Текст книги "Мой русский любовник"

Автор книги: Мария Нуровская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

Орли, сразу после половины пятого

Передо мной проходит странная процессия: монашка толкает перед собой инвалидное кресло с сидящей в нем молодой девушкой. Но на ее лице нет и следа уныния, оно притягивает взгляд своей доброжелательностью и… смирением, что ли, со своей участью, с судьбой, которая усадила ее в это кресло. Не знаю, когда и каким образом она оказалась в нем, с детства ли или после несчастного случая. Сколько же внутренней силы надо иметь, чтобы не чувствовать себя обделенной в подобной ситуации, даже мысли не допускать о проигрыше. Ей это уж точно удалось. В отличие от меня, целой и невредимой.

Я и другие местоимения могли бы стать хорошим материалом для психолога. В детстве чаще всего на первый план выступали два: она и они. Разумеется, речь шла о моих матери и дедушке. Когда я думала о ней, то тосковала только по ней, он никогда не появлялся в моих мыслях обособленно. Была она, мама, и были они – мама и дед. Потом и это исчезло. Осталась только она. Только уже не мать, а дочь. Одно-единственное местоимение. Пока в моей жизни не наступил парижский период. Тут появилось местоимение он. Его. С ним. О нем. Но никогда – с нами, о нас…

Собственно, мы мало друг с другом разговаривали и почти не беседовали о том, что происходило вокруг нас. Стоило мне заговорить с ним о политических проблемах в моей или его стране, он тут же уходил от ответа.

– Я не политик, – говорил он. – Спроси меня об этом лет через двадцать…

«Через двадцать лет я буду старушкой», – отвечал ему мой внутренний голос. К счастью, он его не слышал.

Ту нашу дискуссию спровоцировало высказанное мной желание посетить кладбище в Монморанси, где покоился прах многих моих знаменитых земляков. Я собиралась поехать туда с прошлой осени и все никак не могла выбраться.

– Для тебя это имеет большое значение? Родство с чьими-то чужими костями? – спросил он.

– А для тебя нет?

– Даже не знаю…. Скорее нет… с покойниками предпочитаю знакомиться через их мысли. А их останки… это все равно что забытые в шкафу костюмы…

Но все-таки он поехал туда со мной. Мы отыскали могилу Дельфины Потоцкой, фамильный склеп Мицкевичей, где несколько десятков лет покоился поэт Адам Мицкевич, прежде чем его останки перевезли в Вавель. Мне очень хотелось найти место последнего упокоения Тадеуша Маковского, художника, творчество которого я очень ценила. У его могилы мы присели на бетонный парапет, и Александр сказал:

– Иногда мне моя бездомность даже нравится.

– Наша бездомность…

– О нет, ты свой дом носишь в себе. Мне иногда кажется, что ты никогда и не покидала свой дом в Варшаве.

– А ты? Разве ты покинул Москву?

– Как бы выразиться поточнее… и да, и нет. Не будь у меня там профессиональных интересов, наверно, и возвращаться не захотел бы.

– И остался бы жить в Париже?

– Да мне все равно, где жить. Любое место сгодится.

– Неужели? Тогда почему ты привел меня в православный храм? Ведь тебе понадобилась атмосфера! Та, которая ассоциировалась с домом.

– Скорее мне нужна была пекарня, – с усмешкой ответил он. Встал и отряхнул брюки. – Может, пора линять отсюда? Мне не очень-то по вкусу здешнее местечко. Предпочитаю наши кладбища, особенно сельские… там можно посидеть в тишине, думая о чем угодно… А здесь сутолока, как в Латинском квартале в воскресный день, памятные надгробия теснятся чуть ли не впритык… И кому только пришла в голову идея разбить кладбище прямо посреди города…

– Постой, хочу еще отыскать могилу Норвида… это важно для меня… ты знаешь, кто такой Норвид?

– Наверное, ваш Пушкин?

– Не думаю, что их можно сравнивать…

– Ну что ж, тебе лучше знать, ведь это ты преподаешь в Сорбонне, – отозвался он с легкой иронией, – я всего лишь простой историк.

Я стояла перед ним на тропинке. Склонявшееся к горизонту солнце светило мне в спину, я ощущала его ласковое тепло. Закатные лучи били Александру прямо в лицо, и, глядя на меня, он слегка щурился.

– Знаешь, иногда я не знаю, кто ты, – сказала я.

– Очень хорошо. Загадочность в отношениях между любовниками по-прежнему актуальна.

– Вот-вот, опять твои отговорочки!

Он шел на пару шагов впереди меня, перед моими глазами были его широкие плечи. «Человек, который изменил мою жизнь, – подумала я, – который привнес в нее яркие краски. Каждое утро я должна начинать со слова „спасибо“. А я все с какими-то претензиями к нему. Вечно что-то выпытываю, хотя прекрасно знаю, что он этого не любит. Но если не спросить, сам он никогда ничего не скажет». Саша обернулся, а потом остановился и подождал меня.

– Ты никогда не комментируешь того, что у вас происходит, – снова заговорила я. – Меня, например, все это огорчает… могло бы быть по-другому. Бывает, что ничего нельзя сделать. А тут ведь возможно было…

– А я тебе говорю, что невозможно. И давай больше не будем об этом. Пришла проведать знакомых, вот и проведывай.

Я рассмеялась:

– Если уж на то пошло, великих знакомых…

– Ну и ладненько.

– Но ты ведь гражданин своей страны! Есть же у тебя какие-то соображения о том, что будет дальше.

– Разумеется, есть, – спокойно ответил он. – Наши убьют Дудаева, и на этом все закончится. Чечня капитулирует. Ей бросят какой-нибудь лакомый кусок, вроде внутреннего самоуправления, а нефть конечно же будет нашей… и внешняя политика тоже. Но чтобы это произошло, Дудаев должен стать трупом.

Холодок пробежал у меня по спине.

– Ты говоришь такие страшные вещи. Дудаев жив…

– Но его дни сочтены.

Перед сном мы обычно читали, он под своим бра, я под своим. Сперва я смущалась, когда надо было при нем надевать очки для чтения. Потом уже об этом не думала, а если он ко мне обращался, то быстро снимала их. Бывало, мне удавалось предвосхитить этот момент – поворот его головы в мою сторону. Я до такой степени контролировала себя и его, что чувствовала, когда он хочет спросить меня о чем-то.

– По течению плывет только мусор. Как это правильно звучит?

Удивленно взглянула на него:

– Точно не помню, кажется: Плыть надо против течения, к истокам, – по течению плывет только мусор.

– Вот именно.

Я все еще смотрела на него.

– А я только что думала о Херберте[22]22
  Збигнев Херберт (1924–1998) – польский поэт, драматург, эссеист.


[Закрыть]. На занятиях я рассказывала о нем, и один из студентов спросил, правда ли то, что Херберт пьет по-черному из-за того, что не он получил Нобелевскую премию, а Милош[23]23
  Чеслав Милош (1911–2004) – польский поэт, переводчик, эссеист. Лауреат Нобелевской премии по литературе 1980 г.


[Закрыть].

– И что ты ему ответила?

– Ничего. Но я считаю его самым великим из живущих современных поэтов.

– А что, если есть еще более великий поэт, только тебе о нем неизвестно.

– Может быть, и так. Но поскольку я знаю Херберта, то предпочла бы, чтоб он получил Нобелевку.

Саша сделал неопределенный жест рукой.

– Премии, награды… – сказал он презрительно, – в сущности, это не имеет никакого значения.

– Но коль скоро их присуждают, должна быть справедливость.

– Справедливость, с твоей точки зрения. А с точки зрения старцев из Нобелевского комитета, справедливым было дать Нобелевскую Милошу…

– И Пастернаку.

Саша скривился, а я рассмеялась.

Орли, без десяти пять

Склоняюсь над умывальником в туалете, стараясь не смотреть в зеркало. Не хочу видеть своего лица. Представляю себе, как я выгляжу… снова совсем другая, неузнаваемая для себя, только теперь в том, худшем значении слова. Сейчас у меня наверняка вид несчастной женщины. Внутренняя боль, которая терзает меня с самого утра, явно уже заметна снаружи. Зачем мне на себя такую смотреть? Посмотрю в Варшаве, когда прилечу и поздороваюсь с дочерью…

* * *

Сашино письмо ко мне… или просто письмо мне… прежде никогда не получавшей личных писем. Мой многолетний возлюбленный ограничивался открытками из поездок. Так же, как и моя дочь. Во время летних каникул я получала от нее красочные почтовые карточки: «Мама, здесь потресающе, сегодня купалася в море и потиряла трусы. Пока, твоя Эва».

Писульки приходили с орфографическими ошибками, которых с годами становилось все меньше, а потом они и вовсе исчезли. И ошибки, и открытки. С тех пор как Эва зажила своей жизнью, она никуда уже не выезжала. Зато теперь я посылаю ей открытки, как обычно замотанная, не в состоянии собраться с силами и написать побольше. Впрочем, о чем ей писать подробнее, даже не знаю…

Во время одного из наших с ней скандалов она кричала, что я откармливаю свою карьеру, как рождественского гуся, и мне все кажется, что он недостаточно тучнеет, не соответствует моим амбициям. Мои амбиции… скорее все тот же страх взрослой жизни. Делать что угодно, заполнять свой день занятиями под завязку, лишь бы не жить настоящей жизнью взрослого человека.

А с другой стороны, найдется ли где-то еще такая же женщина, которая, дожив до пятидесяти одного года, не получала ни одного письма? Письма личного характера – официальная корреспонденция приходила пачками, иногда с десяток конвертов одновременно, и, когда я открывала почтовый ящик, они водопадом летели на пол, на протяжении многих лет документально фиксируя мое восхождение по ступенькам карьерной лестницы. Сперва ко мне обращались «пани магистр», позже – «пани кандидат наук», потом – «пани доктор наук» и, наконец, «пани профессор». Пока не пришло письмо, на конверте которого значились только мое имя и фамилия. Письмо Юлии Грудзинской, частному лицу, просто женщине…

Александр написал мне из Америки. Я получила письмо после его возвращения в Париж, но это уже не имело значения. Важен был сам факт, что он написал мне. А также то, что он написал.

Нью-Йорк, 20 сентября 1995 года

Юлия, любимая моя женщина, девушка, жена, любовница!

Это все ты, только ты и навсегда ты. Черт, не умею писать письма и ненавижу. Но тебе должен. Хочу. Даже страстно желаю. Потому что так мало говорю тебе о тебе, о себе, о нас. Кем я был до тебя. И кем стал рядом с тобой. Что значило для меня слово «женщина» прежде и что значит сейчас. Женщина для меня, Юлия, это ты. Твой голос, твои шаги на лестнице. Твое отсутствие. И твое присутствие рядом. Твоя блузка на стуле… И что-то такое, разлитое в воздухе, чего раньше мне так недоставало, Юлия, это появилось вместе с тобой. Я пытаюсь быть поэтом, черт побери, и кажется, становлюсь им благодаря тебе. Меня волнует любая мелочь. Да вот хотя бы твой волосок, прицепившийся к лацкану моего пиджака. Все-таки, наверное, я не сумею описать те изменения, которые произошли со мной после нашей встречи и которые, догадываюсь, незаметны снаружи. Вроде бы я все тот же парень с длинными волосами, «как у бабы», по словам моей бабушки. Но одновременно не тот. Мои раны залечились, пробоина заделана. Началось все в выпускном классе лицея. Она была классной, красавицей, все парни вздыхали по ней, и я конечно же тоже. Но она ни на одного из нас внимания не обращала. Ходила с высоко поднятой головой. Позже я встретил ее, когда учился на втором курсе института. Она тоже поступила в Московский университет, на факультет восточных языков. И стала, кажется, еще красивее. Похудела, черты лица утратили подростковую расплывчатость. У нее были зеленые глаза в темной оправе ресниц и бровей и потрясающе высокие скулы с чуточку впалыми щеками. Судьбе было угодно, чтобы мы столкнулись с ней на диссидентских посиделках, и казалось, что все на своих местах: она придерживалась одних взглядов со мной, интеллигентная и необыкновенно красивая… Наши свидания были довольно частыми, ходили вместе в кино или в кафе-мороженое. Однажды вечером, проводив ее до дома, я отважился ее поцеловать. Вернее, только попытался это сделать. Она оттолкнула меня и захохотала. «Что ты себе вообразил? – сказала девушка сквозь смех. – Что тебе позволено дотрагиваться до меня? Думаешь, я не знаю, какой ты? Ты – типичный онанист, Саша. Каждую ночь твоя шаловливая ручка под одеялом! Ведь я права, да?!» Тогда я бросился бежать. И бегство мое длилось долго.

«Ага, понятно, – подумала я, читая его исповедь, – вот откуда его агрессивность, откуда все это взялось. Либо юная особа, красивая и глупенькая, либо зрелая, опытная женщина, в меру умная, лишь бы не с тем здравым смыслом, как у той…»

Только не подумай, что у меня возник какой-то комплекс. Скорее это было убеждение, что с женщиной нельзя оставаться самим собой. Многие потом меня любили, среди них были красивые и настоящие. Но на меня это уже не действовало. Мне казалось, что я больше не способен ни на какие глубокие чувства. Пока не встретил тебя. Ты вошла в комнату, Юлия, и все преобразилось. И я преобразился. Во второй раз в моей жизни мне показалось, что все встало на свои места. И я очень надеюсь, Юлия, что ты этого не разрушишь.

«Чего ты хочешь от меня, Саша? – читая, думала я. – У меня у самой все в жизни не так… Тебя глубоко ранила жестокая юная особа, а меня – жизнь собственной матери… и это несравнимо тяжелее…»

Я был уверен, что прекрасно смогу обходиться один. Но мне так только казалось. Не могу без тебя, Юлия. Моя поездка в Америку без тебя была ошибкой. Здесь, в Нью-Йорке, среди громад из алюминия и стекла, я чувствую себя потерянным, брошенным щенком. Ты нужна мне, Юлия!

«Хорошо еще, что это не эдипов комплекс, а что-то другое», – складывая листок, подумала я. Любая его обмолвка о чувствах ко мне, о том, что я нужна ему, будила во мне подозрительность. Я ему не доверяла и была не в состоянии понять причину того, почему он обратил внимание именно на меня, заметил во мне женщину и, как говорит, полюбил – я постоянно сомневалась в правдивости его слов. В любой момент все могло измениться.

После его возвращения из Нью-Йорка у нас был хороший период, несмотря на то что Саша стал очень занятым человеком – его буквально рвали на части. Нам пришлось установить в нашей квартире факс, который без перерыва урчал, жужжал и поскрипывал. Или Александр что-то отсылал, или ему приходила какая-то информация. Приглашения на авторские вечера, лекции и выступления летели со всех сторон света. Успех его книги в Америке открыл ему двери к настоящей славе. Только слава не радовала его, она раздражала и терзала. Мы перестали отвечать на телефонные звонки и, только услышав чей-то голос на автоответчике, решали, брать трубку или нет.

Правда, я заметила, что Александр старается отвечать на все звонки из Москвы. Один такой телефонный звонок сильно взволновал его. Позвонил мужчина. Какой-то Олег. Не успело его имя прошелестеть с пленки автоответчика, как Александр тут же схватил трубку. Долго молча слушал монолог собеседника на том конце телефонного провода, а потом сказал:

– Не думал, что она такая глупая. Могла бы обратиться к кому-нибудь из друзей или хотя бы позвонить мне.

Неужели речь шла о Наде? Но мой внутренний голос подсказывал, что нет, не о ней. Женщина, которую он назвал глупой, вовсе таковой не была, иначе его реакция не была бы столь быстрой и бурной. Злость в его тоне была совершенно другого рода, чем та, которую вызывали у него Надя и ее наивность, граничившая с глупостью. Меня этот звонок заинтриговал, тем более что Александр долгое время не мог прийти в себя – он явно разволновался. Сел за компьютер, но не затем, чтобы работать, а чтобы отгородиться от меня, как когда-то от Нади. На экране мигал курсор, а он словно ничего не замечал.

– Если тебе хочется побыть одному, я могу уйти, – наконец решилась прервать я тягостное молчание.

Он повернул голову в мою сторону:

– Ты что-то сказала?

– Я сказала, что, если хочешь побыть один, я могу уйти.

– Куда?

– Да все равно куда. Пойду прогуляюсь.

– Я с тобой, – сказал он, вставая с кресла.

Долгое время мы шли молча. Александр шагал быстро, и я с трудом поспевала за ним. Так мы добрались до смотровой площадки на Монмартре, откуда был виден весь этот замечательный город. Город, ставший для меня ловушкой. Но его очарование действовало на меня по-прежнему. Можно было только догадываться, осознавал ли Александр, куда мы забрели.

– Париж стоит мессы, – изрекла я.

Он изумленно взглянул на меня.

– Кажется, именно на этом месте Генрих Четвертый сказал что-то в этом роде, – улыбнулась я.

– Я знаю, кого ты процитировала.

– Знаю, что знаешь, просто я хотела с чего-то начать разговор.

Он кивнул:

– Это Москве нужна месса. И притом не одна…

И снова умолк.

– Не хочешь мне рассказать, что произошло? – решилась я все же спросить.

Он посмотрел на меня так недобро, что я инстинктивно вжала голову в плечи.

– Ты что? Боишься меня? – спросил он, нежно коснувшись моей щеки.

– Конечно боюсь. И ты бы испугался, увидев в зеркале свое выражение лица.

Мой детский лепет неожиданно разрядил напряжение между нами.

– Я просто взбешен. Я всегда бешусь, когда кто-нибудь из моих близких поступает по-идиотски! У меня есть приятельница, теперь, вернее, уже была, потому что неизвестно, что с ней будет дальше. Красивая, талантливая девушка. Актриса. И знаешь, что она придумала?! Занять деньги на однокомнатную квартиру у мафиози. Квартиру купила, только вот долг не смогла выплатить вовремя. Так бандиты выбили ей зубы. Поломали руки-ноги, порезали ее. Сейчас она лежит в больнице в тяжелом состоянии.

– О боже!

– Вот именно, боже! Почему я не в России?!

Возвращались мы молча, той же дорогой, которая теперь шла под уклон. Мне шагалось гораздо легче. Я все думала о том, что он рассказал. Ну то есть всячески пыталась мысленно сочувствовать той незнакомой мне молодой девушке. Честно говоря, у меня это не очень-то получалось. Я попросту ревновала. Ведь это означало, что она была его приятельницей? И это его волнение, когда он узнал, что с ней случилось… Что на самом деле связывало его с искалеченным телом, которое теперь лежало на больничной койке?

Но недопустимо так думать, это не по-человечески и подло. Ведь удалось же мне погасить свою ревность к Наде… Ну да, только потому, что я чувствовала себя виноватой по отношению к ней… Хотела я того или нет, но после ее отъезда заняла Надино место рядом с Сашей. Посему Надя в моем подсознании прочно связалась с угрызениями совести. А как быть с другими женщинами? С теми красивыми и умными, о которых он вспоминал в письме ко мне? Об одной из них я узнала только что. И снова стала корить себя за то, что неспособна быть великодушной и думаю лишь о себе, в то время как бедная девушка борется за жизнь. Впрочем, по большому счету, дело было не в ней. А во мне. В моем воображении. В моих страхах. И в той боли, которая рождена опасением, что кто-то другой отнимет его у меня.

Когда мы уже лежали в кровати, я спросила:

– Как зовут твою приятельницу?

– Ирина.

И снова между нами повисла недобрая тишина. Ох, не надо мне было спрашивать. Но не могла я не задать вопроса, не могла удержаться, чтобы не узнать правду. Правду, недоступную мне. В этом отчасти была и его вина – он так мало рассказывал о себе. Даже странно, как это он отважился написать мне письмо. Да еще такое.

– А вы… вы были близки?

– Зачем ты об этом спрашиваешь? И какое это теперь имеет значение?

– Ну, потому что считаю, что ты уже должен сидеть в самолете, который летит в Москву.

Он долго не откликался.

– С ней рядом Олег.

И этим мне пришлось удовольствоваться.

То, как я ждала его, эти быстрые шаги на лестнице, было даже приятно. Я радовалась тому, что он сейчас войдет, что я увижу его родную, плечистую фигуру, его лицо. А самое главное, что он обязательно придет. И пока будет приходить…

– Что бы ты сказала, если б мы переехали в Москву? – вдруг спросил он в один прекрасный день.

Я ошарашенно смотрела на него. К такому предложению я была совсем не готова, наш разговор на кладбище несколько недель назад вовсе не свидетельствовал о том, что его возвращение в Москву необходимо.

– Сказала бы, что это не лучшая идея, – помолчав, ответила я.

– Почему?

– Здесь я хотя бы могу давать уроки иностранного языка, а там вообще стану никем.

Взяв мое лицо в ладони, он заглянул мне прямо в глаза:

– Можешь вести научную работу – библиотеки всюду есть. Ты знаешь русский.

– Но с тобой мы разговариваем по-французски.

– Литературы на разных языках полно, на любой вкус.

Я отрицательно покачала головой.

– Я говорю тебе об этом, потому что буду вести семинары со студентами в Институте истории. Мне этого очень не хватало, а кроме того, надо подготовиться к защите диссертации… это тоже требует моего присутствия в Москве… Рассчитывал, что уеду туда уже осенью, но что поделаешь, меня задержала женщина…

– И эта женщина – я?

– Ты! Ты! Ты! И твой отказ обрекает меня на вечные поездки туда-обратно.

Он не понимал, что Париж для нас – единственное безопасное место. Непонятно, почему так происходило, но здесь разница в возрасте между нами не очень бросалась в глаза, и то, что мы были вместе, тут выглядело вполне естественно. Но стоило только выехать за городскую черту, как мы начинали отдаляться друг от друга. Как, скажем, в ту страшную поездку в Реймс, да и на Майорку тоже. Несмотря на то что там у нас были и хорошие моменты, я все же чувствовала себя рядом с Сашей не на своем месте. Да и здесь это место находила с трудом. Тоже, кстати, за счет отказа от своих профессиональных амбиций, которые до сих пор были для меня самым главным в жизни, и разлуки со своей дочерью… Мое нежелание перебираться в Москву не было следствием эгоизма, просто инстинктивно я чувствовала, что наш совместный выезд туда обернется катастрофой. И даже не потому, что его семья и знакомые стали бы критически оценивать наш союз. В Москве мы сами друг на друга взглянули бы по-другому. В Париже, как паре иностранцев из мира, несовместимого со здешней действительностью, к которой нам обоим пришлось приспосабливаться, нам было легче договориться. Мы создали свой собственный код, не только любовный, но и код обмена мыслями – понимали один другого с полуслова. Вот только слова, которыми мы оперировали, не были ни русскими, ни польскими…

– Есть еще другой выход. Если твое присутствие в Москве так уж необходимо, я вернусь в Варшаву, и ты вместо Парижа будешь приезжать ко мне туда…

– Ну нет! На это я не дам своего согласия, – запротестовал он.

– Но почему нет?

– Потому что Варшава отберет тебя у меня.

– А тебя отберет Москва!

* * *

Сошлись на том, что я буду ездить в Нантер преподавать язык, а он тем временем займется улаживанием профессиональных вопросов, к тому же ему надо собрать материал для новой, задуманной им книги.

В тот день он как раз отправился к своему издателю и обещал мне сразу сообщить, чем закончится разговор с ним. Поэтому, когда раздался телефонный звонок, я была в полной уверенности, что это он. Но это оказался Джордж.

– Тебе, наверное, Саша нужен, – сказала я. – К сожалению, сейчас его нет дома.

– Вот и не угадала. Звоню тебе, – услышала я не без удивления на том конце провода. – Жена Ростова обмолвилась, что ты лежала в больнице…

– В больнице я пробыла всего сутки.

– И как? Все уже в порядке?

– Все о’кей.

Мы еще немного поговорили: о погоде в Париже и о погоде в Нью-Йорке.

Я рассказала Александру о том, что в его отсутствие звонил Джордж.

– Не может быть! Джордж позвонил сам, по собственной инициативе?

– Да, а что в этом удивительного?

Саша рассмеялся:

– Наш приятель – человек на редкость экономный. Все знают, что, если хочешь пообщаться с ним по телефону, сделать это надо за свой счет.

* * *

Потрясающе. Все это было потрясающе. Эта моя безумная старая жизнь, которая решила вдруг стать молодой. Прежде и подумать нельзя было, что я могу уехать куда-то, не запланировав свой отъезд по меньшей мере недели за две. А тут приходит Александр и сообщает мне, что мы едем на уик-энд в Нормандию, точнее, на целых четыре дня.

– Почему на четыре и почему в Нормандию? – спросила я.

– Мой издатель дает мне ключи от своего дома на берегу моря. А четыре потому, что ехать на два или три дня – слишком мало, а дольше там пробыть мы не можем. Из-за твоего Нантеррра! Собирайся, едем. Хочу быть с тобой, и только с тобой все это время.

– Я тебе удивляюсь. Именно сейчас тебе вдруг захотелось забиться со мной в какой-то безлюдный угол. Мужчины обычно после шумного успеха меняют всю свою жизнь… к примеру, бросают старую жену и берут себе новую… а я даже не жена.

– Если захочешь, тут же ею станешь. Я даже хочу, чтобы ты стала моей женой, – сказал он серьезно.

– Ничего глупее ты не мог придумать.

– Но почему?

– Неужели ты не понимаешь? Или, может, делаешь вид, что не понимаешь.

– Это, наверно, из-за твоих пятидесяти лет!

– Именно так.

– Столько раз тебе твердил, что для меня это не имеет никакого значения.

– А для меня имеет. И тебе придется с этим считаться.

– И все же, имею я право просить твоей руки?

Я долго не могла заснуть, хотя Александр давно видел десятый сон. Этот наш разговор. Вроде бы в шутку сделанное предложение. Но я знала, что он об этом думал, что эта мысль не была ему чужда, и сам факт этого наполнял меня своего рода гордостью – это мой своеобразный выигрышный билет в жизни. В других обстоятельствах я бы просто мечтала о том, чтоб стать его женой. Ведь я никогда ничьей женой не была, а стоило бы пройти и через это, как через все другое. «Идиотская мысль, – оборвала я сама себя, – из-за таких мыслей я стала матерью не в самое подходящее время. Зато родила Эву. А кем бы была, не появись моя доченька на свет? Уж точно какой-нибудь чудаковатой старой девой. Наличие Эвы в моей жизни было своего рода волноломом… Так же, как сейчас его присутствие рядом со мной… Наверное, поэтому мы едем к морю…»

Мы выехали ранним утром, на сей раз на собственном автомобиле. Александр купил «тойоту» и даже успел слегка поцарапать ее при парковке на парижских улицах. Это было наше первое путешествие по Франции, после того трагического, во время которого я подумала, что все кончено не только между нами, но и для меня вообще. Сейчас я тоже не стала забирать результаты анализов. Собственно, я могла бы узнать о них по телефону, но решила сделать это после нашей поездки на море. Плохих предчувствий у меня не было – ведь это была просто проверка перед тем, как начать прием гормональных лекарств. Но, как известно, к неожиданностям надо быть готовой всегда.

Дом, выстроенный из камня, стоял на краю скалы, внизу волновалось море: гребни волн стального цвета словно закипали ажурной пеной. Над крышей, чуть ли не касаясь ее, висели лиловато-черные тучи. Изредка в прогалинах между ними робко проглядывало солнце.

– Потрясающие декорации для самоубийства, – сказала я.

Внутри дома царила спартанская обстановка: на первом этаже были камин и несколько самых простых предметов мебели – стол, деревянные стулья и тахта, покрытая бараньей шкурой. Было жутко холодно, Александр тут же принялся разводить огонь, но согрелась я только в постели наверху. Поначалу простыни казались сотканными из льда, настолько холодными, что даже обжигали. Но мы лежали, тесно обнявшись и по прошествии недолгого времени согрели наше лежбище теплом своих тел. Утром отправились на прогулку, несмотря на то что дул порывистый ветер. Море, как и вчера, было неспокойным. Вокруг ни души, пустынный пляж и угрюмые скалы. Окажись я тут одна, наверно, боялась бы, но рядом был Александр, и я могла наслаждаться дикой природой. Моя курточка, чересчур легкая, не спасала от ветра, и Александр отдал мне свою, оставшись в одном свитере.

– Ох, просквозит тебя, – сказала я, – и получишь воспаление легких.

– Что я, кисейная барышня, что ли? – возразил он. – К твоему сведению, я вовсе не чувствую холода. Вот возьму и искупаюсь.

Я думала, он пошутил, но Саша разделся донага и стал неспешно входить в ледяную, разбушевавшуюся стихию. При одном только взгляде на эту картину я с головы до ног покрылась гусиной кожей. Я видела его макушку – голова то выныривала, то вновь исчезала в волнах. Он вышел из моря спустя несколько минут, натянул одежду прямо на мокрое тело и, оставив на мое попечение ботинки, побежал по пляжу, чтобы немного согреться. Я смотрела на его мелькающий вдали силуэт с чувством внезапной грусти. В который раз я констатировала про себя, насколько мы разные. Его молодость тут же приспособилась к суровым условиям, в то время как я провалила экзамен по испытанию холодом и жестокой природой. Дрожала в двух куртках как заячий хвост и мечтала как можно скорее оказаться под крышей. Не может быть никаких сомнений, нам и шагу нельзя делать из Парижа.

Я следила за приближающейся издалека спортивной мужской фигурой: Саша бежал ко мне. Вот он все ближе и ближе, наконец остановился рядом со мной, разгоряченный бегом, со все еще мокрыми волосами. Его тело излучало силу и здоровье.

– Юля! Я чувствую себя как молодой бог, – сказал он.

«Ты и есть молодой бог», – подумала я.

Он уселся на песке и стал натягивать носки на покрасневшие ступни, но вдруг поднял голову, и наши глаза встретились.

– Что случилось? – спросил он испуганно.

– Да ничего. Просто в какой-то момент мне сделалось досадно, что не могу побегать с тобой.

– Если бы я с кем-то захотел побегать, то завел бы себе собаку, – резким тоном ответил он. – Впрочем, собака у меня уже есть, в Москве. Она сейчас у моей мамы живет…

«В Москве у тебя не только собака, но и девушка, с которой здесь ты каждую ночь занимался любовью, да-да, я знаю об этом, потому что была невольным свидетелем», – подсказал мне чей-то голос. Это был омерзительный, скрипучий голос, которым постоянно говорило во мне мое самое плохое «я», не позволявшее спокойно наслаждаться нынешней жизнью.

Он надел ботинки, поднялся с песка, вернее вскочил одним упругим прыжком, и неожиданно подхватил меня на руки.

– Что ты творишь? – Я пыталась вырваться из его объятий, но он крепко держал меня.

– Я понесу тебя на руках, – сказал он, смеясь. – А лучше прямо с тобой побегу, если уж тебе так хочется побегать!

– Ты ничего не понял! – брыкалась я.

– Понял, и даже больше, чем ты думаешь, глупая ты баба!

И припустил трусцой, прижимая меня к своему телу. Бежал так до самого дома по извилистой тропинке, идущей в гору среди скал.

– Пусти, слышишь, сердце себе надорвешь, дурачок, – пыталась протестовать я.

– Если мне что и надорвет сердце, то только твои вечные сомнения!

– Тебе удивляет, что они у меня есть?.. Не могу от них избавиться… будь ты на моем месте…

– Если бы меня так кто-нибудь носил на руках, я был бы на седьмом небе от счастья!

Ах, этот Саша! Переговорить его было невозможно, даже в такой ситуации, когда у него сбивалось дыхание от усталости. Бежал он все медленнее, но своего добился – донес меня до самых дверей дома. Лицо его было красным от натуги, крупные капли пота выступили на щеках.

Вечером мы устроили пир – вместе готовили ужин, он жарил стейки, я крошила салат. К мясу была бутылка бургундского красного вина, для меня чуточку тяжелого. После первого же бокала в голове зашумело.

– Мы с тобой столько времени вместе, а я только что узнала, что у тебя есть собака.