружие. Фашистский режим рухнул в считаные часы.
Дуче без всякого сопротивления дал себя увезти на Понцу, тюремный остров, где, как заверял его король, Муссолини будет в полной безопасности. Туда он прибыл совершенно больным и нищим. До такой степени, что моряки судна «Персефона» дали ему один 400 лир, а другой брюки{303}.
Король выразил свою благодарность Гранди, который был очень разочарован, видя, что возможность стать преемником Муссолини от него ускользнула и власть передана Бадольо: «Вы были Тальеном при Робеспьере». – «Нет, ваше величество, – возразил Гранди, – я не был Тальеном, а Муссолини никогда не был Робеспьером, иначе ни за что не позволил бы парламенту, конституции и монархии сохраниться на протяжении двадцати пяти лет». – «По крайней мере, вы были совестью короля», – ответил монарх{304}.
Когда маршал Бадольо взял власть в свои руки, он прежде всего заявил немцам, что «сражение продолжится». Муссолини из тюрьмы, где он встретился с бывшим товарищем социалистом Антонио Грамши, которого посадил в былые времена, написал Бадольо 29 июля, что поддерживает его, а также своего короля. Но Гитлер ничему этому не поверил и отверг нейтральность, которую предлагали ему итальянцы при условии, что немцы эвакуируются из страны. Гитлер отказался, не имея «никаких гарантий», – решение, о котором он позднее пожалел, поскольку если бы он принял предложение итальянцев, то смог бы перебросить высвобожденные войска на восток или на запад (этими соображениями он поделился с Кальтенбруннером в марте 1945 г.).
Больше всего Гитлер хотел спасти своего друга: он приказал Гиммлеру подготовить операцию «Аларих» по освобождению Муссолини. Дополнительно предусматривались покушение на Бадольо и арест короля. Но в Риме было слишком мало немцев, чтобы осуществить всю операцию в целом, могло быть реализовано только освобождение дуче. В начале сентября, после долгих поисков места заключения Муссолини, узнав о его последовательных перемещениях, Отто Скорцени и его люди установили, что тот находится где-то в районе Гран-Сассо. Кинохроника «Дойче вохеншау» показывает подразделение СС, которое предоставили Скорцени для его рейда, и само похищение дуче, вывезенного на маленьком самолете. Освобождение Муссолини изображалось подвигом СС, хотя на самом деле, как откроет историк Роман Райнеро, дуче охраняли всего трое военных, одетых в штатское, и сражаться, чтобы его вызволить, не пришлось: «В этой экспедиции не было ровным счетом ничего героического».
Фюрер радостно встретил Муссолини в своей ставке; там уже находились Риббентроп, донна Ракеле и сын дуче Витторио{305}. Стальной пакт умер, но определенная дружба между двумя лидерами сохранилась.
ЧЕРЧИЛЛЬ И РУЗВЕЛЬТ: ПИЛОТ И КАПИТАН
Гарри Хопкинс, доверенное лицо и наперсник Рузвельта, провел сравнение между своим президентом и Черчиллем. Говорили, что над Белым домом небо могло обрушиться, и никто бы этого не заметил, такое спокойствие царило вокруг президента. Черчилль же, казалось, все время находился на командном посту, устроенном на ненадежном плацдарме, и в его речи словно слышался грохот пушек. Где бы он ни был, он всегда стоял на передовой и вечно говорил о битвах: не только о боях этой войны, но и о сражениях прошлого, от Канн до Галлиполи.
Заставить Рузвельта бодрствовать до полуночи могли разве что Пёрл-Харбор, президентские выборы или особенно азартная партия в покер. Черчилль же к 10 часам вечера всегда демонстрировал отличную форму, а его соратникам следовало ожидать, что в 2–3 часа ночи их вытащат из постели, чтобы довести до ума новый проект, требовавший незамедлительных расчетов. Черчилль потреблял изрядное количество алкоголя с завидной регулярностью и во все часы бодрствования, однако никакого видимого влияния на состояние его здоровья или живость мысли это не оказывало. Он обладал поистине олимпийской способностью к осушению чарок. Рузвельт же пил мало и посвящал очень немного времени светским мероприятиям: он явно предпочитал собрания в тесном кругу, с байками и розыгрышами. Он больше любил говорить, чем читать или писать. Он был то вялым, то полным энергии, то уклончивым, то открытым{306}.
Оглядываясь назад, дадим здесь единственный «гитлеровский» аналог свидетельствам Хопкинса – текст переводчика Шмидта, присутствовавшего на встрече с глазу на глаз между Гитлером и Муссолини в Мюнхене: «Гитлер сидел немного сгорбившись. Когда он оживленно говорил, его знаменитая челка падала ему на лоб и придавала ему цыганистый вид. То, что в его венах текла чешская кровь, не казалось мне таким уж невероятным… Бледный, с темными волосами, хриплым голосом с надсаженными нотками и рычащим “р”, с глазами, горящими страстью или метавшими молнии гнева, он не вызывал у меня впечатления, что передо мной типичный немец. Он, казалось мне, являлся продуктом того смешения кровей, которое можно было найти в Австро-Венгерской империи и которое еще обнаруживалось в некоторых кварталах Вены… Муссолини, сидевший напротив него, производил совершенно другое впечатление. Всегда с чересчур прямой спиной, немного раскачивавшийся при разговоре, он своим обликом Цезаря пробуждал ассоциации с образом античного римлянина. Мимика его была выразительнее, чем у Гитлера, когда он обрушивался на большевизм и проклинал Лигу Наций. Его лицо попеременно выражало то ярость, то презрение, то решимость, то хитрость. Я был поражен точностью формулировок, кристальной ясностью, которую он придавал своим мыслям. Он не произносил ни одного лишнего слова, и все, что он говорил, могло бы быть тут же напечатано. Интересно, как по-разному они смеялись. Смех Гитлера всегда имел некий оттенок презрения и сарказма. Он выдавал следы былых разочарований и затаенных амбиций. Муссолини же, напротив, мог смеяться открыто. Его непринужденный смех показывал, что у этого человека есть чувство юмора»[31]31
Написано в 1950 г. См.: Schmidt P. Sur la scene internationale, ma figuration aupres de Hitler (1933–1945). Paris: Plon, 1950. P. 122–123.
[Закрыть].
Часто именно первые встречи оставляют след в памяти и определяют отношения. За время войны Рузвельт и Черчилль виделись один на один по крайней мере раз шесть. Первое их свидание произошло за шесть месяцев до Пёрл-Харбора близ Ньюфаундленда на линкоре «Принц Уэльский». Оно, конечно, хранилось в тайне, поскольку Черчиллю предстояло пересечь Атлантику, а немецкий броненосец «Бисмарк» кружил где-то поблизости. Высказанное и невысказанное на этой встрече проливает свет на четыре года англо-американских отношений{307}.
Лето 1941 г. было в разгаре, когда Черчилль вышел в море (в начале августа). Вот уже шестую неделю вермахт захватывал СССР, и казалось, его продвижение не остановить. Премьер-министр имел основания волноваться. Что же делал Черчилль для поднятия настроения? На «Принце Уэльском» он в пятый раз смотрел «Леди Гамильтон», фильм Александра Корды, показывающий последние годы жизни Нельсона – героя, который с помощью британского флота помешал Наполеону высадиться в Англии… Прямой намек на то, что произошло недавно, но только благодаря британским ВВС. Под конец просмотра расчувствовавшийся Черчилль обратился к помощникам: «Этот фильм показывает события, аналогичные тем, в которых вы играете вашу собственную роль»{308}.[32]32
Резкого снижения потерь в Атлантике союзникам начиная со второй половины 1941 г. удалось добиться благодаря расшифровке англичанами с помощью машины «Энигма» кодов, используемых немецкими подводными лодками. С тех пор стало проще их локализовать, не позволяя им «охотиться стаями». Позже, в мае 1943 г., главным образом отсутствие специально подготовленных экипажей у немцев заставит адмирала Дёница признать, что «битва за Атлантику проиграна». См.: Terraine J. The U-boat Wars, 1916–1945. London, 1989.
[Закрыть]
Прежде чем отправиться к Ньюфаундленду, Рузвельт доверительно сообщил своему сыну Эллиоту: «Мы ищем способ утихомирить Японию, чтобы выиграть время, необходимое для создания мощной армии. Что касается англичан – ты там был и видел этих людей. Ты же мне сам рассказывал, как они худы, бледны, измождены. Подобная встреча будет невероятно полезна для их духа. Как ты считаешь?
Нацисты достигли своего зенита. Они теперь хозяева Европы. Сейчас есть намного больше, чем раньше, американцев, которые думают, что необходимо оказать Англии помощь, хотя бы моральную, если мы не хотим, чтобы завтра пушки и бомбы были нацелены на нас. Вот увидишь, первое, о чем меня попросит Черчилль, – вступить в войну… Англичане, конечно, будут беспокоиться о том, какую часть нашего производства мы оставим за русскими. Я знаю, сколько доверия Черчилль испытывает по отношению к оборонительной способности русских в войне…» При этом он сложил округленные пальцы, изображая ноль. «Я думаю, ты испытываешь больше доверия», – заметил Эллиот. «У Гарри Хопкинса оно велико, – ответил ему отец, – и он сумел меня убедить… В отношении Англии наши начальники генштаба будут способны точно оценить британский военный потенциал и понять, верно ли, что англичане на последнем издыхании… Нам необходимо с самого начала дать понять англичанам, что мы не согласимся на роль простофиль, годных лишь на то, чтобы вытащить Британскую империю из затруднительного положения и быть потом благополучно забытыми… Мы не станем помогать Англии в этой войне для того, чтобы позволить ей и дальше продолжать жестоко властвовать над колонизированными народами…»{309} Разве он тем самым не все сказал своему сыну?
Встреча была теплой, и на первом же обеде Черчилль приступил к сути дела:
– Мне кажется, Франклин, что американский народ очень благосклонно настроен по отношению к нам. По сути, он готов вступить в войну…
– Вы можете найти также доказательства обратного…
– Однако обсуждение ленд-лиза…
– Уинстон, если вам интересно знать общественное мнение, читайте официальный журнал Конгресса.
После обеда Черчилль произнес горячую, яркую речь. «Мы упивались его фразами… Он нас покорял, даже когда мы с ним не соглашались… – вспоминал Эллиот. – “Мы были на грани поражения, но Гитлер и его генералы не поняли этого… Единственный шанс, который вам остается, это объявить войну, не ожидая, что они ударят первыми; они вам нанесут первый удар, как только мы будем побиты, и этот первый удар окажется последним”. – “А русские?” – спросил мой отец. “Я не знаю, сколько времени они еще продержатся…”»
За этим столом со стороны американцев не слышалось ни «да», ни «нет». В тот день, 7 августа 1941 г., Смоленск перешел в руки генерала Бока… Неделю спустя, 14 августа 1941 г., была подписана Атлантическая хартия.
Проект хартии, подготовленный Самнером Уэллсом, долго обсуждался путем переписки с Черчиллем. Все дни, проведенные у берегов Ньюфаундленда, Рузвельт только слушал, руководил прениями не он.
Стороны вроде бы во всем соглашались. Но во всем ли? Перед расставанием Рузвельт «поднял волну». С несколько злорадной уверенностью он сказал:
– Естественно, как только война будет закончена, одним из первейших условий долгосрочного мира должна стать большая свобода торговли. Никаких искусственных барьеров, никакой самой привилегированной нации…
– Торговые соглашения Британской империи… – заикнулся было Черчилль.
– Подлежат изучению… именно из-за них народы Индии и Африки такие отсталые…
– Господин президент, Англия ни на минуту не допустит отступления от той привилегированной позиции, плодами которой она пользуется и которая составляет ее величие…
– Видите ли, именно по этим вопросам может возникнуть разногласие между вами, Уинстон, и мной.
Прощаясь, Черчилль ткнул пальцем в Рузвельта и бросил ему взволнованно:
– Господин президент, я думаю, что вы хотите положить конец Британской империи. Все те идеи, которые у вас есть насчет структуры послевоенного мирового устройства, на это указывают. Но, несмотря на это…
– Что несмотря на это?
– Мы знаем, что вы наша единственная надежда.
Этот диалог не приводится в воспоминаниях Черчилля{310}.
Следующая встреча состоялась вскоре после Пёрл-Харбора, в конце декабря 1941 г., когда оба государственных руководителя сели «в одну лодку». Летя в Вашингтон, Черчилль боялся, что потери, понесенные американцами в Тихом океане, заставят их изменить свои стратегические концепции и отказаться от принципа «сначала – Германия», дабы сконцентрировать все силы для борьбы с Японией, чего добивались адмирал Кинг и генерал Макартур.
Вместе с тем, поскольку Черчилль очень настаивал на операциях в Средиземноморье, его можно было заподозрить в намерении спасти прежде всего путь в Индию (не слишком при этом ошибаясь), но он также опасался, как бы американцы не рискнули высадиться в Западной Европе слишком рано. В любом случае такое подозрение могло усилить позиции тех американцев, которые желали направить американские силы скорее на Тихий океан, чем на Атлантику.
Конференции и совместные проекты союзников
1941
Конференции … «Атлантическая»: Черчилль – Рузвельт, Ньюфаундленд (август)
Проекты … Документ ABC-I: первый набросок объединенной стратегии (март)
1941–1942
Конференции … «Аркадия»: Черчилль – Рузвельт, Вашингтон
1942
Конференции … Молотов – Черчилль, Лондон(май) Молотов – Рузвельт, Вашингтон (май)
Черчилль – Рузвельт, Вашингтон
Проекты … «Спасательный пояс» (Lifebelt): операция на Азорских о-вах, урегулированная дипломатическим путем
«Болеро» (Bolero): сосредоточение американских сил в Великобритании
«Юпитер» (Jupiter): проект высадки в Норвегии
«Гимнаст» (Gymnast): проект высадки во французской Северной Африке, позднее – операция «Факел» (Torch)
«Магнит» (Magnet): отправка американских войск в Ирландию
«Кузнечный молот» (Sledghammer): десантная мини-операция в случае разгрома русского фронта или краха внутри Германии
«Окружение» (Round-up): крупномасштабная десантная операция в Европе, предусмотренная на 1943 г., – станет операцией «Оверлорд» (Overlord) в 1944 г.
«Легкая стопа» (Light-foot): наступление Монтгомери в Египте (октябрь)
«Бархат» (Velvet): план создания авиационной группировки на Кавказе к концу 1942 г.
1943
Конференции … Черчилль – Рузвельт, де Голль – Жиро, Касабланка (январь)
Черчилль – Рузвельт («Трайдент»), Вашингтон (май)
Черчилль – Рузвельт («Квадрант»), Квебек (август)
Черчилль – Рузвельт – Сталин, Тегеран (декабрь)
Черчилль – Рузвельт – Чан Кайши («Секстант») (декабрь)
Проекты … «Кремневое ружье» (Flintlock): атака американцев на Маршалловы о-ва
«Лавина» (Avalanche): высадка в Италии, в Салерно
«Анаким» (Anakim): наступление в Бирме
«Буканьер» (Buccaneer): высадка в Юго-восточной Азии (не реализованная)
«Галька» (Shingle): высадка к югу от Рима (не реализованная) «Эскимос»
(Husky): высадка на Сицилии
«Удавка» (Strangle): бомбардировки с целью отрезать Германию от Италии
1944
Конференции … Черчилль – Рузвельт, Квебек
Черчилль – Сталин, Москва (август)
Де Голль – Рузвельт (7 июля)
Де Голль – Сталин (декабрь)
Проекты … «Оверлорд» (Overlord): англо-американская высадка в Нормандии (июнь)
«Драгун» (Dragoon): франко-американская высадка в Провансе (август)
«Прямая наводка» (Pointblank): бомбардировка путей сообщения в Германии
1945
Конференции … Черчилль – Рузвельт – Сталин, Ялта (февраль)
Черчилль/Эттли – Трумэн – Сталин, Потсдам (июль)
Вмешательство генерала Маршалла укрепило Рузвельта в его твердом намерении не менять общей стратегии, выработанной еще до Пёрл-Харбора. Он просто объяснил, что, конечно, в ближайшей перспективе японская угроза кажется наиболее опасной, однако самый слабый противник, несмотря на свои победы, все-таки Германия, воюющая на два фронта; к тому же расстояния в Атлантике меньше, и в первую очередь необходимо утвердиться именно там. Кроме того, добавил он, такой стратегический выбор помешает СССР выйти из войны{311}.
Доводы звучали убедительно. И хотя способы реализации планов поначалу вызвали разногласия, последние не повлияли на общее стремление мыслить и действовать заодно.
Тем не менее изменения карты военных действий заставили кое в чем переменить решение.
Идея состояла в том, чтобы высадить хотя бы небольшой вооруженный десант где-нибудь в Западной Европе, если нет возможности действовать силами, способными «охватить двенадцать немецких бронетанковых дивизий». Таким образом, союзники, по крайней мере, помогли бы русским, которые в то время находились в очень затруднительном положении и ждали этой высадки (проект получил название «Кузнечный молот») как «талисмана освобождения».
В начале лета 1942 г. американская победа над японцами у атолла Мидуэй послужила добрым предзнаменованием в Тихом океане, однако союзники Соединенных Штатов имели в своем активе только один успех – налет тысячи бомбардировщиков на Кёльн. Ситуация на других фронтах складывалась драматичная: в СССР немцы дошли до Севастополя и Харькова, а в Африке взяли Тобрук, что для англичан было ударом столь же страшным, как и потеря Сингапура, – Египет и Ближний Восток отныне стали доступны Роммелю. Кроме того, очень тяжелый урон наносила союзникам подводная война: за неделю от 14 июля 1942 г. немецкие подлодки торпедировали корабли общим водоизмещением 400 тыс. тонн; при подобных темпах у союзников шли на дно два с половиной корабля на один немецкий.
