Текст книги "Легкая поступь железного века..."

Автор книги: Марина Кравцова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 14 страниц)

Это была Ксения. Изо всех сил бежала она прочь от амбара и тащила за собой поручика. Страшный треск за спиной заставил ее невольно обернуться, она споткнулась, упала, не устоял на ногах и Петр. Оба повалились на землю в невольном объятии и с ужасом смотрели, как рушится горящая крыша, взметая сноп искр и погребая под собою безумцев, отвергших последнюю возможность спасения.

Долгим остановившимся взглядом глядел Петруша на горящие развалины… Ксения, растрепанная и перепачканная копотью, вскочила на ноги, вновь потянула за собой Белозерова.

– Пойдем же, пойдем! – сказала она, но вдруг опять упала на землю и забилась в рыданиях.

К ним уже приближались солдаты, также ошеломленные тем, что произошло у них на глазах. Ксения прекратила рыдать, обвела всех злым взглядом. Резко, пружинисто вскочила на ноги.

– Хотите взять того, кто сделал все это? – обратилась она к военной команде, указывая подрагивающей рукой на обгорелые руины амбара. – Я знаю, где он прячется, – у Матвея-отшельника, больше негде. Я проведу вас.

И, не глядя ни на кого, Ксения пошла, потом побежала. Офицер дал знак солдатам, и они последовали за ней.

В чудесное ясно-синее небо уходили клубы дыма. Петруша, задрав голову, глядел на них. Он наконец-то почувствовал запах гари, отравивший прозрачность хрустально-чистого воздуха. Ощутил боль от ожогов. Поручик встал и, пошатываясь, побрел, куда глаза глядят. Слезы неожиданно ослепили его, он потрясенно повторял только одно: «Господи!..» Женщина, у которой он спас ребенка, кинулась перед ним на колени, принялась было целовать его запыленные сапоги. Петр осторожно отстранил ее и пошел дальше. Но, в конце концов, опустился на траву, прижался спиной к стволу желтеющего дерева. Одна мысль терзала его сильнее, чем все мучительнее ощущавшаяся боль: зачем же они это сделали?

…Ксения не ошиблась. Семен действительно примчался сам и Митю притащил в уже знакомое последнему ветхое жилище Матвея-отшельника. Шерстов уверен был, что здесь он – в безопасности. Матвей крепко спал на голом полу после трудов по изнурению плоти, и Семен Иванович, усевшись напротив Мити возле убогого подобия стола, внушал ему тихим проникновенным голосом:

– И все изменится. Прекратится смрад позорных прегрешений, смрад этого мира гниющего. Мы, избранные, – не семя сатанинское! – возлюбим друг друга, облобызаем друг друга, и начнем новую жизнь во славу Божию.

– А до этого, – усмехнулся Митенька, – очистительный огонь?

– Всенепременно! А иначе, Митенька, голубчик, не поддастся сатанинский мир.

Митя тяжело вздохнул.

– Эх, Семен Иванович, видно, жить тебе на свете скучно стало…

– А и то, скучно… Мерзко! Возненавидел я сию скверну мира, в леса ушел…

– И других увлек на погибель!

– На погибель?!

– А то куда ж? Сколько душ погубил сегодня! Не страшно тебе, совесть не болит? Я, вот, сам хоть не видал, а сказал ты мне – опомниться не могу.

– Они, безумец, венец себе мученический стяжали!

– Не мученичество – грех один. Да и что… Вон, спит праведник ваш. Думает, что коли травой питается, да на голом полу почивает – так уж святее всех, так уж спасен. А в глаза ему загляни – страшно становится, такая злоба! Святые люди плоть изнуряют, чтоб дух высвободить из плена телесного, чтобы легче духу в молитве к Господу воспарить было, в смирении и любви. В смирении, Семен Иванович, и в любви! Потому и легко, и отрадно с теми праведниками, и они словно солнышко на всех свет изливают, и тепло с ними, душа радуется. А Матвей ваш – сатане работает. Гордыне своей молится, сатане это радостно, оттого он и силу дает Матвею такие лишения терпеть.

– Сатана дает?!

– А то кто же?

– Так-так, – Семен как-то странно взглянул на него. – А пойдем-ка, Митенька, прогуляемся…

– К оврагу страшному? – горько усмехнулся юноша.

– А то! Там толковать с тобой сподручнее будет…

– …Значит, не отступаешься от нечестия своего? – торжественно вопросил Семен, на краю оврага стоя.

– В нечестии ты пребываешь. Оврагом, вон, мне грозишь… А разве не запретил Господь всякое убийство? Ксения говорила, что в книгах святых про любовь прочла, а у вас любви за всю свою жизнь не увидела…

– Тяжко говорить с тобой, – перебил Шерстов, теряя терпение. – Битый час тебе о таких вещах твержу, о коих ни с кем иным и в жизнь бы не заговорил! Нет, смерти ты заслуживаешь, и ничего иного. Хоть и жаль мне тебя… Такие силы гибнут!..

И осекся Семен Иванович. Не ожидал того, что вдруг увидел. Никак не думал, что Ксения спасется, да еще солдат на него наведет! А вот они – словно из воздуха, гости незваные! И предательница бесстыжая, племянница двоюродная – впереди.

– Дядя! – крикнула она ему отчаянно.

– Молчи, змеища! – завопил Шерстов. – Эх, не сбылось! Одолевают силы бесовские…

Безумная тоска отразилась на лице его. Прошептал:

– Не предамся в руки антихристовы…

– Нет! Не делай этого! – воскликнул Митя, и метнулся, чтобы удержать его, но было поздно. Безжизненное тело Семена с разбитой головой застыло на острых камнях на дне глубокого оврага…

Глава девятая

Все смутно…

В тоске вернулись в Горелово потрясенные случившимся Петруша с Митей – да к новой беде. Нашли всех обитателей дома в великой тревоге: непонятным образом исчез Александр Алексеевич! Маша, едва завидев поручика, бросилась к нему, уткнулась в плечо. Она не понимала ничего, да и никто ничего не понимал.

В довершение всех бед на следующее утро после знакомства с сектантами Петр проснулся больным. Ожоги, которым давеча не придал значения, дали о себе знать довольно болезненно. Начался жар, Петруша не мог подняться с постели. Маша, совсем потерянная, измученная множеством свалившихся на нее переживаний, ухаживала за женихом своим и спасителем дни и ночи из последних сил, не желая и думать о том, что станут болтать люди. Митя заперся в горнице, в которую нежданно возвратился, изредка пускал к себе только Ванечку.

Ксения Шерстова, которую Петруша и Митя прихватили с собой в Горелово, так как девушке просто некуда было деваться, также не выходила из комнаты, в которой ее поместили. Она то часами сидела у окна, устремив взгляд в никуда, то принималась негромко, но мучительно рыдать, падала на кровать и яростно кусала уголок подушки.

И вот – как снег на голову! – примчалась невесть откуда Наталья Вельяминова – подлинная хозяйка именья. Забегали, засуетились расслабившиеся было слуги, втянули головы в плечи, потупили взор перед юной госпожой. А Наталья, едва порог переступила, задала вопрос, которой самой ей пришлось дважды услышать от государственных особ.

– Где брат мой?

Гробовое молчание было ответом. Наталья обвела всех сверкающим взором, но сердце ее сжалось. Встревоженная, повторила вопрос.

– Петр Григорьевич, чай, знает… – пробормотал кто-то из слуг, опустив глаза.

– Господин Белозеров здесь? – удивилась Наталья.

Получив утвердительный ответ, почти побежала в домик, где, как ей указали, проживает ныне Петруша.

Белозеров полулежал на диване, его лихорадило. Здесь была и Маша – она теперь находилась при нем неотлучно. Появление Натальи стало неожиданностью для обоих. Поручик поднялся было, чтобы приветствовать давнюю подругу и бывшую невесту, но Наталья не позволила.

– Ты болен? – бросила вместо приветствия, от волнения не замечая, что говорит ему «ты» в присутствии Маши. – Не вставай… Что происходит, Петруша? Где Александр?

– Ничего не знаю, – отвечал Белозеров, тщетно борясь с неловким смущением. – Я приехал… Его уж не было, и никто не знает, где он.

– Как – никто не знает?!

– Неясно, в чем тут дело. Ваня Никифоров передал ему все, что ты повелела. Саша не хотел никуда выезжать из Горелова, пока не прояснится… Быть может, он получил новый секретный приказ от вице-канцлера?

Наталья опустилась на стул.

– Я чувствую… – прошептала она, – с ним случилось что-то. Скажи, никто не появлялся здесь из подозрительных?

Петр вдруг переменился в лице, ему вспомнился приятель Яковлев, его непонятное отсутствие вчера при попытке ареста сектантов. Особое поручение… Мысль, пришедшая Петруше в голову, была столь ужасной, что он, взволновавшись, тут же высказал ее Наталье, не думая о том, что Маше не надо бы этого слышать. Наталья вскочила.

– О Боже! Если он арестован… Но вы!.. Вы все – куда смотрели? Почему не уберегли его?! Ты лучший друг его, Петруша… Как же ты!..

В запальчивости, все возрастающей, она готова была уже наговорить Петру чего угодно, если бы Маша вдруг не вышла из уголка, где она, поздоровавшись с госпожой Вельяминовой, скромно примостилась, и, встав перед Натальей, не попросила тихо:

– Наталья Алексеевна, не браните Петра Григорьевича, он нездоров, у него было испытание… Он ни в чем не виноват перед Александром Алексеевичем!

Это вежливое, но твердое заступничество удивило Вельяминову, уже понявшую, что перед ней девушка, ради которой Петр оставил ее, нареченную свою невесту. Она окинула соперницу взором пылким, негодующим, но…

– Вы и есть Маша? – вопрос этот был задан в высшей степени странным тоном.

– Да, – пробормотала смущенная девушка, вконец растерявшись от пристального взгляда.

– Удивительно, – покачала головой Вельяминова, и, не произнеся больше ни слова, вышла из комнаты.

Петра и Маша переглянулись.

…Митя тихо постучался в горенку к Ксении. Отворила она не сразу. А когда отворила, то ледяной взгляд светлых глаз ощутил на себе юноша. И лицо девушки было неподвижно-холодным. Сухо пригласила присесть. Лишь через несколько минут немного смягчилось бесстрастное выражение бледного лица.

– Так что тебе?

– Поговорить. Несладко ведь тебе сейчас, Ксения Петровна, да и мне не по себе. Вот пришел… может, друг дружке поможем – ты мне… аль наоборот.

– Ты Евангелие читал? – спросила вдруг Ксения.

– Конечно.

– Грамотен, стало быть?

– Выучил отец дьякон наш, спаси его Господи.

– Ну так и что тебе из Евангелия всего более на сердце ложится?

Митя прочел наизусть из послания апостола Павла к коринфянам.

…Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я – медь звенящая, или кимвал звучащий. Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, то я – ничто. И если я раздам все имение мое и отдам тело мое на сожжение, а любви не имею, – нет мне в том никакой пользы… Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится…

Ксения долго молчала. Потом усмехнулась.

– Ишь, мужик, деревенщина… а Писание-то вон как знает… Дядька-то мой Писание по-своему толковал…

Митя закрыл лицо руками.

– Всю ночь не спал я сегодня, Ксения Петровна, – почти простонал он.

– Да понятно, как уснешь тут, с этакими-то делами…

– За раба Божия Семена все молился… Ох, в храме-то нельзя!

– В храме? – Ксения посмотрела ничего не выражающим взглядом куда-то поверх головы Мити, и вдруг уронила голову на руки и тихо заплакала, как бабы говорят, «заскулила». Перестала плакать так же неожиданно, как и начала. Утерла слезы, опять взглянула куда-то вверх.

– Значит, любовь, говоришь?

– Не я говорю, Апостол святой… Ну а мы все должны слова сии в сердце носить.

– Дух ненависти остался на пепелище, – сказала Ксения. – Но не было любви никогда, не будет и ныне. Что ты так странно на меня смотришь? Думаешь, бредить начинаю? Знаешь, что первое вспоминается из детства? Годика два мне было. Церковь, голубым расписанная, вся в золоте… Смутно помнится – золотистое что-то такое, светлое да веселое… А как батюшка с матушкой от холеры померли… вот не помню. Дядюшка появился двоюродный, взял меня от бабки да увел… в лес дремучий, как в сказке. И молиться заставлял часами, с колен не вставая, и впроголодь держал. Не прибавило мне сие добродетели!

– Без любви да без смирения ни молитва, ни пост не впрок, – согласился Митя.

– Помнится, весна, солнце такое, что не хочешь, а радуешься, и трепещет в тебе все, едва ли не поешь… Прижмусь, бывало, лбом к окну, все смотрю, весне радуюсь… и так вдруг томительно становится, и так за порог тянет, на травку молодую… Вдруг скрип, лязг, отворяется дверь – я уж на коленях, лбом об пол бьюсь. Дядя посмотрит, уходит, довольный. А во мне переворачивается все! Уходит он, так я уж безо всякого притворства иконы целую, плачу и милости прошу. Чтоб переменилась жизнь моя проклятущая! А в последние месяцы… Вот уж недалеко было до греха! Лягу спать, а сама все мечтаю, как острый нож возьму… Так ведь и убила ж я его, Митя! Кабы я солдат к Матвею-отшельнику не привела, жил бы еще, может!

– На исповедь тебе надо.

– Как же на исповедь? Я и в церковь-то не ходила, сейчас и на порог не пустят.

– Пустят! Да вот… говорят, в селе Знаменка священник есть хороший, отец Сергий…

И Митя вдруг зарделся, вспомнив о том, кто рассказал ему об отце Сергии… Говорили-таки они давеча с Машенькой, довелось, о самом главном говорили… Ксения не заметила его смущения.

– Священник… не знаю, – пробормотала она. – Думать надо, что вообще делать мне теперь. Ничего у меня не осталось, кроме бирюзовых серег. До дома доеду ли… в старое именье мое, забытое, где родилась? Дорога неблизкая.

– Да куда ж тебе ехать сейчас? Да еще одной.

Ксения вдруг в упор глянула, да не просто дерзко, а так… Митя аж отпрянул, покраснев еще гуще.

– Ну а сам-то поедешь со мной? – напрямую спросила девушка, видя, что творит взгляд ее с Митей.

Он только и сумел отрицательно покачать головой. Как и ожидал, она мгновенно помрачнела, губы дернулись, и в глазах опасный огонек сверкнул – точь-в-точь как у дяди покойного.

– Отчего же нет?

– Да как же…

– Да так! В жены тебе себя предлагаю. Я… дворянская дочь – мужику. Там и обвенчаемся. В церкви той, что с самых малых годков мне помнится. Молчишь… Что? Не люба?

– Вот уж точно – бредишь, – тихо и грустно сказал Митя.

– Вот как ты…

– Да что с тобой? Не надо тебе никуда, кроме как до храма Божьего, Ксения Петровна! Пропадешь без того, ясно вижу – пропадешь, погибнешь… Церковь – единое Тело Христово, как член от тела отсеченный – мертв есть, тако ж и человек, от Церкви отходящий, сам себя от Христа отлучающий. Сама же чувствуешь души омертвение, злобу…

– Чувствую, – прошептала Ксения, потупив наконец взгляд, но что там в этом взгляде было спрятано, – об этом Митя и думать боялся. Она же сама и призналась:

– А, знаешь, Митя, монашек блаженненький, ведь сильнее всех я сейчас тебя ненавижу…

– Знаю.

– А если бы вдруг на тебя я – с ножом?

– Нет, – Митя ясно улыбнулся. – Не пойдешь ты ни на кого с ножом. Помолись-ка лучше, Ксения Петровна, да поспи немного… А я вот что… я сам к батюшке тому съезжу, поговорю с ним о тебе. Дождись только, не сбеги…

– А там поглядим, – усмехнулась Ксения и тряхнула светлой копной волос. А потом чуть ли не вытолкала Митю за порог. – Иди, монашек, молись!

– За тебя молиться буду, – вздохнул юноша. – Сколько сил хватит…

Узнав, что Митя едет в Знаменку, Маша взволновалась. Давно уже мучила ее, тяжко сосала сердце мысль, что увез ее тогда Петруша, и с отцом Сергием не смогла она повидаться в последний раз, не смогла попрощаться. Знала, волнуется – такой он! – молится… Оттого девушка и обрадовалась, узнав, что Митя направляется в родные ее края, но вместе с тем и встревожилась – а вдруг каким-то боком и до барина дойдет, что она в доме господ Вельяминовых прячется? Правда, известно было Маше, что Любимова хватил удар при виде горящего дома, но кто знает, в каком состоянии хозяин сейчас, о чем думает… Вот тогда-то и открыла она свою тайну Мите. Очень удивился юноша, узнав, что никакая Маша не сестра Вельяминовых, но беглая холопка. Яркой искоркой сверкнула в душе безумная надежда, да тут же и погасла… Все равно, не чета он этой девушке, а главное… она офицера любит. Само собой, обещался ей обязательно побывать в Любимовке, благо никто его там не знает, разузнать, как да что…

– Я с тобой поеду, – неожиданно заявила Мите едва ли не перед самым отъездом Наталья. Этого уж никто не ожидал! Наталья Алексеевна, от всех тревог места себе не находящая, успела уже внушить нечто вроде благоговейного страха Маше и Мите, и напрасно Ванечка Никифоров пытался им доказать, что барышня – создание добрейшее. Маша в этом, в общем-то, и не сомневалась, но от странных взглядов, то и дело бросаемых на нее Натальей, от пристального внимания, с которым девица Вельяминова за ней наблюдала, было не по себе. Наталья имела право даже на ненависть к ней, Маша смиренно это принимала, но ей становилось страшно. И вот теперь… Для чего барышне понадобилась Любимовка? Уж не для того ли, чтобы поставить в известность Степана Степановича, где скрывается его беглая холопка? Маша поделилась этими мыслями с Петрушей, но тот и слушать не захотел.

– Наталья Алексеевна никогда не предаст! – был его твердый ответ, хотя в глубине души он и сам терялся в недоумении по поводу странного поведения бывшей своей невесты.

Наконец, собрались – Наталья с неизменным своим Сенькой, и Митя. Петр и его возлюбленная отпускали их с тяжелым чувством. Кроме того, Маша, которую все считали близкой родственницей господ, невольно принимала на себя в их отсутствие роль хозяйки, что тяготило ее невыносимо.

…За окном метались тонкие вишни под жестким натиском ветра, еще чуть-чуть – и огромные капли брызнут на желтеющую траву, мгновенно переходя в обильный дождь, а там – и в ливень. При такой погоде очень хорошо, славно, уютно, сидеть в тепле за самоваром и угощаться, чем Бог послал, – через верного своего служителя – иерея Сергия. Сам батюшка Сергий ел мало, слегка поглаживая бороду, слушал он вдруг разговорившегося Митю, который, возбужденно блестя черными глазами, рассказывал обо всех приключениях – своих, Машиных, Ксеньиных. Слушал батюшка очень внимательно, но меж тем и думал о неисповедимости судьбы Божьей, приведшей в его тихий дом вместе этого мальчика-иконописца и утонченную красавицу-барышню, что сидит и тоже вроде слушает, а сама явно думает о чем-то своем…

Но вот Митя закончил рассказ, а закончив, тут же засмущался, раскраснелся, опустил длинные ресницы.

– Так что ж, – ответил на его речь священник, – ежели барышня Ксения Петровна пожелает, милости просим в гости! Так ей и передай. Да и не пожелает, так все-таки уговори как-нибудь. Только не стращай ничем и не шуми, – это ей, видать, от дядьки ее чумового поперек горла… А вообще-то… ох как все сие удивительно! Ну а Машеньке передай – на всех на нас Божий суд найдется, и на обидчика ее, Степана Степановича, нашелся. Да милостивый суд – ждет Господь обращения грешной души. А все ж таки и страшный – как его тогда, при пожаре, удар его хватил, так все и не оправится никак. Теперь лежит да, видать, думает о жизни-то, как прожил, чего путного сделал али непутевого. Ох, как Господь сейчас обращения его ждет! Был я у него… Лежит, насупился, слова сказать не может – язык отнялся. Я и так, и эдак, мол, давай исповедывать буду, грехи называть, а ты кивай, коли есть грех такой. Еще сильней нахмурился и знаком показывает: ничего не хочу, мол. Вот. И как уж быть с ним теперь? Я-то все о нем расспрашиваю, а сам не еду пока. А он совсем нынче один, даже старый друг его, господин Бахрушин, не навещает. Дочке, говорят, писали за границу, ни ответа, ничего… Вот так.

– Навестить бы его, – робко изрек Митенька, почувствовавший, несмотря ни на что, сострадание к Любимову.

– И то, – обрадовался отец Сергий.

– Батюшка, – вдруг заговорила молчавшая дотоле Наталья. – Давно вы в этом селе служите?

– С младых лет, здесь еще и батюшка мой служил. Здесь я и родился.

– Так, может быть, помните такого… Павла Дмитриевича… – тут Наталья запнулась и нахмурилась, она вдруг поняла, что даже не знает фамилии человека, которому так доверилась. Вздохнув, продолжила:

– Он рассказывал мне, что тоже в этих местах родился…

– Это какой же такой Павел Дмитриевич? – нахмурил лоб батюшка, старательно припоминая.

– Ох, сама не знаю! Знаю только, что забрали его в Тайную канцелярию при Царице Екатерине…

– О! – воскликнул священник, даже не дослушав. – Павлуша-то! Да как не знать, он ко мне на исповедь ходил! Да, забрали… У нас тут все окрестные господа с месяц, наверное, с перепугу носа за порог не казали, боялись, как бы и их следом не потянули, – он дружбу-то со многими водил.

– И с Любимовыми?

– И с Любимовыми. Да. А потом у нас у всех от боязни, а первее – у самых близких его друзей, и имя-то его стерлось с уст, позабылось, будто и не было человека вовсе. Был да сплыл – исчез. Да-а-а… И никто не знает, что с ним сталось. Постойте! Так неужто вы знаете? Неужто жив наш князь?

– Князь?

– Да, Павлуша. Он ведь Мстиславский урожденный.

– Вот как? – удивилась Наталья. – Род знаменитый…

– Да-да. Богат он был, уважаем, князь Павел Дмитриевич, несмотря на юность свою… Добрый, мухи не обидит, хоть и повеселился тож вовсю на батюшкино наследство. Именье у него хорошее было, земли, да все забрали… И долго потом я мучался: не на меня ли наглядевшись, проявил он дерзновение, потому как сам тогда, будучи еще молодой ревности исполнен, возглашал за обедней здравие не Государыне, а отроку Петру, сыну Царевича Алексея Петровича убиенного.

– Помню! – воскликнула Наталья. – Говорил мне Павел Дмитриевич, еще думал, уж не взяли ли и вас тоже.

– Господь миловал. И то, не иначе, как чудо Божье… Так значит, видели вы его, Павла Дмитриевича-то, говорили с ним?

– Видела, говорила. Жив он, здоров, сейчас в столице по делу…

– Ох, как же я рад, матушка, как рад! Славную весть принесли вы мне!

А Наталья, едва сдерживая нервную дрожь, глядела на блестящий самовар широко раскрытыми глазами, словно чем-то привораживал он ее…

Глава десятая

Грехи человеческие

В светлой, просторной горнице лежал несчастный Степан Степанович. Не слушалось разбитое тело. А о том, что в душе его творилось, лишь Господь знал. Появление Мити, который представился дворне странником, что недалеко от истины отставало, оставило Любимова равнодушным. Он только искоса глянул на подрясник, и что-то вроде ухмылки отобразилось на его губах.

Митя подошел вплотную и заглянул ему прямо в глаза. Любимов отвел взгляд.

– Поклон вам, Степан Степанович, от рабы Божьей Марии, – почти строго сказал Митя, – сестры моей во Христе.

Брови Любимова дрогнули, поползли вверх, правая рука дернулась и устремилась к Мите, словно хотела ударить его. Но юноша не шевельнулся. Он продолжал упорно ловить взгляд Степана Степановича, и Любимов, отводивший глаза, ощущал это, и было ему явно не по себе.

– Она сейчас далеко, – солгал Митя, что случалось с ним нечасто. – Не добраться вам до нее! И… послушайте, Степан Степанович… Даже когда вы оправитесь, о чем я буду отныне молиться сугубо – не мечтайте… Вам я ее не отдам!

Вот теперь уже сам Любимов поднял взгляд на Митю и, встретившись с его черными глазами, сомкнул веки – невольно. А Митя взял его правую руку и легонько сжал.

– Чувствуете мое пожатие? – почти прошептал он, и, приблизив свое лицо к лицу Любимова, добавил: – Понимаете ли вы, для чего вам Господь правую руку оставил? Для того, чтобы вы могли… перекреститься! Степан Степанович… Вы готовы слушать меня? Я вновь расскажу вам о Христе…

Наталья вернулась в Горелово одна. Митя остался ухаживать за Любимовым, превратившись в замечательную сиделку, а в свободное время по благословению отца Сергия писал образ Архангела Михаила. Наталья успокоила Машу, Ксении передала пожелание батюшки видеть ее у себя, и та подчинилась, чувствуя, что начинается у нее новая жизнь. Ванечка Никифоров от скуки вызвался ее сопровождать. Он хотел, кроме того, повидаться с Митей, к которому братски привязался.

А Наталья начала жить ожиданием весточки от Павла Дмитриевича…

Было у нее много времени на размышления, постоянно обдумывала она все, что случилось. Что же, сама она не сделала ничего, что хотел от нее Бестужев, но судьба распорядилась так, что оба врага вышли из игры: Фалькенберг, слишком рьяно, похоже, ударившийся в религиозный мистицизм, тронулся умом, а его пастырь просто исчез. Но Наталья слышала, как немец, сажаемый в карету, которая должна была увести его в православный монастырь, что-то бормотал о том, что отец Франциск уже на Небесах…

Как же хотелось стать свободной от интриг! Как же мечтала девушка вновь сделаться беззаботно-счастливой, как в те дни, когда была она невестой, влюбленной в своего жениха. Любил ли он ее? Нет, никогда, иначе не променял бы с такой легкостью на другую. До сих пор Белозеров мучается угрызениями совести, и покоя ему не будет, решила Наталья, потому что он не может не понимать, что разбил ее сердце.

Из окна своей комнаты девушка смотрела на начатки осени в саду, ощущая, что душа ее взволнована до боли. Мятущаяся душа чего-то упорно и мучительно ждала. Девушка сама не понимала ясно причин своего тягостного состояния, знала лишь, что сейчас она – на грани. На грани чего? Она была уверена только, что странное состояние ее разрешится вскоре: блаженство или отчаянье. Но только не спокойствие! И Наталье казалось, что она готова равно и к отчаянию, и к блаженству… Лишь бы поскорее, ибо нет ничего мучительней неясности…

В одно прекрасное утро ее разбудил верный Сенька, строго выполняя ее же приказание. В руках у Натальи очутилась записка от князя Мстиславского. Она немедленно собралась, надев платье для верховой езды, накинула легкую шубу, так как с утра похолодало, и одна помчалась в охотничий домик…

…Она заметила его издали, Павел Дмитриевич ждал возле дома. Лицо его просияло, едва он увидел Вельяминову. Она приблизилась, спешилась, Павел радостно припал к ее руке, что-то говорил… Наталья пристально всматривалась в него, изучая… Он очень изменился, сменив образ отшельника на вид светского щеголя. Чисто выбритый, в роскошном бархатном кафтане, надетом поверх атласного камзола, со слегка припудренными пышными волосами, Павел выглядел сейчас моложе своих лет, тогда как при первой встрече казался старше. Красавцем он не был, но приворожить мог кого угодно, женщине устоять перед таким трудно. Это Наталья не продумала, но прочувствовала в течение нескольких секунд. Вся энергия, которая, казалось, копилась в нем во время добровольного отшельничества, пробудилась и теперь искала выхода. Движения его стали быстрыми, глаза задорно блестели. Его глаза!.. Наталья ощутила вдруг, что недовольна, просто раздражена! Молча прошла в домик, подошла к окну. Павел последовал за ней.

– Сударыня, – начал Мстиславский, несколько обескураженный ее упорным молчанием, – приказание ваше выполнено! Известные вам документы переданы прямехонько в руки его сиятельству графу Бестужеву… и он просил вам передать, что никогда не забудет вашей любезной услуги…

– Потом, князь, – неожиданно прервала Наталья, глядя в узкое оконце.

Он удивленно приподнял бровь.

– Князь?

– Да, – она наконец повернулась к нему, и теперь смотрела на него в упор. – Я была у отца Сергия.

– У отца Сергия?

– Вспоминайте же! Из Знаменки…

Павел лучезарно улыбнулся.

– Да уж вспомнил! Значит, жив-здоров? Слава Богу! Так он…

– Мы говорили о вас. Но это не важно…

Наталья почувствовала, что ее начинает колотить от волнения. И не желая больше тянуть, выпалила:

– Как же могли вы, ваше сиятельство, за столько лет не вспомнить о родной дочери?! Неужто все испытания, всё, что вы пережили, могут вас в этом оправдать?

– Забыл о… о ком?..

– Не притворяйтесь! – Наталья подошла почти вплотную.

– Глаза – точь-в-точь… И даже движения… и вот эта манера вскидывать голову. И жест… вот как вы сделали сейчас… когда она удивлена чем-то или взволнованна, она делает так же.

– Кто? – прошептал совершенно ошеломленный Павел Дмитриевич.

– Да дочь ваша! – закричала Наталья. Она резким движением сбросила шубку на пол, так как ей стало внезапно жарко, и сделала несколько нервных шагов по горнице.

Павел, наконец, стал приходить в себя, его большие карие глаза – действительно точь-в-точь как у Маши, – наполнились гневом.

– Быть может, вы дадите себе труд объясниться, Наталья Алексеевна, – сказал он сухо, с трудом сдерживая раздражение. – Я мчался сюда как сумасшедший, торопясь скорее доложить вам о выполнении поручения, а натыкаюсь на такой прием, что…

– Вы знали Варвару Любимову? – оборвала Наталья и впилась в него взглядом.

И тут он переменился в лице. Долго молчал. И, наконец, выдавил полувздохом:

– Да-а…

– И… что же? – сердце у Натальи заколотилось часто-часто.

– Да… так оно и есть, – пробормотал он, – но… при чем же здесь какая-то дочь?

– Значит, вы ничего не знаете? Как же это? Хотя я предполагала… Я сразу, как увидела ее, уловила сходство… А потом, когда вспомнила ваши слова о том, что родом вы из этих мест…

– Но…

– Нет, молчите! – Наталья вновь обожгла его взглядом. – Вам придется меня выслушать, ваше сиятельство!

– Я слушаю вас…

А Наталья не могла начать… Неужели все, чем она мучилась так долго – правда… и этот человек, о котором она думала – себе можно признаться! – с нежностью, на самом деле – обыкновенный гуляка, соблазнитель чужих жен… Что с того, что он провел несколько лет в монастыре? И разве что-то меняет то обстоятельство, что он не подозревал о существовании Маши? – Не подозревал?

Но Наталья заставила себя начать, и рассказ ее зазвучал весьма складно. Рассказывала все, что сама знала о любимовской холопке, о ее бедах, даже о том, что Маша невольно отняла у нее жениха… Но, рассказывая, ловила себя на мысли, что уже не сочувствует бедняжке. Второй раз становится эта девушка, сама того не ведая, причиной ее, Натальиных, страданий. А виновата-то она только в том, что родилась на свет! Было стыдно от таких мыслей, но… но как же тяжко во второй раз испытать разочарование в человеке, в котором хотелось искать совершенства! И опять – из-за этой девочки…

…– Когда она родилась? – спросил князь Мстиславский – расстроенный, подавленный, – когда Наталья замолчала. И долго раздумывал над тем, что услышал…

– Да, – изрек наконец. – Все сходится! И… ведь по-другому и не может быть. Варвара Любимова, что бы о ней ни болтали, – а болтали много впустую, потому как внешне приветлива была ко всем, кроме супруга, – на самом деле была женщиной строгой и недоступной. Она была несчастна с мужем. И нужен был Пашка Мстиславский, молодой и отчаянный, чтобы заставить ее потерять голову… Вот! – вырвалось у него полушепотом. – Я думал, что все ушло, все грехи исповеданы и прощены… Не так, получается… потому и не было мне покоя в монастыре, да и нигде! Чувствовал…

Наталья с минуту смотрела на него, потом подняла с полу свою шубу и вышла за дверь…

Обняв старую березу, она прислонилась к ней лбом и тихо расплакалась. Теперь негодование, затухающее понемногу, боролось в ней с жалостью к Павлу. Да ведь каялся же он, в конце концов, перед ней там, в Савельевом леске, в греховно проведенной молодости – он ненавидел свое бурное прошлое. Наталья уже не знала, что и думать, только одно осознала она сейчас со всей уверенностью – она вновь влюбилась! А вернее – впервые полюбила, потому что чувство, охватившее ее сейчас, было совершенно иным, чем юная и легкомысленная, хоть и страстная влюбленность в привлекательного Петрушу Белозерова, которую она только по неведению называла любовью. Нет, любовь пришла сейчас – чувство глубокое, всепоглощающее, невыразимое и непреодолимое… Впервые Наталья осознала себя женщиной, полюбившей мужчину. И ощущала себя пленницей этого чувства, которое уже сейчас грозило скорбями и слезами, и не было в будущем места ни для розовых надежд, ни для светлых радостей… «Но почему?» – горько спросила себя девушка…