Текст книги "Бывшие. Миллиардер под елкой (СИ)"

Автор книги: Марина Серова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 8 страниц)

Глава 24

Анфиса

– Анфиса. Всё в порядке? Вы выглядите… будто только что прошли сквозь бурю.

– Я… – начинаю и не нахожу слов. Просто стою, сжимая руки в кулаки и чувствуя, как по телу проходит дрожь.

Артём делает небольшой глоток кофе, его взгляд становится проницательным, аналитическим. Он видит всё: мои заплаканные глаза, дрожь в руках, растерянность и уязвимость. Обнимаю себя руками, чтобы хоть как-то защититься…

– Знаете, это почти сюрреалистично, – говорит Артем тише, приближаясь на полшага. – Увидеть вас здесь, с ним. Я ведь сразу и не понял, кто вы такая.

– Что? – вырывается у меня. Я не понимаю.

– Та самая девушка, – поясняет он, и в его голосе появляются горькие нотки. – Его личный призрак. Единственный провал в безупречной карьере Игоря Чернова. Его рыжее наваждение.

Мне хочется отвернуться, уйти, но ноги будто приросли к полу.

– Вы не имеете права… – начинаю, но мужчина перебивает, и его тон меняется. Из участливого он становится холодным, почти жестоким.

Артем выбрасывает почти полный стаканчик кофе в мусорку.

– Он после вашего исчезновения превратился в машину для саморазрушения. Вы в курсе? – спрашивает, и каждое слово бьет точно в цель. – Провалил два ключевых контракта, потому что не мог сосредоточиться. Отменил подписание в Лондоне, сорвавшись в Новосибирск по ложному следу. Нанимал детективов, которые тянули из него деньги, и чуть не пошел к гадалке. Потом был этап тихой системной поломки. Работа, сын, пустота. И коньяк. Каждый вечер. Чтобы заглушить тишину, в которой не звучал ваш смех.

Я чувствую, как холодеют ладони. Это не то, что я хочу слышать. Не сейчас.

– Зачем вы мне это говорите? – шепчу, и мой голос срывается. – Это не ваше дело!

– Чтобы вы поняли масштаб, – отрезает Артем. – Вы думаете, он просто устал и послал к вам маму? Нет. Он сломался. Он любил вас. Патологически. Даже не зная, где вы. Даже считая, что вы его предали. Это не проходит. Оно просто леденеет внутри.

Он внезапно приближается, нарушая все мои границы. Его близость давит, становится невыносимой. Я отступаю к стене.

– Вы мне с первой встречи на ярмарке понравились, – говорит тише, интимно, глядя мне прямо в глаза. – Сильная. Яркая. Если бы не одно «но». Он. Мой старый друг. Который, я уверен, уже открыл дверь… и сейчас наблюдает за этой сценой, сгорая от ревности. Жаль. Я бы мог попробовать вас отбить. Вы того точно стоите, Анфиса.

Артем поднимает руку, пальцами тянется к моему лицу, к выбившейся пряди волос. Инстинктивно резко отбиваю его ладонь.

– Не трогайте меня! – шиплю. – И не лезьте в нашу жизнь! Я сама разберусь! И с Игорем, и со всем остальным!

На его губах играет кривая, почти жалостливая усмешка.

– Я уверен, что справитесь.

– Руки прочь.

Голос Игоря раздается со стороны двери их номера. Он говорит низко, хрипло, почти рычит. В этих двух словах такая концентрация ярости и угрозы, что по спине пробегает холодок.

Он же не собирается…

Но Игорь движется стремительно, как разъяренный зверь. Он преодолевает расстояние в два шага, оказываясь между мной и Артёмом. Его кулак, сжатый до побелевших костяшек, взлетает в воздух.

Я замираю, сердце останавливается. Он его бить собрался?!

Но кулак зависает в сантиметре от лица Артёма. Дрожит от невыплеснутой силы. Игорь тяжело дышит, его взгляд – это чистая неконтролируемая ненависть.

Артём даже не моргнул. Не отпрянул. Наоборот, медленно, почти небрежно отступил на полшага, открывая пространство между нами. Его лицо не выражает страха. Только холодную, расчетливую оценку. Так, будто он этого и ждал.

– Успокойся, Чернов, – говорит он спокойным, почти скучающим тоном. – Я как раз уходил. Просто… высказал свое восхищение. – Его взгляд скользит по моему перекошенному от ужаса лицу, потом возвращается к Игорю, к его все еще замершему в воздухе кулаку. На губах Артёма появляется легкая понимающая ухмылка. Он знал. Он именно этого и ждал, когда говорил, что Игорь наблюдает. – Береги ее. На этот раз не облажайся.

И уходит. Неспешно, сунув руки в карманы, будто только что стал свидетелем мелкой бытовой ссоры. Его шаги гулко отдаются в пустом коридоре.

Кулак Игоря медленно разжимается. Чернов опускает руку, но все его тело по-прежнему напряжено до предела.

Он стоит ко мне спиной, и я вижу, как тяжело ходят его лопатки под свитером. Игорь смотрит в пустоту и дышит так, будто только что пробежал марафон.

А я все еще прижата к стене, и в ушах стучит. Этот замерший удар был страшнее, чем если бы он случился. В этой сдержанной силе и едва сдержанной ярости была вся боль шести потерянных лет.

И слова Артёма, врезавшиеся в сознание: «Он сломался. Он любил патологически» теперь обрели плоть и кровь. Стали этим дрожащим кулаком и молчаливым всесокрушающим страданием.

Он страдал. Каждый день. Как и я.

Эта мысль сжигает последние остатки стен. Стыд, растерянность, ярость – все смешивается в один клубок, который стоит комом в горле.

Делаю глубокий дрожащий вдох, отрываясь от стены.

– Позови Олега, – говорю я, и мой голос звучит хрипло, но четко. – Приходите к нам в номер. Стеша… она…

Я поворачиваюсь и открываю дверь в наш номер. Вхожу первой.

Моя малышка там, где я ее оставила. Уже не плачет, просто сидит, обхватив колени, и смотрит в окно на горы и небо. Услышав скрип двери, оборачивается. Ее глаза огромные, синие, полные вопроса и усталости.

Следом тихо входят они. Олег бледный, серьезный, его взгляд сразу находит Стешу. И Игорь. Он останавливается на пороге, будто не решаясь переступить последнюю черту нашего хрупкого мира.

Тишина длится несколько вечных секунд. Потом Стеша шевелится, морщится от боли и тихо говорит:

– Ножка… все равно болит.

Игорь, не говоря ни слова, приближается к ней. Медленно и осторожно, как к пугливому зверьку. Опускается перед Стефанией на одно колено.

– Знаешь, Стеша, – говорит очень тихо и невероятно нежно. – Есть такое правило. Его знают все рыцари и принцы. Принцесс с больными ножками носят на руках. Всегда. Это закон. – Он делает крошечную паузу, глядя ей прямо в глаза. – Я могу быть твоим рыцарем. Если разрешишь. Буду носить, куда захочешь.

Он не улыбается. Он предельно серьезен. Чернов предлагает не игру, а договор. Стеша смотрит на него, потом на меня. В ее взгляде обида, недоверие, любопытство и давно затаившаяся жажда иметь сильного папу. Я вижу, как она борется сама с собой.

– А ты… – малышка сглатывает, – точно не исчезнешь? Не бросишь нас снова?

Вопрос повисает в воздухе, острый и безжалостный. Олег замирает. Игорь словно перестает дышать. Я вижу, как по его лицу проходит тень такой боли, словно ему только что воткнули нож прямо в грудь.

Он медленно, с невероятным усилием, делает вдох и снова смотрит на нее. Честно, открыто.

– Нет, – говорит Чернов, и это его клятва дочери. – Никогда. Я уже однажды потерял вас. И себя вместе с вами. Этого больше не повторится. Я даю тебе слово. Не как взрослый дядька, а как… как твой папа. Я здесь. Навсегда. Если вы разрешите.

Он ждет. Потому что это должен быть ее выбор.

Стеша смотрит на него. Ее нижняя губа чуть дрожит. Малышка бросает на меня быстрый взгляд, и я киваю. Да.

И тогда моя девочка решается. Она нерешительно отпускает колени, которые все это время прижимала к груди, как щит. И протягивает к отцу руки…

Глава 25

Игорь

Ее маленькие ручки, такие хрупкие и нерешительные, тянутся ко мне.

Весь мир замирает, а мое сердце сжимается, а потом взрывается внутри грудной клетки ослепительной и мощной волной. Такой, что распирает ребра.

Осторожно подхватываю Стешу на руки. Она льнет ко мне, и ее сладковатый аромат: смесь детского шампуня, пряника и чего-то бесконечно своего, родного – ударяет мне в голову, опьяняет. Она моя! Моя кровь! Мое чудо!

Отодвигаюсь на сантиметр, чтобы взглянуть на дочь. Стеша притихает в моих объятиях, ее щеки пылают алым румянцем, а влажные от недавних слез ресницы трепещут.

– Ничего не бойся, – произношу едва слышно. – Я же с тобой.

– Папа… – ее шепот легкий, как дуновение ветерка. Самое прекрасное слово в моей жизни. Оно пронзает меня насквозь, растворяя остатки льда вокруг сердца.

Я поднимаю взгляд на Анфису. Она смотрит на нас. Улыбается устало, но нежно.

Киваю. В этом жесте вся моя признательность: за дочь, за этот шанс, за шесть лет тихого подвига, о котором я даже не догадывался.

– Спасибо, – говорю просто, но в этом слове – вес всех потерянных лет, вся горечь и пустота, которые теперь, наконец, обрели смысл.

Анфиса опускает глаза, и легкий румянец выступает на ее щеках. В этот момент я понимаю с сокрушающей ясностью: Анфиса – не часть прошлого. Она – необходимое условие моего будущего. Моя почва и мой воздух. И я не имею права отпустить ее снова. Я скорее позволю разорвать себя на части, чем снова испытаю боль этой потери.

– Пойдемте на завтрак? – произносит Анфиса собранно, но со звенящей ноткой хрупкой надежды, которая бьется и во мне самом.

Она протягивает руку Олегу, и мой мальчик вкладывает в нее свою ладонь, крепко сжимая.

– Пойдемте, – говорит она, и это уже не вопрос, а начало новой главы, первого предложения в нашей общей книге.

Я, не выпуская Стешу из объятий, иду за ней. Мы выходим в коридор, и я ощущаю на себе тяжесть чужих взглядов. Любопытных, оценивающих, равнодушных.

Пожилая пара у лифта умильно улыбается. Молодой парень в наушниках скользит взглядом по Анфисе, потом по мне с дочкой, и я ловлю в этом взгляде легкое недоумение.

Мне все равно. Мой мир, еще утром расколотый, выжженный и пустой, теперь целый, яркий и невероятно полный. Я несу на руках самое ценное сокровище – признавшую меня дочь. И я буду держать это хрупкое новорожденное счастье крепко, защищая ото всех будущих бурь, от любых теней прошлого.

В ресторане мы выбираем уютный угловой столик у панорамного окна. Я усаживаю Стешу на стул, сам опускаюсь перед ней на колени и бережно устраиваю ее больную ногу на свернутый в валик плед со своего кресла.

– Так, команда, – говорю, поднимая взгляд сначала на Стешу, потом на Олега. – Наша задача – подкрепить силы принцессы. Что будете?

– Что… что захочет мама? – робко спрашивает Стеша, все еще не решаясь смотреть мне прямо в глаза.

Я оборачиваюсь к Анфисе. Она сидит, положив подбородок на сложенные ладони, и наблюдает за этой сценой с мягкой улыбкой.

– Мама, если я не ошибаюсь, всегда была слаба к круассану с миндальным кремом и капучино с двумя кубиками сахара, – произношу я, внимательно наблюдая за Анфисой.

Она вздрагивает, голубые глаза расширяются. Анфиса кивает, не в силах вымолвить ни слова.

– Точно! – оживляется Олег. – А я буду за главного по соку! – Он деловито наливает Стеше апельсиновый сок, ставит стакан перед ней. – Пей. Для восстановления. Ты же моя сестренка теперь, – заявляет он, и его тон становится важным, почти рыцарским. – А сестер надо защищать, кормить и поить. Это кодекс. Я тебя буду защищать ото всех. В саду, в школе, везде. Если кто слово поперек скажет – сразу ко мне!

Стеша сначала фыркает, а потом хохочет, и этот звонкий чистый смех наполняет меня таким теплом, что я едва не закрываю глаза от нахлынувших чувств. Щеки моей дочери вновь заливаются смущенным румянцем.

– Я и сама могу дать сдачи, – бормочет, но стакан с соком берет и делает маленький глоток.

– Сомневаюсь, – парирует Олег. – У тебя же нога. Пока она болит, я твой официальный телохранитель.

Ловлю взгляд Анфисы. В ее синих, теперь уже спокойных глазах отражается то же, что чувствую я: щемящая нежность и глубокое, почти невероятное облегчение.

Я наблюдаю, как мой сын опекает сестру. Как Стеша, постепенно оттаивая, начинает улыбаться и даже спорить о преимуществах разных видов джема. И в моей груди, где годами лежала мертвая холодная глыба обиды и боли, теперь тает лед.

Не весь, но с каждой улыбкой моих девочек, с каждым взглядом на дочь и любимую женщину, с каждым тихим «папа» откалываются огромные тяжелые куски, освобождая место для чего-то нового, живого и хрупкого. Это наш первый настоящий общий завтрак. Так должно было быть с самого начала.

Когда тарелки пустеют, а дети, сытые и довольные, начинают строить планы на день, я чувствую нерешенное напряжение, тихую тень, все еще лежащую между мной и Анфисой. Прошлое не похоронено. Оно здесь, и с ним нужно разобраться, чтобы дать дорогу будущему.

– Ребята, – обращаюсь я, привлекая внимание малышей. – Сегодня в детской гостинице на втором этаже стартует спецоперация «Пряничный архитектор». Нужно построить и украсить съедобный домик. Работа сидячая, что идеально для нашего пациента, – я киваю на Стешу. – И требуется команда из двух человек: главный дизайнер и первый помощник-дегустатор. Что скажете?

Олег тут же вскакивает, глаза его горят.

– Конечно! Я буду дегустатором! Это ответственная работа!

– А я… придумаю, как его украсить, – тихо, но с интересом говорит Стеша.

– Отлично!

Я беру дочь на руки, и мы все вместе направляемся на второй этаж. Там уже полно детишек.

– Ну все, Олежа. Теперь ты, как настоящий рыцарь, отвечаешь за веселье сестры!

Дети, увлеченные новой миссией, начинают обсуждать дизайн пряничного домика. Я оборачиваюсь к Анфисе. Она смотрит на меня, ее лицо серьезно, а в глазах читается готовность к трудному разговору.

Мы спускаемся в холл. Я отодвигаю мягкое кресло своей женщине, сажусь напротив. Складываю ладони на столе.

– Вот они и заняты, – говорю тихо, глядя ей прямо в глаза. – Теперь наша очередь. Нам нужно поговорить начистоту. Без криков и обвинений. Просто разложить по полочкам нашу общую катастрофу. Пока они творят, нам нужно, наконец, расставить все точки над i.

Делаю небольшую, но значимую паузу, позволяя каждому слову обрести вес и дойти до сердца Анфисы.

– И, – добавляю с непоколебимой решимостью, – обсудить наше будущее…

Глава 26

Анфиса

– Теперь мы одни, – произносит низко, почти без интонации. – Расскажи всю правду, Анфиса. От первого до последнего слова. Что моя мать тебе сказала. Что было потом. Когда ты узнала о Стеше. И почему… почему ты не пришла ко мне…

Я обнимаю себя за плечи. Мне холодно, несмотря на тепло в холле. Начинаю говорить. Тихо, ровно, как будто читаю доклад о чужой, давно минувшей трагедии.

– Она пришла в офис, когда ты был на важных переговорах, будто знала, что ты не сможешь оттуда уйти. Всё было стерильно, как в операционной. Дорогой костюм, холодные глаза. Она назвала меня «приятным отвлечением». «Легкомысленной интрижкой на фоне рабочих будней». Сказала, что у тебя есть сын. И женщина твоего круга, с которой вы временно в разладе, но это твое настоящее. Что тебе некогда заниматься «объяснениями с мимолетными увлечениями», поэтому она взяла это на себя.

Делаю паузу, сглатываю ком в горле.

– Потом положила на стол конверт. «Чтобы избежать неловкости для Игоря». Я поверила. Каждому слову. Потому что иначе… зачем этой женщине лгать?

Игорь не шевелится. Кажется, он даже не дышит. Ловит каждое слово.

– Я сбежала к отцу. В другой город. Он… силовик в отставке. Все понял без слов. Сказал: «Не убегай в чужую жизнь от горя, дочь». Но я не послушала. Папа помог… сменить фамилию. Укрыл меня, позволил прийти в себя, зализать раны. А потом я узнала о Стеше. Двадцать два года, паника… и одна мысль: ты в курсе и не ищешь. И согласен с матерью, что я… мы ошибка. Сидеть на шее больного отца с маленьким ребенком я не могла. Устроилась секретарем. Там и встретила Григория. Он был нашим клиентом. Добрый. Настойчивый. Он появился, когда Стеше было уже полгода.

– Любила его? – вопрос вырывается резко, словно взмах хлыста. В голосе Игоря вся накопленная за шесть лет ревность, все темные догадки.

– Нет! – вырывается у меня с такой силой, что сама вздрагиваю. – Никогда! Я всегда… – дыхание сбивается, но я заставляю себя продолжать, – …любила только тебя. Даже когда ненавидела. А замуж… замуж я пошла от гордыни и обиды. Хотела доказать всем и себе в первую очередь, что могу построить жизнь. Настоящую. В итоге получила пародию.

Чернов медленно поднимает на меня взгляд. В пронзительных глазах буря, которую он сдерживает огромной силой воли.

– Тогда почему ты здесь одна? Где он? – имя «Григорий» он не произносит. Опускает, как что-то неприличное.

Я отвожу глаза в сторону, к мерцающим гирляндам на огромной елке.

– У него были другие женщины. И не одна. Когда я заговорила о разводе, он… искренне не понял. Сказал, что я должна быть ему благодарна. Что он «взял меня с прицепом», дал фамилию, статус. Что для такой, как я, это предел мечтаний. – Голос мой становится совсем безжизненным. – Стеша для него всегда была «прицепом». Нежелательным довеском. А я этого не замечала…

Игорь бьет кулаком по подлокотнику кресла. Резко встает, отворачивается, делает несколько шагов к окну. Я вижу, как напряглась его широкая спина, как ходят мускулы под свитером. Он дышит тяжело, с присвистом, будто только что дрался. Чернов сдерживает ярость. Не на меня. На того, кто посмел так говорить о нашей дочери.

Потом Игорь оборачивается. Лицо бледное, исчерченное глубокими морщинами усталости и боли. Он подходит, опускается перед моим креслом на одно колено. Осторожно, будто боясь спугнуть, берет мои ледяные руки в свои большие горячие ладони. Прижимает к своим губам и закрывает глаза. Долго так сидит.

– Прости меня, – звучит хрипло. – Я… ничего не знал. Мать сказала мне, что ты просто ушла. К другому. Что испугалась серьезных отношений. А я… поверил. Потому что иначе нельзя было выжить. Я искал тебя, чтобы убедиться, но так и не нашел. Со всеми связями и деньгами… не смог… Мать Олега… мы с ней после развода общались лишь ради сына. Это была… ошибка молодости для обоих. Но моя мать лелеяла эту иллюзию. Потом бывшей жены не стало. Рак. Мой сын остался без матери, и я забрал его.

Слезы, которые я больше не могу сдержать, тихо текут по моим щекам.

– Олежа… он прекрасный, Игорь. Такой… светлый и умный мальчик. И так рано потерял маму…

Чернов открывает глаза и поднимает на меня взгляд. В нем больше нет гнева. Только уязвимость и неуверенная надежда.

– Я не прошу за себя, – говорит тихо, но очень четко. – Я прошу за них. Посмотри на наших детей, Анфиса. Они уже семья. Олег и Стеша выбрали друг друга с первого дня. – Он делает паузу, подбирая слова. – Я не говорю: «давай будем семьей». Я говорю… давай не будем им мешать. Давай просто… не будем стоять на разных берегах реки, в которую они уже вместе вошли. Олегу нужен этот свет, который исходит от вас обеих. Нужна эта… женская теплота. Можешь ли ты… дать нам всем этот шанс? Если не как мать… то как близкий человек. Просто быть рядом?

Я смотрю в любимые глаза и вижу в них не требование, а просьбу. Не давление, а предложение руки на том мосту, который уже начали строить наши дети. В груди щемит.

Я не могу и слова произнести. Только киваю, сжимая большие мужские руки в ответ. В сердце разливается чувство, которого я не знала годами: облегчение, смешанное с робкой, неуверенной радостью.

В этот самый момент, когда мир сузился до точки нашего понимания, главная дверь холла с грохотом распахивается.

Врывается порыв ледяного воздуха, и заходит он. Григорий. В одной руке нелепый огромный букет замерзших роз, в другой – дорогая кукла в блестящей коробке. Его лицо изображает напускное деланное раскаяние. Взгляд мечется по залу, находит нас.

Меня. Сияющую от слез.

И Игоря на коленях передо мной, сжимающего мои руки.

Все маски с лица бывшего мужа в одно мгновение спадают. Остается только чистая животная злоба…

Глава 27

Игорь

Ее пальцы в моих руках внезапно превращаются в лед. Я смотрю на Анфису и вижу, как жизнь из нее утекает в одно мгновение.

Кровь отливает от лица, кожа становится почти прозрачной. Ее синие глаза расширяются и наполняются немым ужасом. Она смотрит куда-то за мою спину.

Медленно, не отпуская ее окоченевшей руки, разворачиваюсь.

В холле стоит мужик. Он замер на пороге, и я успеваю зафиксировать детали: дорогая куртка кричащего покроя с претенциозными кожаными вставками, в руках, поникший от мороза букет алых роз и яркая глянцевая коробка с куклой.

Его лицо багровеет от обиды и злобы. Ноздри раздуваются, взгляд мечется от Анфисы ко мне, к нашим сплетенным рукам, и в нем закипает что-то животное. Мужик не кричит. Он выдавливает из себя хриплый, невероятно громкий звук.

– Анфиса! Вот так, значит?!

Он делает несколько тяжелых шагов к нам, бросая цветы и коробку на мраморный пол. Гулко падают розы, коробка с куклой мнется. Все в холле замирают.

– Я с ума сходил! – ревет, явно рассчитывая на драматический эффект и публичный позор. – Вылетел первым рейсом! Думал, как же ты тут одна с ребенком! А ты… А ты уже в обнимку с новым мужиком! Быстро ты устроилась! Ничем, выходит, не лучше меня была! Такая же шл*!

Анфиса ахает, словно ее ударили. Она резко втягивает носом воздух и сжимает руку в кулак.

– Гриша, замолчи! – ее голос дрожит от гнева. – Уйди! Это не твое дело! Мы расстались!

– Не мое дело?! – он фыркает, подходя ближе, и от него пахнет перегаром и дешевым парфюмом. – Я тебе крышу над головой дал, когда ты была нищая, как церковная мышь! А ты сбежала, как последняя мразь… Да я за тобой примчался! Я хотел мириться! А ты что?!

Он уже в двух шагах. Его маленькие и злые глаза впиваются в мою женщину, требуют подчинения. Имя «Гриша» отзывается в сознании. Вот он. Тот, кто осмелился назвать мою дочь обузой. «Прицепом». Холодная волна ярости накатывает на меня, смывая все эмоции, кроме ясной, четкой цели.

Отпускаю руку Анфисы и встаю. Каждый мускул в теле наполняется спокойной, неотвратимой силой. Я становлюсь между ним и ей, закрывая свою женщину от злобных флюидов ее бывшего мужа.

Он запрокидывает голову, чтобы посмотреть мне в глаза, и на мгновение в его взгляде мелькает неуверенность. Но злоба сильнее.

– А ты кто такой? Новый утешитель? – язвительно цедит.

Я не отвечаю. Просто смотрю на него. Мое молчание, кажется, злит его еще больше. Он делает неосторожный, агрессивный шаг в сторону, словно собираясь обойти меня, дотянуться до Анфисы. Он поднимает руку.

Мое тело реагирует раньше мысли. Левой рукой быстро ловлю его взлетающее запястье. Пальцы смыкаются, и я чувствую под ними хруст тонких костей. Бывший Анфисы вскрикивает от неожиданности и боли. Он инстинктивно бьет мне в грудь.

Я не отступаю ни на миллиметр. Использую его же инерцию, резко проворачиваю захваченную руку за его спину и, надавив всем весом, вжимаю его лицом в пол. Он упирается, мычит, пытается вырваться, но моя хватка – это стальной капкан. Враг обездвижен. Унизительно прижат к полу.

– Вызовите полицию! – хрипит он, пуская слюну. – Он напал на меня! Ублюдок!

Наклоняюсь к его уху. Говорю так тихо, что слышит только он, и, может быть, Анфиса, стоящая за моей спиной.

– Ты уже все сказал. О ней. О моей дочери, которую ты назвал «прицепом». Теперь слушай. Ты исчезаешь. Навсегда. Она всегда была моей. Ты просто ошибка, неудачник, которого она по доброте терпела. И если появишься снова, я сотру тебя в порошок. Понял?

Чуть усиливаю давление на вывернутую руку. Гриша стонет, и по его лицу, прижатому к полу, течет не только слюна, но и слезы бессилия.

В этот момент подбегают охранники отеля и растерянный администратор. Кто-то уже звонит в полицию. Я чувствую легкое прикосновение к спине. Рука Анфисы. Она не тянет меня назад. Просто касается, давая знать, что она здесь.

Я отпускаю ублюдка. Он, потирая запястье, отползает на пару шагов. Его бравада сдулась. В глазах только страх и ненависть.

– Он напал на меня первым! Вы все видели! – кричит уже охранникам.

Приезжает полиция. Начинается разбор. Григорий лопочет что-то о нападении, о том, что он «законный муж» (какая наглость!), что прилетел мириться. Анфиса молчала все это время. Но теперь она выходит вперед.

Подходит к полицейскому. Ее осанка прямая, голос низкий, ровный и невероятно спокойный. Она говорит, не повышая тона, глядя ему прямо в глаза.

– Это мой бывший муж Григорий. Мы в разводе. Он последовал за мной сюда, хотя я его не звала. Он оскорблял меня при всех, пытался проявить агрессию. Этот мужчина, – она кивает в мою сторону, – просто защитил меня от его нападения. Никакой драки не было. Была попытка обезвредить хулигана. Я прошу привлечь Григория за мелкое хулиганство и оскорбление. А господина Чернова прошу отпустить. Он ни в чем не виноват.

Ее слова звучат так весомо и уверенно, что у полицая не остается сомнений. Он смотрит на жалкого, потирающего руку Григория, на меня, стоящего спокойно, на Анфису с ее ледяным достоинством. Логика проста.

Григория, бормочущего протесты, берут под локти. Когда его ведут мимо, Анфиса делает шаг. Ее слова, словно приговор, тихие и окончательные.

– Гриша. Я прощаю тебя. За себя. Но не за те слова о моей дочери. Их я не прощу никогда. Наши пути разошлись. Я люблю другого. И этот другой – отец моей Стефании. Настоящий отец. Уезжай. И никогда не появляйся в нашей жизни снова. Прощай.

Он хочет что-то сказать, но охранник одергивает его. Григорий только бросает на нас последний взгляд, полный бессильной злобы, и его уводят. Дверь закрывается.

В холле воцаряется тишина, затем постепенно возобновляется гул голосов. Все кончено.

Я поворачиваюсь к Анфисе. Она выдыхает, и все ее тело слегка дрожит. Я вижу, как ходит ходуном ее подбородок, но слез нет. Моя девочка справилась.

– Все кончено, – говорю ей.

– Да, – Анфиса кивает и вдруг слабо улыбается. – Кончено. Навсегда.

Я беру ее за руку. Ее пальцы все еще холодные. Мы идем обратно к лифтам. К нашим детям. К нашему будущему, которое, наконец, очистилось от последних теней прошлого. Дверь в ту жизнь захлопнулась.

Наша только начинается.