Текст книги "Мой русский любовник"

Автор книги: Мария Нуровская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)

Это вовсе не означало, что с тех пор я начала ощущать себя старой. Я просто была свободной, и мне не хотелось расставаться со своей свободой…

Орли, полседьмого утра

Мне казалось, что я чувствую себя нормально, но вдруг моя голова упала на грудь – видно, я задремала. Действительно, я провела ту еще ночь, но нельзя же дремать прямо здесь, в кафе.

* * *

Какой же это был день недели, когда чрезвычайно взволнованная Надя забежала ко мне с известием, что «Сашенька приглашает вас, пани Юлия, в гости, познакомиться поближе»? Кажется, вторник… пятнадцатого сентября. Да, точно, это был вторник. В то утро я еще подумала, что самое худшее позади. Начинается третья неделя моего пребывания в Париже. Я как раз вернулась с прогулки по Елисейским Полям и мечтала только об одном – прилечь отдохнуть. Поэтому стук в дверь восприняла с неудовольствием. Еще хуже отнеслась к этому приглашению. «Истинно советская манера, – подумала я. – Уж если Сашенька пожелал со мной познакомиться, мог бы и сам потрудиться зайти».

– У меня сегодня кое-какие дела. Может быть, в другой раз? – ответила я.

– Но мы уже приготовили ужин, – защебетала Надя.

Они занимали угловой номер, значительно просторнее моего, но из окна был виден дом, который как раз начали разбирать. Какая-то адская машина, снабженная длинным «плечом» с раскачивающимся стальным шаром на конце, дробила стену, которая со скрежетом обваливалась, поднимая клубы пыли.

В комнате царил жуткий беспорядок. На столе, где мигал экраном включенный компьютер, громоздились горы бумаг, вокруг на полу были разбросаны книги.

– Саша ничего не позволяет трогать, – оправдывалась Надя, поймав мой неодобрительный взгляд.

Книги лежали также на обеих кроватях, стоявших вдоль противоположных стен. В номере, однако, не было ни Саши, ни признаков накрытого ужина. Правда, посередине был установлен стол, но на нем только белела одинокая скатерть.

– Вашему мужу не мешает шум за окном?

– Страшно мешает. Мы хотели переехать из этого номера, но в других комнаты намного меньше, чем наша… Он придет с минуты на минуту… пошел купить кое-что из напитков. Вы извините, я быстренько выну из чудо-печки курочку. Сама тут колдую-готовлю, потому что Саша не любит есть в городе… Да и дорого к тому же…

Я подняла одну из валявшихся книг. «Династия Романовых», сборник работ под общей редакцией Искандерова. Скользнула взглядом по первым строчкам предисловия. «История династии Романовых в последние десятилетия была темой, почти закрытой для официальной науки…» Ага, теперь наверстывают упущенное, подумала я, откладывая книжку.

Мое терпение было на исходе.

– Надя, может, я попозже зайду, когда ситуация прояснится?

– Уже прояснилась! – услышала я мужской голос.

Я обернулась и увидела в дверях высокого мужчину, нагруженного пластиковыми пакетами, в которых позвякивали бутылки. У него были светлые волосы, падавшие на плечи, и довольно привлекательное лицо. Трудно было назвать его красивым. Разве назовешь красивым Маяковского? Скорее нет, чем да, но у поэта были четкие, мужественные черты лица. А Саша как будто представлял собой иную версию индейца, нежели мой зять, который передвигался неслышными шагами и возникал обычно в самый неожиданный момент. К примеру, в то мгновение, когда я спрашивала свою дочь, зачем ей столько детей или как она может жить под одной крышей с человеком, который увлекается преимущественно книгами из области парапсихологии. Только у этого индейца лицо было открытым, горделивым, в нем читалось мужское высокомерие, которое было мне особенно чуждо. Мне не хотелось ничего знать о владельце такого лица, не хотелось углубляться в скрытую за его выражением тайну, ибо это грозило вступлением на неизведанную, топкую территорию.

– Вы и есть наша соседка сбоку? – заговорил он, отдавая Наде пакеты.

– Юлия Грудзинская, – представилась я.

– Полька?

– Да, из Польши.

– Преподаватель, профессор. Приехали вести занятия со студентами в Сорбонне.

– Вы хорошо обо мне осведомлены, – усмехнулась я.

Он подошел ко мне. Я протянула руку, ощутив крепкое пожатие его ладони.

– Александр Разумовский.

– Историк.

– Точно.

Теперь они вдвоем с Надей суетились, кружа на пятачке небольшого пространства комнаты. Вскоре мы уже сидели за столом, запеченная с неизвестными мне приправами курица была восхитительной. К ней подали салат и вино. Я опасалась, что на стол поставят и кока-колу – несколько бутылок с этим напитком Александр принес и спрятал в холодильник.

– А что вы преподаете? – спросил он с набитым ртом. Вел он себя, мягко скажем, непринужденно: со смаком вгрызался в куриное бедрышко, которое держал всей пятерней, – жир стекал у него по подбородку и пальцам.

– Польскую литературу.

Он слегка скривился:

– Литература существует для того, чтобы одурачивать людей.

– А я думала, что как раз наоборот, – возразила я, несколько смущенная таким высказыванием. Теперь стало ясно, откуда взялось Надино презрительное отношение к писателям – Надя была его эхом.

– И так в мире чересчур много вымысла, зачем его приумножать?

– Литературный вымысел, по сути, правда. В великой литературе всегда заложена великая правда.

– Слишком высокопарно для меня.

– Меня удивляет, что это говорит человек, приехавший с родины Тургенева, Гоголя, Достоевского…

– Вот они-то и сгубили эту страну! – взорвался Саша. – И облегчили задачу Сталину.

Я внимательно взглянула на мужчину. Мне хотелось удостовериться, что в его словах нет издевки.

– Говорю совершенно серьезно, я посвятил этой теме много времени. Все эти глупцы привели к тому, что российская интеллигенция впала в бессилие, они связали ее по рукам и ногам. А вождь путем селекции создал новый тип общества – сборище неандертальцев.

– Что ты несешь, Саша, – вмешалась Надя. – Ты, наверное, слегка перебрал.

Он смерил ее рассерженно-презрительным взглядом:

– Кто тебе позволил встревать в разговор? Держи рот на замке – или вылетишь в коридор.

Огромные Надины глаза наполнились слезами.

Я хотела запротестовать, но он добавил уже спокойным тоном:

– Среди поляков мое восхищение вызывает только один человек.

«Только бы не Дзержинский», – подумала я.

– Роман Дмовский[4]4
  Р. В. Дмовский (1864–1939) – польский политический деятель и публицист. Был политическим противником Ю. Пилсудского, последовательно выступал за создание мононационального польского государства, депортацию евреев и насильственное ополячивание немцев и украинцев.


[Закрыть]! Единственный стоящий государственный деятель в вашей стране. Прозорливый, мудрый политик. Если бы вы его слушали, возможно, сегодня карта Европы выглядела бы иначе.

– Сдается мне, что вы его переоцениваете.

– Нисколько.

А я подумала, что маловато знаю о Дмовском. Так же, как и о сидящем напротив меня человеке. Удивительное сочетание хамской грубости и необыкновенного обаяния не позволяло судить о нем однозначно.

Он и Надя казались самой неподходящей друг другу парой людей, какую мне доводилось встречать в жизни, и в то же время то, что эти двое – вместе, не вызывало удивления.

– Тебе не кажется, Надя, что у пани Юлии ужасная прическа? – вдруг услышала я – и вся похолодела внутри.

– Да, я уже заикнулась ей как-то об этом… – откликнулась Надя.

– Ну что, приступим к совершению пострига? – прервал он ее, игнорируя в своих размышлениях вслух мое мнение.

Он сдвинул в сторону стол, и не успела я оглянуться, как уже сидела на поставленном посреди комнаты стуле, а Надя вынимала шпильки из моих волос.

– Вы совсем рехнулись? – ошеломленно воскликнула я.

– Да вы не бойтесь, наша Надежда Ивановна по профессии парикмахер. Это – единственное, что она умеет делать хорошо.

– Ну, может, и еще кое-что умею, Сашенька, – кокетливо сощурилась Надя.

– Угу, зад свой подставлять.

На лице Нади выступили красные пятна. Воцарилось неловкое молчание.

– Милиционер, что ли, родился, тишина такая… Я, будучи историком, привык говорить правду. Жизненную правду, а не литературный вымысел.

– Настоящий джентльмен, когда дело касается интимных вопросов, умеет промолчать, – строгим голосом сказала я.

На это он во все горло расхохотался.

– Джентльмен! Что за слово! Давненько не доводилось слышать его.

– Оно и видно.

– И не пытайтесь ехидничать, Юлия, вы этого не умеете делать.

– Некоторые вещи говорить о своей жене просто неприлично.

– Она не моя жена.

– Но это уж ваше личное дело.

– У нас нет «наших» дел. У меня свое, у нее свое. В смысле, как меня заарканить, чтоб затащить к попу. У нас в России теперь модно венчаться в церкви.

Все это время, пока мы спорили, Надя внимательно изучала мое лицо. Отходила, приближалась, один раз даже присела передо мной на корточки.

– Ага, я уже знаю, – радостно воскликнула она. Вела она себя как ни в чем не бывало, будто речь в этой постыдной дискуссии между мной и Сашей была вовсе не о ней. – Уже знаю, как подстричь… посмотри, Саша, здесь над ушами покороче, сзади тоже коротко, а челку подлиннее…

– Челку тоже надо покороче. Подстриги ее, как Джин Себерг[5]5
  Джин Себерг (1938–1976) – американская актриса, много снимавшаяся у европейских режиссеров. Сыграла в фильмах «Святая Жанна», «Прощай, грусть», «На последнем дыхании», «Покушение», «Любовник на пять дней» и др. Вторая жена Романа Гари, пережившего ее на два года.


[Закрыть] в фильме «На последнем дыхании».

– О, нет! – Я попыталась вскочить со стула, но Александр придержал меня за плечи.

– Но я не видела этот фильм, – расстроилась Надя.

– Довольно того, что его видел я. У Юлии похожий овал лица, да и вообще она чем-то смахивает на Джин…

– Я?! Похожа на Себерг?! – пролепетала я.

Александр склонился ко мне, обдав кислым дыханием. Он был слегка навеселе – ничего удивительного: мужчина прямо на моих глазах выпил два литра вина, оставшиеся пол-литра выцедил, не наливая в бокал, прямо из горлышка бутылки.

– Послушайте, в мои планы не входит менять прическу, – попыталась я призвать их к порядку.

– У вас нет выхода, – рассмеялся он.

Надя энергично принялась состригать пряди моих волос, я чувствовала холодное прикосновение ножниц к шее. Это привело меня в ужас. Я никак не могла понять, как же так произошло, что я сижу на этом стуле и позволяю делать с собой подобные вещи. Как я теперь буду выглядеть с этой короткой стрижкой? Волосы отрастут не скоро, вся Сорбонна станет свидетелем моего позора. Может, со мной даже разорвут контракт. Женщина моего возраста, подстриженная как подросток… За что мне все это? На кой черт я заговорила тогда с Надей у лифта!

– Ну вот, готово, – сказала Надя. – А ведь ты был прав – с короткой челкой лучше.

Она протянула мне зеркальце. Во второй раз за последнее время я не сумела узнать себя в зеркале. В первый раз – по причине старого, немодного плаща, теперь… Мое лицо было неузнаваемым – другие щеки, другие глаза, другой нос… Нос стал чуть вздернутым, в общем, слегка курносым…

– Великолепно, – сказала Надя. – Вы замечательно выглядите, пани Юлия, совсем переменились…

– Очень хорошо, – услышала я голос Александра.

Вернувшись к себе в комнату, невзирая на позднее время, позвонила Эве.

– Я разбудила тебя? – спросила, услышав ее заспанный голос.

– Случилось что-то?

– Они обкорнали меня.

– Что это за «они»?

– Да эти русские… Господи, и зачем я только к ним пошла… как теперь показаться на людях?

– Что им взбрело в голову?

– Надя – парикмахер. Она просто взяла ножницы – и чик-чик… Разумеется, дирижером выступал он…

Я вдруг умолкла, не зная, как его назвать. Если он не муж Нади, значит, ее бойфренд, но это слово так мне не нравилось…

Эва была в недоумении, не очень понимая, о чем идет речь. Пришлось рассказать ей все по порядку, начиная с приглашения на ужин.

– Но… может, тебе так больше идет?

– Да не в том дело! В моем возрасте не носят такие короткие стрижки.

– Не преувеличивай.

– Ну мне же не девятнадцать лет. Ладно, не буду больше морочить тебе голову среди ночи. Пока, – сказала я. И положила трубку.

Через некоторое время раздался звонок.

– Конечно, по телефону не опишешь, но ведь я тоже советовала тебе укоротить волосы, – сказала Эва.

– Укоротить?! Да меня обчекрыжили, ты понимаешь? И выгляжу я теперь, как… как заключенная в тюрьме…

На какое-то мгновение в трубке воцарилась тишина.

– У волос есть такое свойство – они отрастают, – наконец послышался ее голос.

– Да, но когда они еще отрастут! Через неделю мне начинать занятия со студентами. Не ходить же в университет в платке!

– Ну-у… купи себе парик.

– Нет, это было бы еще хуже. Ладно, что-нибудь придумаю, молись за меня.

– Думаю, ты справишься, – сказала дочь без особой уверенности в голосе.

Я не могла уснуть. Мне вспомнилась одна сцена из моего детства. Тогда я тоже считала, что меня могут наказать за то, что от меня не зависело.

Дедушка появился на пороге кухни, держа в руке костяной гребешок, из которого были выломаны все зубья. Он смотрел на меня сердито:

– Кто это сделал?

Я отшатнулась к стенке и, прислонившись к ней спиной, стояла понурив голову.

– Ну, жду ответа?

– Я.

– Но зачем?

– Потому что это был злой пес и он кусал людей.

Дедушкины губы опасно вытянулись в ниточку. Он помолчал.

– Ты знаешь, что сломала гребень моей матери, бесценную памятную вещь, оставшуюся после нее?

– Я не хотела, но он кусался, – расплакалась я.

Я рыдала от страха, чувствуя, что на этот раз дедушка меня отлупит. Он направился в мою сторону, я вся сжалась под стенкой, закрыв глаза. И тогда раздался голос матери:

– Отец, оставьте ее в покое!

Дедушка замер посередине кухни.

– Не понял, – сказал он, а его брови взлетели вверх.

– Оставьте ее в покое, – повторила мама.

– Ребенок сломал гребень, который принадлежал моей покойной матери.

– Надоело! – крикнула мама. – Вы слышите, отец? К черту вас вместе с этой безделушкой вашей матери…

Наутро я поехала в Сорбонну с одной-единственной мыслью: мне хотелось попасть на глаза секретарше и посмотреть на ее реакцию. Она меня не узнала. Хотя, быть может, она не узнала бы меня и со старой прической – мы виделись с ней всего лишь один раз.

– Мне хотелось бы выяснить – сколько слушателей будет в моей группе? – спросила я робко.

– Я пока не располагаю данной информацией, – сухо ответила секретарша.

Я плелась пешком через город в жутком настроении. Было пасмурно и довольно прохладно, а я не захватила с собой свитер. Неприятный озноб пробегал по спине. Я решила зайти в кофейню, мимо которой как раз проходила. Присев у барной стойки, заказала чашку кофе. Напротив висело зеркало, в котором я увидела свое отражение, к моему величайшему удивлению, не вызвавшее у меня отвращения. Точнее говоря, мне очень шла короткая стрижка. С такой прической я выглядела намного моложе – никто бы не дал мне теперь столько лет, сколько мне было в действительности. Впрочем, для меня это было несущественно – я не чувствовала необходимости выглядеть моложе. Совсем как моя мать, которая так и не смогла понять, что время нельзя ни затормозить, ни вернуть назад. Всем в нашем городке было известно о ее сумасшедшей любви к молодому мужчине…

– Где ты была? – спрашивал дедушка. – Ты хочешь, чтобы в нас тыкали пальцами, чтобы девочке не давали прохода в школе? Очнись, женщина. Прекрати к нему бегать. По крайней мере, это я могу от тебя потребовать… чтоб ты не позорила наш дом на горе… ведь ты… он…

Впервые за всю мою жизнь дедушке не хватало слов. Мама стояла перед ним, как провинившаяся школьница. Ее лопатки еще больше обозначились на спине, а волосы совсем заслонили лицо.

– Если у тебя осталась хоть капля порядочности, перестань туда ходить.

Она молчала, но в ее молчании явно чувствовалось поражение. Мы – все втроем – знали, что она больше к нему не пойдет.

Своих соседей за стенкой я всячески старалась избегать. О том, что они у себя, свидетельствовали главным образом скандалы. Речь в их спорах шла об одном и том же – Надя служила помехой Александру, его раздражало ее присутствие, когда он работал. Он посылал ее в город, чтобы она прошлась по магазинам, зашла в кафе на чашку кофе. «Но я боюсь потеряться, – жалобно возражала она. – Как я потом найду дорогу?» – «Ну так повесься!»

В этом человеке было что-то особенное. Это заставляло меня думать о нем. Странное ощущение не покидало меня. Кажется, впервые в жизни я встретила настоящего мужчину. Все другие, с которыми я общалась или была знакома, с которыми даже отправлялась в постель, в действительности таковыми не были. Справедливости ради надо сказать, что ни один из них не позволил бы себе так обращаться с женщиной. Не было никаких сомнений в том, что Александр – человек жестокий, привыкший подчинять себе людей из близкого окружения. Взять хотя бы историю с моим «постригом». Мне потребовалось несколько лет, чтобы отважиться наконец на покупку нового плаща, а столь существенное дело, как смена прически, решилось в два счета. По его милости. Его воля была настолько сильна, что я поддалась ей.

В один прекрасный день, выходя из своего номера, я услышала на лестнице голос Александра и, переполошившись, бросилась обратно в комнату. И сразу испытала жгучий стыд за свою выходку. Я – взрослая женщина и вроде бы должна быть рассудительной.

А чуть не поставила себя в смешное положение. И все-таки добрых несколько минут я пережидала, прежде чем снова высунуть нос в коридор.

Орли, семь утра

Я здесь уже час. И решение, которое приняла, кажется мне правильным. Ну не могла я поступить иначе. Должна была уйти – это был единственный выход из данной ситуации. «Пойми наконец, я люблю другую женщину!» – прокричал молодой мужчина. «Кого ты любишь?» – произнес исполненный ужаса молодой женский голос.

На мои семинары записалось тринадцать слушателей. Чертова дюжина, роковая цифра. Мне придется очень постараться, чтобы заинтересовать их. Если студенты начнут по одному выбывать из списка под конец семестра, это станет моим поражением.

Вернувшись из университета, обнаружила прикрепленную к ручке моей двери пунцовую розу. Никакой записки не было, но я сразу догадалась. И постучала в номер сбоку.

– Заходите, открыто, – услышала я его голос.

Робко нажала на дверную ручку. Он сидел за компьютером. Я увидела его широкие плечи и чуть наклонившуюся к экрану спину.

– Это вы, пани Юлия? – спросил он, не оборачиваясь.

– Да. Эта роза…

– Красивая роза для красивой женщины. Как там ваши студенты?

– Они есть, это самое главное… Не буду мешать вам… зайду как-нибудь потом…

– Уже заканчиваю, одну минутку. – Он выстукивал на клавиатуре последние фразы, а я стояла у порога.

Он был один в комнате. Интересно, куда подевалась его подружка? Неужели отважилась отправиться в город или уехала?

– Надежда Ивановна пошла в угловой магазин за кока-колой. К счастью, у этого напитка международное название. Сейчас придет, – откликнулся он, будто прочитав мои мысли, – ну, то есть я думаю, что сейчас придет.

Александр выключил компьютер и только тогда обернулся. Я вдруг как-то оробела. И что-то меня удержало от того, чтобы прямо взглянуть ему в лицо. Будто на его лице был написан какой-то приговор мне. Глупость, да и только, а еще – ужасно по-детски. Может, я все еще не могла простить ему ту историю с моей стрижкой? Ведь я привыкла сама принимать решения, касающиеся моей особы.

В этот момент вошла Надя, сгибаясь под тяжестью пакетов с бутылками.

– По случаю начала занятий пани Юлия приглашает нас на ужин, идем в ресторан, – обратился к ней Александр.

– Да-да, конечно, – смутившись, торопливо подтвердила я.

Мы отправились в небольшой вьетнамский ресторанчик напротив нашего отеля. Помещение показалось мне мрачноватым, но уютным. Откуда-то доносилась приглушенная музыка. Заняли круглый столик в углу. Тут же, как из-под земли, вырос официант, протягивая нам карты блюд. Он долго пятился, отходя от стола и не переставая кланяться.

– Предлагаю заказать цыпленка в сладком соусе с арахисом, – сказал Александр, – гарантирую, это очень вкусно, ну и… к примеру, телятину семи видов и вкусов… порция большая, поделимся…

– Дочь не позволяет мне есть телятину, – заявила я.

– Это еще почему?

– Она – вегетарианка и выступает против убийства животных.

– Ах это, – махнул рукой Александр. – Сумасшествие. Если так над всем задумываться, то легче сразу в ящик сыграть. Ведь растения тоже чувствуют и страдают, но молча… Вы только представьте себе на минуточку беззвучный крик морковки или сельдерея!

– А что мне заказать, Сашенька? – спросила Надя.

Саша рассмеялся:

– Вот в этом вся наша Надежда Ивановна! Мы тут об экзистенциальных проблемах толкуем, а она – о еде. У тебя меню под носом, выбирай.

– Ты же знаешь, я не понимаю по-французски…

– Ну давай посмотрим, что здесь у нас… – склонился он над меню. – Ага, коза…

– Как это коза? – перепугалась девушка.

– Коза, блюдо такое из козы. Как тебе, годится?

– Ну нет уж, звучит страшно… у козы ведь рога и… и вымя…

Она сказала это таким тоном, что мы с Александром вдвоем прыснули со смеху. В общем, заказали и ей что-то.

– И побольше вина! – крикнул вслед официанту Саша.

Цыпленок с орехами был просто великолепен. Легкое французское вино было похоже на лимонад или сок, но это впечатление оказалось обманчивым. В какой-то момент я почувствовала, что у меня кружится голова. Русская пара продолжала пикироваться, вернее, Александр без конца поддразнивал Надю, которая, к счастью, не всегда улавливала его иронию. В тот момент они перестали так уж сильно меня волновать. Я впервые осознала, что я действительно нахожусь в Париже. И уже начала занятия со студентами. Никто особо не обратил внимания на мои волосы, даже декан, который сердечно поприветствовал меня в стенах университета. А теперь я сидела в обществе приятных людей, потягивая французское вино. Этот Саша… у него, конечно, жуткие манеры, но в целом он – очень интересный человек. Я не понимала только, зачем он притащил за собой во Францию эту девушку, которая, это было видно, так ему докучала. Да, красивая. Ровно подстриженная челка над самыми бровями делала ее похожей на японку. Она и была своего рода гейшей. Все только для своего мужчины…

– Скажите, Александр, откуда вы знаете этот фильм «На последнем дыхании»? Это ведь кино моей молодости. Тогда этот фильм был жутким авангардом… теперь, наверно, его и смотреть нельзя без улыбки.

– Саша знает все фильмы, – ответила за него Надя. – Он жить не может без кино.

– Да-а? Но ведь в кино тот же самый вымысел, что и в литературе.

– В кино нельзя обманывать, – отчеканил он. – Сразу станет видна самая малейшая фальшь. Даже если бы творцы вывернулись наизнанку, народ не поверит. А литература способна затуманить глаза! Пару недель назад посмотрел фильм вашего знаменитого режиссера Анджея Вайды «Перстень с орлом в короне».

– О, вот вам прекрасная иллюстрация того, что касается фальши и правды, – встрепенулась я. – Когда Вайда лгал, кривил душой в «Пепле и алмазе», снятом по фальшивой книге Анджеевского, получился шедевр, произведение искусства. А когда захотел исправиться, сотворил нечто курьезное… Он даже вставил в свой «Перстень…» сцену с поджиганием спирта у стойки бара. В «Пепле…» эта сцена потрясала: Мацек зажигал поминальные стопки-свечи, называя по очереди имена погибших друзей. А в «Перстне…» из этого вышла какая-то пародия на самого себя, карикатура. Да еще актер, который старательно подражает голосу Збышека Цыбульского, сыгравшего Мацека в «Пепле…» … брр… готова богу молиться, лишь бы меня больше никогда не заставляли смотреть этот ужас…

– Согласен, фильм плохой, но, быть может, именно в этом фильме Вайда играл не на своей скрипке, пел не своим голосом. В советском кино не удалось создать столь полнокровный, убедительный образ коммуниста, какой Вайда создал в «Пепле и алмазе». А что, если этот комиссар Щука – alter ego режиссера?..

– Партийного секретаря, – машинально поправила я.

– Я его назвал так, как назвал.

Вдруг до меня дошел смысл его высказывания.

– Вайда – коммунист? Что вы плетете? Его отец погиб в Катыни!

После этих слов Александр покраснел и так грохнул кулаком по столу, что мы с Надей подскочили на стульях.

– Ну невозможно, невозможно разговаривать с поляками! Обязательно в дискуссии рано или поздно всплывет Катынь! Но почему, почему именно с этим обращаются ко мне, российскому историку? Катынь – это преступление всего человечества, результат его преступного молчания!

– Сашенька… – робко попыталась заикнуться его подружка.

– Заткнись! – взревел он, одним глотком допив вино и со стуком отставив бокал. – Терпеть не могу баб… и не уважаю! – прибавил он.

«Если на то пошло, еще совсем недавно ты был советским историком и молчал как миленький».

И в этот момент произошло нечто невообразимое.

– А я не молчал, уважаемая пани Юлия, не молчал, – громко сказал он.

Официант принес счет. Я было протянула руку, чтобы взять его, но Александр опередил меня:

– Это мое дело!

– Но ведь пригласила вас я.

Он посмотрел на меня с прищуром, взгляд его был ледяным.

– Я вам не альфонс. Не хватало еще, чтобы женщины за меня платили.

Все, с меня довольно: и общества Александра, и его покорной, глядящей ему в рот подружки. Мы возвращались с ней в отель одни. Он, рассчитавшись по счету, встал и пошел прочь, удаляясь все дальше и дальше.

Куда он так ринулся по улице – плечи подняты, руки в карманах, – непонятно. Надя звала его, но он даже не обернулся.

– Вы не сердитесь на него, – сказала девушка. – Такой уж он у нас, Александр Николаевич…

– Не знаю и не хочу знать, какой он, ваш Александр Николаевич, – сухо бросила я.

Общение с моими новыми знакомыми явно плохо на меня действовало – я никак не могла собраться с мыслями. Лежа в кровати, пыталась что-то читать, но смысл прочитанного до меня не доходил. Наконец я отложила книжку и прикрыла глаза…

Они тогда так стояли, напротив друг друга… нет, точнее, мама стояла, а тот мужчина сидел на кровати с панцирной сеткой и большими никелированными шарами, бесстыдно сидел, раздетый, в одних брюках, стянутых кожаным ремешком. Его обнаженная широкая грудь вздымалась и опускалась, как у молодого жеребца. А мама – ее лица мне не было видно, – она стояла спиной к окну, через которое я за ними подглядывала. Вдруг она подошла и села рядом с ним. Он протянул руку и погладил ее по волосам, а мама вся подалась к нему и сделала движение головой, будто ластится, ну совсем как кошка. Все это так не вязалось с ее обычным поведением. «Мне все это привиделось, я сплю наяву…» Она была моей матерью – и одновременно не была ею. На ней была та же самая одежда: серая юбка, спортивного кроя блузка в мелкую клеточку, а сверху – безрукавка из бараньего меха, – но сама она была иной. Другими были ее волосы, руки и этот – незнакомый мне – жест. Такой ласковый, женственный. Неожиданно я услышала ее голос, она смеялась… прежде она никогда не смеялась. В этом смехе было что-то такое, чужое, что ли, и одновременно в нем сквозило какое-то бесстыдство. В этот момент мне даже показалось, что мама издевается над нами, надо мной и дедушкой, что она предает нас этим смехом, более того, это перечеркивает мое существование. Она не хочет меня и никогда не хотела…