Текст книги "Мой русский любовник"

Автор книги: Мария Нуровская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

Орли, четыре часа дня

Ну вот, через неполных два часа – мой самолет… А еще совсем недавно я наблюдала за взлетающим самолетом Джорджа.

Он забежал попрощаться перед своим отъездом. Наверно, рассчитывал застать Александра, но его не было.

– Заняли мы твой дом, – сказала я.

– Не дом это, всего лишь квартира. И тут, и там, в Нью-Йорке.

Оказавшись наедине, мы чувствовали себя не в своей тарелке – и он, и я не были особо разговорчивыми людьми. Вести светскую беседу в такой ситуации было для нас делом нелегким.

– Все-таки ты возвращаешься в Нью-Йорк…

– Через два часа у меня самолет, лечу с пересадкой в Сараево.

То, что я услышала, стало для меня настолько неожиданным, что я не могла выговорить ни слова. С минуту мы оба молчали.

– Саше что-нибудь передать?

Джордж сделал неопределенный жест рукой:

– Ну, скажи… что заходил и что дам о себе знать…

Мы стояли в дверях, он в своей вечной армейской куртке, с рюкзаком, закинутым на одно плечо… и вдруг молниеносное решение созрело в моей голове. Я схватила с вешалки плащ.

– Провожу тебя в аэропорт, – сказала я.

– Да что ты, не стоит, в этом нет необходимости, – всполошился он.

Но я уперлась. В такси мы всю дорогу молчали, и лишь когда присели за столик в аэровокзальном баре и заказали по чашке кофе – разговорились.

– Как же все на свете повторяется, – сказала я. – Давным-давно распяли на кресте одного известного теперь всем человека, а спустя две тысячи лет – целый город.

– Да, но насколько технический прогресс ушел вперед, – усмехнулся он. – Еду делать фоторепортаж этого распятого на кресте и кровоточащего города… Впрочем, я всего лишь сопровождающее лицо, главный у нас – мой приятель. Звезда журналистики. Во время ирано-иракской войны его взяли в заложники, и две недели было неизвестно, жив он или нет. Многие телеканалы мира передавали в эфир кадры фильма, снятого любительской камерой: мой приятель Пол Слэйт с заложенными за голову руками, которого под дулами автоматов ведут двое иракских солдат. Сам американский президент предпринимал усилия по его освобождению. А потом я щелкнул Пола и президента США на фоне Белого дома. Слэйт с минуту на минуту будет здесь…

Его последние слова всполошили меня.

– Я, пожалуй, пойду, Джордж, – сказала я, порываясь встать с места, но он неожиданно придержал меня за локоть:

– Если ты не очень спешишь, посиди со мной еще, мне будет приятно. Кстати, Пол не кусается…

Я рассмеялась:

– Ну понятно, что не кусается.

Внезапно стеснение, которое я все время испытывала в его присутствии, исчезло без следа. Порыв, который заставил меня надеть плащ и сопровождать этого человека невеликого роста, вероятно, продиктован был потрясением, что он едет в самое пекло. Мне хотелось что-нибудь сделать для него, и единственное, что приходило в голову, – взять и проводить его в аэропорт.

– Вы летите туда в первый раз? – спросила я.

– Да нет, это будет наш второй заход. В прошлый раз не удалось сделать репортаж… Десять дней проторчали со Слэйтом в сараевской гостинице, не имея возможности прорваться через блокпосты. Накачивались виски и без перерыва курили. В конце концов прорвались, но фотографировать нам не позволили.

Джордж вынул пачку «Кэмэл» и, прежде чем закурить, спросил, не помешает ли мне дым.

– Знаешь, мне казалось, что меня уже ничто не удивит в этой жизни, но жестокость по отношению к побежденным превзошла все мыслимые пределы человечности. Там шла этническая чистка, даже гитлеровцы не додумались до столь изощренных пыток. Они неарийских детей отправляли в газовые камеры, что было более гуманным по сравнению с этими ужасами…

– Но эти неарийские дети тоже хотели жить, – резко оборвала я его.

Джордж горько усмехнулся:

– Да, но нынешним жертвам делали обрезание, отрубая им гениталии. Нам со Слэйтом подвернулся случай поговорить с одним из таких мясников, которого мусульмане взяли в плен. Оказалось, у него было разрешение военачальника на совершение всех этих преступлений. Он с гордостью заявил, что лично изнасиловал несколько десятков женщин. Алкоголик и дегенерат, который прежде болтался без дела… А тут вдруг получил шанс продемонстрировать, на что способен. На вопросы Слэйта отморозок отвечал охотно, не сознавая всей глубины своего морального падения: жестокое убийство людей для него было своего рода забавой, не более того. Однако он понимал, что мусульмане если поймают его, то ни за что не пощадят, но ему было все равно. А еще сказал, что, если бы они ему позволили, перешел бы на их сторону и также убивал бы и насиловал.

– Война всегда притягивает людей, находящихся на грани нормальности, – сказала я. – Во время варшавского восстания в тысяча девятьсот сорок четвертом году немцы пропустили в Варшаву целые батальоны таких моральных уродов. Преимущественно это были украинцы. Они убивали мирных жителей, насиловали женщин, даже маленьких девочек…

– О какой грани ты говоришь! – вспыхнул он. – Это типичное отребье, такие всегда липнут к фашизму. В Югославии развелось много бандформирований, в которые объединились такие подонки, как наш мясник. На них закрывали глаза, поскольку они оказывали поддержку разным политическим движениям. Мы со Слэйтом ломали голову, что можно сделать, что может сделать Запад, чтобы прекратить эту бессмысленную резню. И прежде всего в Боснии… Помимо сербов и хорватов там живут, как тебе известно, и мусульмане.

Джордж протянул мне пачку «Кэмэл», забыв, что я не курю, потом сунул очередную сигарету в рот и, прикурив, глубоко затянулся:

– В лагере мусульман мы со Слэйтом провели несколько дней. Слэйт разговаривал с их предводителями. Поскольку на этой территории они одержали победу, то всеми силами стремились образовать здесь исламское государство. Не знаю, однако, возможно ли было это сделать, даже если бы там не осталось ни одного серба или хорвата. Ибо ни Сербия, ни Хорватия не потерпели бы у себя под боком исламского государства…

– А все из-за этого проклятого фанатизма, – вставила я.

– Дело не только в этом. Не факт, что Европа согласилась бы на что-то подобное на Балканах. Лично я считаю, что исламская Босния не стала бы угрозой современному миру. Хотя… когда смотришь в глаза этих людей… есть в них что-то такое, отчего мороз пробирает. Они способны на все. Такого рода фанатизм, готовность к любым страданиям, к тому, чтобы не жалеть ни себя, ни своих близких, мне доводилось наблюдать не раз за свою долгую жизнь. Я больше не могу и не хочу видеть всей этой бойни, которая всегда и везде выглядит одинаково отталкивающе и омерзительно! – Говоря это, он сильно побледнел, словно вся кровь отлила от его лица. – Если б ты только видела этих зверски покалеченных мальчиков! Некоторые из них умерли прямо на наших глазах от потери и заражения крови, большинство еще металось в жару. Семилетний парнишка знал, что умрет, но сказал нам через переводчика, что не боится смерти, потому что умирает за родину. Просил нас обязательно напечатать эти слова в своей газете – хочет, чтобы о них узнали другие. А дело-то всего лишь в куске земли, на которой все эти люди могли бы спокойно жить…

Джордж умолк. Его лицо исказилось болью, видно было, что разговор для него мучителен, а я испытывала угрызения совести оттого, что начала его. Обычно немногословный, он вдруг распалился, взвинченно выталкивая из себя фразу за фразой, будучи не в состоянии остановиться и прервать этот монолог. Мне оставалось лишь быть невольным слушателем.

– По крайней мере, ты знал, как распорядиться своей жизнью, чтобы она приобрела смысл, – сказала я после долгого молчания. – В отличие от меня.

Он посмотрел, будто не совсем понимая, о чем это я, а потом, скривившись, махнул рукой:

– Да что ты, я скитаюсь по миру, как перекати-поле. Одним словом, бродяга.

– Твоя миссия нужна людям.

Мне показалось, что мои слова вывели его из равновесия, взгляд стал каким-то злым и недружелюбным.

– Извини за грубость, но я копаюсь в дерьме! Так мне и надо. Погубил единственное существо, которое по-настоящему любил.

Я поняла, что он имеет в виду свою жену. Хотела было запротестовать, но не смогла подобрать нужных слов. Что ему скажешь? Что она сама свела счеты с жизнью? По-моему, Джордж стал тяготиться моим присутствием и был недоволен собой из-за того, что так завелся. Я стала свидетелем его слабости, а таких свидетелей не любят. Я уже думала, как бы потактичнее ретироваться, когда к нашему столику подошел грузный мужчина в такой же армейской куртке, что и на Джордже, правда, на несколько размеров больше. Этот человек выглядел великаном: крупная голова с копной буйных вьющихся волос, длинные руки с кувалдами пятерней, огромные ступни. Он тяжело плюхнулся на свободный стул и уставился на меня налитыми кровью глазами. От него разило виски.

– И кто эта дама, Джордж? – спросил по-английски. – Подцепил себе девчонку?

Джордж покраснел до корней волос.

– Жена моего приятеля, – резко ответил он. А потом обратился ко мне по-французски: – Не знаю, понимаешь ли ты по-английски…

– Настолько, чтобы понять, что твой приятель отвесил мне комплимент.

Джордж улыбнулся. Мы переглянулись, в его улыбке было столько понимания. После, прощаясь, он придержал мою руку в своей ладони:

– Сгоряча ляпнул о неарийских детях… ну, знаешь, я ведь сам неарийского происхождения… считал, мне можно… Но ты права…

– Ты ничего не должен объяснять.

И тогда произошло нечто неожиданное: он крепко обнял меня. Джордж был чуточку ниже ростом, я почувствовала себя неловко, даже немного согнула колени.

Он скрылся за барьером, сопровождаемый своим другом-великаном, рядом с которым выглядел тщедушным подростком. Вместе они смотрелись как Пат и Паташон, но там, куда они летели, им будет совсем не до веселья.

Орли, сколько-то пятого пополудни

За соседний столик садится молодая женщина с младенцем. Расстегнув блузку, дает ему грудь. До сих пор я видела только одну женщину, которая кормит грудью, – мою дочь. И этот вид не вызывал во мне восторга – Эва выглядела такой измученной. Зато грудничок на ее руках производил впечатление здоровяка. Я смотрела, как Эва склоняет к нему голову, как ладонью поддерживает набухшую от молока грудь, смотрела на крохотное личико у соска, с крепко сомкнутыми веками, на беспрерывно движущийся ротик. Ничего символического в этом для меня тогда не было – это просто была моя дочь, выкармливающая своего очередного отпрыска… Картинку «Мать и дитя» судьба подсунула мне сейчас, будто специально. Словно эта незнакомка с младенцем явилась сюда только затем, чтобы была дописана последняя страница в моих страстях по материнству. Словно мне дано было убедиться воочию, чего я в жизни уже никогда не испытаю…

Посреди ночи я внезапно проснулась и долго не могла сообразить, что же меня разбудило. Только потом до меня дошло, что ночная сорочка неприятно липнет к телу. Потихоньку выбравшись из кровати, я впотьмах прокралась в ванную. Стояла, босая, на холодящей ступни плитке, не осмеливаясь нажать на выключатель. Мне казалось, что, как только вспыхнет свет лампочки, я снова увижу кровь. Неужели со мной опять то же самое? Знакомая дрожь в коленках… Сорвав с себя ночнушку, я собирала влагу с бедер. С ощущением нарастающего отчаяния водила руками по обнаженному телу. Мокрыми были мои груди, мокрым был мой живот…

Резкий свет ослепил меня. Я невольно зажмурилась, а когда открыла глаза, увидела Александра на пороге ванной. Это он включил свет.

– Что происходит? Почему ты стоишь голая посреди ванной?

Я рассматривала свои ладони. На них не было крови. В недоумении я только моргала глазами.

– Не знаю… я вся мокрая…

– Ничего страшного в этом нет, – сказал он ласково. – Это приливы…

Я уставилась на него в немом удивлении.

– У женщин такое бывает…

– Откуда ты знаешь, что бывает у женщин?

– Прочитал. Купил книгу.

Я все еще не понимала.

– Книгу о женском климаксе…

Почти не отдавая себе отчета в том, что творю, я бросилась на него с кулаками. Он перехватил мои руки. Некоторое время мы молча боролись.

– Зачем ты ее купил? – тяжело дыша, спросила я.

– Хочу знать обо всем, что с тобой происходит.

Пятясь и крутя головой, я вжалась в стену, не в силах выговорить ни слова. Меня охватило неудержимое желание бежать. Бежать как можно дальше отсюда, от него, от себя… На смену ему пришло безразличие, я больше не сопротивлялась. Безропотно дала Александру вытереть себя полотенцем. Потом он помог мне натянуть чистую сорочку. В голове промелькнуло, что Александр обращается со мной как с больной. А я и была больной, заболела чем-то таким, от чего невозможно выздороветь.

– Юлия, я люблю тебя такой, какая ты есть.

Он крепко обнял меня, но на сей раз близость его тела не сумела примирить меня с моим собственным. Ненависть к своей плоти затмевала даже любовь.

– Идем спать, – ласково позвал он.

Без слов позволила ему проводить себя в постель. Лежала в темноте в ожидании продолжения. Что еще меня не минует, через что придется пройти? Отныне мне ни на секунду не будет позволено забыть, что я иду прямиком к угасанию, к смерти.

Утром я притворилась, что сплю. Александр старался не шуметь, потом ушел куда-то. Только тогда я встала. Заваренный им кофе был еще теплым, я пила его, стоя возле окна. А за окном простирался Париж. Париж, в декорациях которого я переживала свою любовь. И эта любовь неумолимо приближалась к своей развязке. Мне не было позволено насладиться ею до конца. Да какого там конца – два-три года, на большее я не рассчитывала. Надо уезжать, увозить отсюда свое, ставшее таким непредсказуемым тело, которое никаких других чувств, кроме ненависти, во мне не будило. Я чувствовала себя заложником, замкнутым в собственной телесной оболочке.

Когда раздался телефонный звонок, от неожиданности я чуть не выронила чашку из рук.

– Ну, проснулась уже?

– Почему ты звонишь? Что случилось?

– Случилось – вышла моя книга. Завтра вечером состоится презентация в издательстве.

– Поздравляю.

– Лучше пожелай мне мужества. Кажется, мне готовят обструкцию.

– Кто?

– Критика. «Фигаро» выйдет с разгромной рецензией. Но это будет завтра, а сегодня приглашаю тебя на обед.

Я ведь решила уехать. Стоя у окна и глядя на крыши Парижа, я прощалась со своей любовью. Но она постоянно удерживала меня. Разве могла я в такой момент бросить его? Прекрасно зная, какие надежды связывал Александр с выходом этой книги, и не только он, но и его издатель.

Когда послышались его шаги на лестнице, сердце мое бешено заколотилось. Какое у него будет лицо?.. Александр вошел нагруженный пакетами, один из них протянул мне:

– Ну-ка примерь, дорогая.

– Что это?

– Вечерний наряд, – таинственно сообщил он.

Я уставилась на него, думая, что он шутит.

– Идем с тобой на бал, который дают на «Титанике». Ну, то есть идем на банкет в мою честь.

– Но ведь ты говорил…

– Ничего не поделаешь, придется сделать хорошую мину… продолжение ты знаешь.

Я зашуршала оберткой. Передо мной было черное платье, переливающееся на свету. Я не очень разбираюсь в тканях, но этот материал наверняка был безумно дорогим, как и весь наряд.

– Тебе нравится? – спросил Александр.

– Наверное, баснословно дорогое?

Он рассмеялся:

– В крайнем случае, мы потом его продадим. Ну же, примерь.

Я шла в ванную как на эшафот. Сопротивляться и противоречить ему не хотелось. Но платье явно было не для меня. Чересчур шикарное. Такие вещи надо уметь носить, а я вряд ли это умела, годами довольствуясь свободными свитерами, разными водолазками и спортивного кроя блузками с юбкой, длиной до середины голени. Просто я любила такую длину, считая ее безопасной, и носила независимо от того, какая была мода. И вдруг это платье из переливающейся материи и невероятно изысканного фасона. Такой наряд требовал красивой спины, которую почти полностью открывал. К счастью, спереди были плотные чашечки, что позволяло носить его без бюстгальтера. В первый момент показалось, что платье попросту мне узко, я никак не могла его натянуть. Но постепенно материал стал сам садиться по моей фигуре. Платье было до пола, на тоненьких бретельках, обнажавшее спину чуть ли не до копчика. Отражение в зеркале ванной вызвало во мне удивление. Я совершенно преобразилась. Мое нынешнее удивление было сродни тому, когда я впервые увидела себя с короткой стрижкой. Я себя не узнавала. У меня было другое лицо, другая фигура…

– Ты там жива? – спросил через дверь Александр.

Я вышла из ванной, ошеломленная своим преображением. Это снова была не я.

Александр с минуту смотрел на меня без слов.

– Красавица, просто красавица, – сказал он.

– Да, но… это платье не для меня…

– Так, теперь еще высокие каблуки… – нетерпеливо прервал меня он. – Нужно срочно подобрать к платью туфли. И у нас для этого времени в обрез! Быстренько переодевайся, идем в город.

…Окна издательства были ярко освещены. Войдя в зал, мы увидели массу людей в вечерних туалетах. Вспышки фотокамер слепили глаза. Александра то и дело отводили в сторонку, бурно поздравляя с успехом:

– Потрясающе! Книга выше всяких похвал!

Просили дать интервью. Все свидетельствовало о том, что успех был оглушительный. Так, может, он меня обманул, чтобы вытянуть на прием? Когда наконец мне удалось к нему пробиться, я прямо спросила его об этом.

– У меня и в мыслях не было – обманывать тебя. Все это только видимость. Стервятники явятся в свой час.

Как спутница Александра, я возбуждала всеобщий интерес, меня тоже снимали, хотя я старалась этого избегать. Ну, какие могли быть комментарии к этим фото: мать автора? В лучшем случае, старшая сестра. Не думаю, что меня принимали за его подругу. Каково же было мое удивление, когда назавтра в одной из газет под нашей с ним общей фотографией я прочитала подпись: «Автор с женой». А парижская вечерняя газета написала: «Загадочная и обворожительная спутница писателя Александра Н. Разумовского». На снимке я стояла с бокалом шампанского и улыбалась. Фотография получилась на редкость удачная. Элегантное платье, высокие каблуки, на которых я так неуверенно себя чувствовала, до неузнаваемости изменили меня. Когда мы с Александром покупали эти туфли, мне вспомнились кадры из виденного в юности фильма[18]18
  Речь идет о фильме «Колдунья» с М. Влади в главной роли.


[Закрыть]. Марина Влади играла в нем дикарку из леса, привыкшую ходить босиком. Возлюбленный привез ее в город и привел в магазин. Как истинная женщина, она выбрала туфли на высоченных каблуках – и не смогла на них устоять. Как же я ее теперь понимала!

Александр светился от счастья. Он вырезал нашу фотографию вместе с подписью и накрепко приклеил к кухонному шкафчику.

– Загадочная и обворожительная спутница! – повторял он, смеясь. А я была в бешенстве. Хотела даже сорвать вырезанное из газеты фото, но клей застыл намертво.

Были и другие вырезки. Одна статья в «Фигаро» была озаглавлена: «Престидижитатор Александр Н. Разумовский со своей чаровницей» – и ничего хорошего не сулила. Автор рецензии обвинял Александра в том, что он умело скомпилировал собранные другими факты и не внес ничего нового. За исключением «одного сенсационного открытия»: стих о старушке-смерти и светлокудром утопленнике. Это был чрезвычайно едкий намек, и я чувствовала себя виноватой, потому что уговорила Александра поместить в своей книге строки из народной песни.

Орли, семь минут пятого пополудни

И пяти минут не прошло с тех пор, как я в последний раз смотрела на часы. Неужели я еще чего-то жду? Почему я так нервно слежу за стрелками на циферблате? Ведь еще даже не объявляли посадку на варшавский рейс. Время еще есть… только вот на что? На что?

Он сказал, что до встречи со мной чувства для него не существовали.

– И сейчас не понимаю, что это за любовь такая, – заявил.

– Тогда почему ты твердишь, что любишь меня?

– Должен же я показать тебе, что чувствую. Но то, что я чувствую, это больше затертого «я тебя люблю», этой набившей оскомину банальности, которой люди перебрасываются между собой, словно мячиком. Переживания, которые ты во мне, Юлия, возбуждаешь, гораздо неповторимее, и название им подобрать трудно…

Он влетел в квартиру как бомба. Я услышала его еще снизу – бежал по лестнице, перепрыгивая через несколько ступенек сразу.

– Ты только послушай! В первую неделю было продано пятьсот тысяч экземпляров «Последних дней царя»! Ты понимаешь, что это значит!

Я изумленно воззрилась на него:

– Так ведь ты говорил, что продажи идут со скрипом – книгу слабо раскупают.

Теперь он удивленно взглянул на меня:

– Так это во Франции. Зато в Америке – полный успех. Книга улетает со свистом. Мы будем богаты. Да что там, мы уже богаты! Собирайся, едем в Нью-Йорк!

В конце концов в Нью-Йорк он уехал один. Я не могла, потому что договорилась о встрече с ректором университета в Нантере. Откладывать встречу мне не хотелось, несмотря на то что Александр сильно настаивал. Была к тому же еще одна причина. Мы условились с доктором Мулленом сделать контрольный анализ – биопсию: я все-таки решилась на гормональную терапию. Профессор пообещал, что в больнице я проведу всего одну ночь, если, конечно, все пойдет как надо. Выходило, что Сашин отъезд был мне на руку. Хоть он и хотел знать обо всем, что со мной происходит. Только я этого не хотела, не хотела, чтоб он знал о биопсии. Но незадолго до отъезда Саша огорошил меня своей идеей – пусть на время его отсутствия ко мне приедет дочь.

Я так и обомлела:

– Да ведь она ничего не знает… не знает, что мы вместе живем.

– Вот и узнает, – с легкостью ответил он, будто речь шла о чем-то обыденном. – Если у тебя есть какие-то сомнения по этому поводу, я ей расскажу.

– Нет! Нет! – всполошилась я. – Мне надо самой все решить.

Он не знал наших отношений, которые были и близкими и одновременно далекими. Настолько далекими, что мне трудно было признаться ей, какие чувства нас связывают с Сашей. Он для нее оставался «этим русским». А кроме того, ее приезд спутал бы мои планы. Ведь я собиралась лечь в больницу. Александр не подозревал об этом и любой ценой хотел привезти Эву к нам. Позвонил ей, когда меня не было дома, и пригласил погостить в Париже.

– И что она на это сказала? – спросила я, не веря своим ушам.

– Что приедет.

– Но что конкретно ты ей сказал – кто ты? И кстати, на каком языке вы с ней разговаривали?

– Сперва пытались говорить по-польски, но все закончилось французским.

Я все еще не могла поверить. Меня грызли сомнения: неужели он на самом деле звонил ей? Но как убедиться? Набрать номер дочери я побоялась. Эва позвонила сама.

– Саша пригласил меня в Париж, – затараторила она с ходу. – И я смогу приехать дня на три. Свекровь согласилась посидеть с детьми.

«Ага, на три дня, – подумала я, – значит, успею еще лечь в больницу перед его возвращением».

– Саша сказал, кто он мне?

– Сказал.

– Ну и кто же?

– Саша, – рассмеялась она.

Когда мы уже лежали в кровати, я потребовала, чтобы он объяснил мне подробнее, что он наговорил моей дочери. Темнота всегда придавала мне смелости.

– Ничего я ей не наговорил, просто пригласил, и все.

– А она знает, что мы вместе живем?

– Знает. Попросил ее приехать, потому что опасаюсь, что, когда вернусь из Нью-Йорка, тебя тут уже не застану. Ведь ты постоянно таскаешь в кармане билет в Варшаву…

Мы приехали за Эвой в аэропорт вдвоем с Александром. С тех пор, как мы с ней виделись, прошел год. Эва показалась мне совсем худой и будто бы ниже ростом. В первый момент она меня не узнала, стоя с небольшим чемоданом в руках и беспомощно озираясь. Я помахала ей, но она лишь скользнула по мне невидящим взглядом. Подойдя к ней совсем близко, я тронула дочь за плечо. Ее глаза сделались квадратными.

– Мама! Вот это да… не могу поверить, что это ты. Ты выглядишь младшей сестрой себя прежней… С этой стрижкой! Это что-то! Потрясающе!

Александр стоял в сторонке и подошел, только когда я его подозвала. Я пережила приступ парализующего страха, увидев этих двоих стоящими друг против друга.

– Я и есть тот тип, который любит твою мать, – сказал Александр.

Аэропорт… год назад с него началось как бы новое знакомство с самой собой, потом встреча с дочерью, а теперь именно здесь что-то заканчивалось…

* * *

Эва. И Саша. Казалось бы, два несовместимых мира. А они тут же подружились.

– Мама, какой классный мужик, – шепнула она мне на ухо, когда Александр пошел за такси. – Он просто супер! Правда-правда!

Вечером мы отправились поужинать к вьетнамцам – в ресторан напротив нашего старого отеля, хотя от дома, где мы теперь жили, это было достаточно далеко. Мы сели за тот же самый столик, что и в первый раз, только теперь на месте Нади сидела Эва. Оказалось, Эва совсем неплохо говорит по-французски. Александр даже отметил ее очаровательный прононс. А ведь учила она его только в лицее, да иногда брала частные уроки в средней школе.

– Как же я тебе завидую – увидишь Америку, мне очень бы хотелось поехать туда когда-нибудь…

Ее слова больно ранили меня. Дочь могла бы исколесить полмира, учиться в любом университете – я бы горы свернула, чтобы ей это обеспечить, но она предпочла осесть в деревне под Варшавой и полностью посвятить себя мужу и детям.

– Америка – это троянский конь для Европы, – заявил Александр. – Тебе кажется, мы сидим в парижском кафе, а на самом деле мы торчим в брюхе этого коня…

Эва рассмеялась.

– Я вовсе не шучу. Выгляни в окно, какой плакат видишь перед собой?

– Но это всего лишь плакат.

– Да, однако плакат этот рекламирует Диснейленд. А Москва? Наполеон не сумел ее победить, зато это удалось сделать Макдоналдсу…

– Прекрати, Саша, – вмешалась я. – Возьми любого поляка – каждый скажет, что любит Америку. И Эва – не исключение.

– Скажем, я Америку не люблю.

– Зато она любит тебя.

– Вот именно, – подхватила Эва. – Я так рада, что твоя книга пользуется в Штатах популярностью.

– Как видно, у них поменялись вкусы, – не сдавался Саша. – Теперь им нравятся романы без хеппи-энда.

В этот вечер мы много хохотали, пили вино. Настроение царило иное, чем в тот раз, когда мы были здесь год назад. Неудивительно, ведь столько всего произошло и все так изменилось. Саша проводил нас с Эвой до дома, а сам пошел к метро. Ночь ему предстояло провести у Ростовых. Ведь в нашей квартирке всего одно спальное место. Было так трогательно, когда Эва, выйдя из душа и погасив свет, забралась ко мне в постель. Впервые мы с дочерью спали в одной кровати. Наша тахта была широкой, и поначалу мы лежали довольно далеко друг от друга, но потом Эва придвинулась поближе и прижалась ко мне. Я обняла ее одной рукой.

– Я как увидела тебя в аэропорту, сразу подумала – вот моя настоящая мама… даже не знаю, почему мне это пришло в голову, ведь моей мамой ты была всегда…

– Только не понимала тебя.

– А сейчас?

– Сейчас, по крайней мере, стараюсь.

Мы умолкли на минуту.

– Я знаю, ты недовольна моим образом жизни… тебе хотелось, чтоб все было по-другому…

– А ты?

– Иногда мне тоже этого хочется. Но моя жизнь такая, какая есть. Бывает, что мы с Гжегожем тоже не понимаем друг друга. Постоянная нехватка денег, мы ссоримся… он такой упертый, никогда первым не попросит прощения… Но я люблю его, и у нас дети…

– Ты говоришь грустные вещи.

– Такова жизнь, мама.

– Тебе всего лишь двадцать восемь лет, и ты могла бы только начинать жить.

– Ну а ты, мама? Посмотри, тебе казалось, что все уже позади, а для тебя жизнь только-только начинается. Выглядишь умопомрачительно. Тебе очень идет стрижка. И вообще, ты стала совсем другая, красивая…

– Это одна лишь видимость.

– Ну что ты, мама, я чувствую, ты по-настоящему счастлива.

«Однако какое же хрупкое оно, это счастье», – подумала я.

– Ты иногда, может, думала, что я тебя не люблю… но я так тебя люблю, мама, даже слишком сильно люблю… после твоего отъезда у меня был кризис, я психологически сломалась… будто взглянула на Гжегожа твоими глазами и увидела одни недостатки… даже велела ему убираться из дома… Он сказал, чтоб я хорошенько подумала, потому что если он уйдет, то уже никогда не вернется назад. А я ему бросила в лицо, что это не его дом, ведь он построен на твои деньги. Ну, он собрал вещи в рюкзак, хотел взять инструменты, а я крикнула, что, мол, ты еще не выплатил долг за электропилу своей теще. «Ты мыслишь мозгами своей матери», – бросил он, уходя. Я проплакала всю ночь. А утром то и дело прикладывалась к сиропу от кашля для детей, просто хотела успокоиться, а под рукой ничего не оказалось. И к приходу Янека из школы выдула всю бутылку… Легла и не могла голову от подушки оторвать, слышала, как дети меня зовут, но глаз не могла открыть. Янек позвонил свекрови. Она примчалась, отвезла меня в больницу, где мне сделали промывание желудка… Я правда, мама, ничего не хотела с собой сделать, мне просто надо было успокоиться…

– И мне словом не обмолвилась…

– Ты была далеко, как говорить о таком по телефону? Теперь я знаю, что должна быть с ним… когда он ушел, я чувствовала себя такой несчастной… будто потеряла опору в жизни и рухнула куда-то вниз, без надежды на спасение…

– Зачем ты кричала ему про деньги? Я такая же бедная университетская крыса, как и вы, деньги на дом – из наследства дедушки.

– Дело не в том, мама. Я ведь унизить его хотела… выпалила на самом деле страшные вещи, что, дескать, берешь деньги от женщин, а так поступают только альфонсы. Потом, когда умоляла его вернуться, он отрезал, что никогда. Мол, гордость не позволяет. А это единственное, что у него осталось…

«Господи, какие же они еще дети, не успевшие повзрослеть дети», – подумалось мне.

– Но я никогда не хотела, чтоб ты бросила его. И приняла твой выбор безропотно.

– Только с виду.

– Вот уж ошибаешься. Несмотря на все, я уважаю твоего мужа… его чудачества, быть может, вовсе и не чудачества. Помнишь, когда ты ходила с Аськой, а он принес в дом того больного, смертельно исхудавшего, облезлого котенка, которого кто-то вышвырнул на лестницу…

– Я была тогда беременна Аней, Аська та, что постарше.

– Да, Аня, извини.

– Я знаю, что ты путаешь имена своих внуков. И уже примирилась с этим, – со смехом сказала Эва.

– Дай мне закончить с этим котенком. Мы в два голоса ругали Гжегожа за то, что он подвергает риску тебя и будущего ребенка. Но что он мог сделать? Оставить умирать это несчастное существо?

– Вот видишь, все, что ты можешь сказать о моем муже, – любитель живности, – с горечью сказала дочь.

– Ну конечно, мне хотелось бы, чтобы твоим мужем был доктор философских наук, но он ведь мог оказаться, скажем, карьеристом, плохим человеком… А Гжегож, уж точно, человек неплохой…

Мы еще долго разговаривали, Эве хотелось узнать о моих дальнейших планах. Я рассказала ей, что пытаюсь получить место преподавателя в нантерском университете. Через несколько дней у меня беседа с ректором.