Текст книги "Бывшие. Миллиардер под елкой (СИ)"
Автор книги: Марина Серова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 8 страниц)
Бывшие. Миллиардер под елкой
Полли Уайт
Глава 1
Анфиса
Последний документ подписан, ноутбук выключен. Я закрываю папку с маркетинговым проектом с чувством удовлетворения.
Меня ждет Красная Поляна, десять дней ничегонеделания. Муж Гриша, который наконец-то оторвется от своих бесконечных проектов, и моя Стешка. Доченька уже неделю не может уснуть в предвкушении «настоящего снежного Нового года». Эйфория так и распирает изнутри.
План безупречен: сначала домой, докинуть в чемоданы последние вещи, потом в сад за дочкой и встретиться с Григорием в аэропорту.
– Пап, я всё! Как долетим, я позвоню! – отправляю сообщение папуле и выскакиваю на морозный воздух. Домой. Хотя нет, не домой. К Грише. Общую квартиру нам только предстоит купить.
Вставляю ключ в замок. Тишина. Обдумываю, что нужно еще доложить: зубные щетки, Стешкины розовые варежки, которые она внезапно захотела взять…
Скидываю сапоги.
И тут взгляд цепляется за женский шарф на паркете. Тонкий, дорогой, персикового цвета. Не мой. Я такое не ношу.
В груди что-то резко и тяжело опускается, словно камень в ледяную воду. Нет! Только не это!
Ноги становятся ватными, но я иду дальше по коридору. К спальне.
Дверь приоткрыта. Оттуда доносится приглушенный женский смех. И низкий, знакомый до боли голос Григория. Он что-то говорит, я не разбираю слов, но тон… Тон такой ласковый, каким он давно уже не разговаривал со мной.
Медленно, словно во сне, подхожу ближе и заглядываю в щель.
Мир рушится. Тихо, беззвучно, превращаясь в груду битого стекла. На нашей кровати, на белоснежных простынях, которые я с такой любовью выбирала, лежит блондинка. Почти голая.
А Гриша… Мой муж сидит на краю и нежно проводит пальцами по ее щеке. Это такой интимный жест, что у меня перехватывает дыхание.
– …обязательно поедем, – говорит он ей, и в его голосе я слышу ту самую нежность, которой мне так не хватало. – В следующий раз только вдвоем. А пока мне нужно с Анфиской и ее прицепом в Красную Поляну…, а то она достала уже канючить…
Не могу пошевелиться. Меня словно парализовало. Просто стою и слушаю, как этот человек, который давал мне клятвы… который знал, через что я прошла… называет мою малышку «прицепом».
Он предает меня и мою дочь, которую, казалось, принял. Говорил, что чужих детей не бывает.
Но Стешка никогда не называла его папой. Только «дядя Гриша». Детское сердце, видимо, чувствовало фальшь, которую я так отчаянно старалась не замечать.
Сумочка, которую я держала в руке, с грохотом падает на паркет.
Они резко оборачиваются. Григорий вскакивает, его лицо бледнеет. На нем боксеры и расстегнутая рубашка, которую я гладила сегодня утром.
– Анфиса! – хрипло вопит. – Я… мы не…
Я не слушаю его оправданий. Вижу только его растерянные глаза и наглое лицо любовницы мужа. А еще эту кровать. Нашу кровать.
– Я… за вещами, – выдавливаю, не узнавая свой голос. Отворачиваюсь от них и иду к шкафу, начинаю механически сдергивать вешалки, запихивая свои платья, костюмы, белье в чемодан. Руки дрожат.
– Анфис, давай поговорим, – муж подходит ко мне, пытается взять за руку. Его прикосновение обжигает, как раскаленное железо. Я резко отдергиваю руку.
– Не трогай меня, – шепчу. – Никогда больше не трогай меня!
– Ну что ты как ребенок! – срывается Гриша, и в его голосе появляется злость. Всего минуту назад он был нежен с другой, а теперь злится на меня. Абсурд! – Это просто секс! Ничего серьезного!
– Для тебя ничего, – говорю, захлопывая чемодан. Я чувствую себя абсолютно разбитой. Пустой. – Для меня всё очень серьезно. Поездка отменяется. Наш брак тоже.
– И куда ты пойдешь? – слышу его язвительный, полный презрения вопрос. – Опять к папочке? В твои-то годы? Я всегда знал, что ты дура. Мать-одиночка с прицепом! Я тебя приютил, возился с твоим ребенком, хотя хотел своего! Слушал насмешки друзей, а ты…
Я оборачиваюсь и смотрю на него. Прямо в глаза. И, кажется, впервые вижу его настоящим. Мелочным, жестоким эгоистом.
– Не смей говорить о моем ребенке, – говорю тихо, но в моем голосе звучит угроза. – Она никогда не была для тебя дочерью! Стеша была проверкой, которую ты с треском провалил! И да, я ухожу к отцу. Туда, где меня и мою дочь любят. Без условий.
Беру наши с дочкой чемоданы и сумку, разворачиваюсь и выхожу. За спиной слышу тяжелое дыхание мужа и приглушенный шепот той женщины. Дверь закрываю тихо.
Глотая слезы, погружаю наши вещи в багажник машины. Никто не поможет… нет у нас никого больше, кроме моего больного папы.
Еду в садик за своей малышкой. Стешка вылетает ко мне, сияющая, в новенькой голубой шапочке.
– Мам! Мы летим? Ты почему такая… грустная?
– Всё хорошо, моя радость, – смахиваю предательскую слезу, которую больше не могу сдержать, и крепко сжимаю маленькую ручку дочери. – Просто… дядя Гриша не поедет с нами.
В машине моя девочка прижимается ко мне, и ее доверчивое тепло – единственное, что меня согревает.
– Мам, а он обидел тебя?
Закрываю глаза. Я не буду врать своему ребенку. Даже если правда неприглядна.
– Да, солнышко. Но мы с тобой сильные. Мы справимся. Теперь у нас будет свое, особенное приключение. А потом погостим у дедушки.
Аэропорт – это кипящий котел из чемоданов, смеха и предпраздничной суеты. Мы сдаем багаж, и я веду малышку к выходу на посадку.
Вокруг одни семьи. Мужчины, которые несут своих дочерей на плечах. Один, высокий, с темными волосами, подбрасывает малышку в розовом пуховике, и она заливается счастливым звонким смехом.
И меня накрывает волной такой острой, застарелой боли, что сердце сжимается. Где он? Игорь… отец моей Стефании. Мужчина, одна ночь с которым вознесла меня на небеса и уронила в адское пекло.
Что с ним сейчас? Почему даже спустя шесть лет одно воспоминание о нем отзывается в душе? Я любила его. Безумно, безоглядно. Так любят лишь один раз за жизнь…
– Мама, смотри, самолет! – Стешка дергает меня за рукав, и ее восторг, как луч света, рассеивает мою тоску. – Мы правда полетим прямо к облакам?
Делаю глубокий вдох.
– Правда, родная. Прямо к облакам.
Беру дочку за руку, и мы идем на посадку. Вместе. Всё, что было, рассыпалось в прах. Но мы есть друг у друга.
Этот Новый год будет особенным. Я это чувствую.
Глава 2
Анфиса
Теплый влажный воздух Сочи бьет мне в лицо, едва мы со Стешей переступаем порог аэропорта. На термометре за стеклом плюс пять градусов.
С неба сыплется неопределенная субстанция: не дождь, не снег, а что-то среднее, превращающее асфальт в блестящее серое зеркало.
Снежка тут же прилипает носом к холодному стеклу двери.
– Мам, а где же сугробы? – в ее голосе звучит настоящее разочарование. Она представляла себе зимнюю сказку, а получила осень с промокшими ботинками.
– Они ждут нас высоко в горах, родная, – стараюсь говорить убедительно, но в душе костеря погоду. – Вот поднимемся, и там всё будет.
Аэропорт гудит, как растревоженный улей. Люди в ярких пуховиках, дети на чемоданах, запах кофе и вечная суета. Крепче сжимаю руку дочки и веду к стойке трансфера.
Ловлю на себе мужские взгляды: деловые, усталые, оценивающие.
После Григория каждый из них кажется подозрительным. «Никому нельзя верить», – напоминаю себе. И следом, предательски: «А ведь одному ты поверила сразу и полностью…»
Ловлю такси. Машина чистая, водитель мужчина лет пятидесяти с умными, усталыми глазами. Помогает погрузить чемоданы.
– В Красную Поляну? Погода там сейчас получше будет, – говорит, трогаясь с места. Голос спокойный, но без панибратства.
Стеша, устроившись рядом, молча смотрит в окно на промокшие пальмы. Ее вера в Новый год пошатнулась.
Таксист ловит взгляд моей дочери в зеркало заднего вида.
– Девочка, а ты, я вижу, снега ждала? – спрашивает серьезно, без сюсюканья.
Стеша кивает, не отрываясь от окна.
– А он есть. Наверху. Его специально для самых терпеливых и смелых берегут, – говорит таксист. – Ты ведь смелая? Преодолела целое небо.
Стеша немного оживляется и кивает.
– Вот видишь. Значит, и снег тебе достанется. Проверено, – он подмигивает ей в зеркало, и на его лице появляется легкая улыбка.
И в этот момент Снежка вдруг замирает. Я вижу, как ее лицо бледнеет, а глаза становятся огромными от ужаса.
– Мамочка… – выдыхает она, и ее голос дрожит. – Мы… мы забыли Олешку.
У меня в желудке всё обрывается. Олешка – плюшевый олень с потертым носом, подаренный моим отцом на ее первые именины. Без него Стеша не засыпала ни разу в жизни.
– В самолете… Он в кармашке сиденья остался… – она вот-вот расплачется, и это уже не каприз, а настоящая детская паника.
Я и сама на грани истерики. Возвращаться? Звонить в аэропорт? Это же…
– Спокойно, – раздается спокойный голос таксиста. Он не оборачивается, но его властная и деловая интонация заставляет меня замолчать. – Как зовут оленя? Олешка? Хорошо.
Он включает «аварийку», аккуратно прижимается к обочине, достает телефон. Набирает номер.
– Алло, Сарик, это Вахтанг. Слушай, тут у меня пассажиры, девочка маленькая, игрушку в самолете забыла… Да… Рейс из Москвы, только что сел.
– Плюшевый олень. Синий, с колокольчиком, – сообщаю особые приметы, таксист кивает. – Понял. Буду на месте через минут пять. Встретишь у выхода для экипажа? Договорились.
Мужчина кладет трубку и снова смотрит на нас в зеркало. На его лице выражение спокойной уверенности человека, который привык решать проблемы.
– Ваш Олешка совершит небольшую экскурсию по служебным помещениям, а потом мы его заберем. Мой друг работает там. Не переживайте.
Не могу вымолвить ни слова. От неожиданности и этой невероятной доброты незнакомца. В горле встает ком.
– Спасибо… – наконец выдавливаю я.
– Не за что, – пожимает плечами и снова трогается. – У меня внучка такого же возраста. Я понимаю.
Стеша перестает плакать. Она смотрит на водителя, как на волшебника.
Мы едем дальше. За окном мелькают мокрые улицы, и понемногу в сердце, сжатом обидой, начинает теплиться что-то похожее на надежду. Не на чудо. А просто на то, что в мире еще есть люди, которые могут остановиться и помочь.
А через двадцать минут, у выхода для персонала, суровый мужчина в форме действительно протягивает через приоткрытое окно слегка помятого, но целого Олешку. Стеша прижимает его к себе так сильно, будто он вернулся из кругосветного путешествия.
Таксист Вахтанг только кивает, когда я пытаюсь сунуть ему в руки дополнительные деньги.
– Счастливого Нового года, – говорит просто. – И хорошего снега вам там, наверху.
Мы выгружаемся у отеля. Я смотрю вслед удаляющимся огонькам его машины, держа за руку дочь, которая наконец улыбается, крепко обняв оленя.
– Спасибо, – шепчу про себя. Незнакомцу. И этому новому, непредсказуемому дню.
Отель «Горная Корона» встречает нас ослепительным светом, теплом и праздничным гулом. Высокий атриум весь сияет золотыми и белыми огнями, в центре огромная ель, украшенная тысячами шаров и мерцающих гирлянд. Повсюду детский смех, голоса, звук катящихся чемоданных колес. Пахнет хвоей, сладостями и дорогим парфюмом.
Регистрируюсь. Стеша стоит рядом, прижимая к груди спасенного Олешку, и молча, большими глазами, наблюдает за этим ярким миром. И вдруг я ловлю ее взгляд. Она смотрит не на елку, не на аниматора в костюме Снегурочки. Она смотрит в сторону большого дивана у камина.
Там семья. Мальчик и девочка, лет пяти-шести, как Стеша, в одинаковых вязаных свитерах с оленями. Они спорят, тыча пальцами в планшет.
Их отец, высокий мужчина в дорогом, но каком-то очень уютном свитере, наклоняется к ним, что-то объясняет, и его лицо озаряется спокойной, снисходительной улыбкой. Мать поправляет девочке косичку. Идиллия. Картинка из рекламы «идеального семейного Нового года».
И я вижу, как в глазах моей дочери появляется тихая, неподдельная грусть. Не зависть даже. А какое-то глубокое понимание того, чего у нее нет.
Стеша просто смотрит на этого отца, который легко подхватывает дочку на руки, чтобы она лучше рассмотрела гирлянды наверху. У моей девочки никогда не было этого. Ни укачиваний на сильных руках, ни бросания вверх к потолку со смехом, ни этого особенного, только папиного, чувства защищенности.
Да, мой папа заботился о нас, но он дедушка. А девочке не хватает отца.
Я виновата перед ней? Своим решением, обидой и гордостью лишила ее этого. Даже Гриша… он никогда не смотрел на нее так, с такой естественной, отеческой нежностью.
Отворачиваюсь, чтобы скрыть навернувшиеся слезы, и делаю шаг к лифту.
– Стеша, пошли, милая, найдем наш номер…
И в этот момент, сквозь общий гул, как раскат грома в ясный день, звуит голос. Мужской, низкий, с той самой, неповторимой бархатной хрипотцой, которую невозможно спутать ни с чем.
Голос, который я слышала тысячи раз в своих снах и кошмарах. Он звучит резко, почти сердито, где-то сбоку, у стойки администратора:
– ОЛЕГ! Немедленно иди ко мне!
Время останавливается. Звон в ушах заглушает все остальные звуки. Кровь стынет, а потом приливает к лицу жаркой волной.
Я знаю этот голос. Я узнала бы его из миллиона…
Глава 3
Анфиса
– Боже, я окончательно спятила, – думаю, прижимая пальцы к вискам. Сердце все еще бешено колотится. – Уже голоса слышу.
Я стою и таращусь на толпу у стойки, выискивая в ней хоть что-то знакомое. Но вижу только суетливых незнакомцев: папу с двойняшками, молодую парочку в одинаковых свитерах, пожилую женщину с собачкой в сумке. Никакого Игоря. Конечно! Совпадение, нервный срыв, фантазия. Надо взять себя в руки.
– Мам, ты кого ищешь? Там кто-то есть? – Стеша тянет меня за подол пальто, ее голос возвращает меня в реальность.
– Никого, солнышко, просто показалось, – говорю, натягивая улыбку. – Голоса иногда путаются в таком шуме. Всё в порядке. Поехали наверх, нас ждет сюрприз.
Лифт плавно поднимается на самый верхний этаж. Когда я открываю ключом-картой дверь в номер 701, и свет автоматически заливает пространство, мы с дочкой замираем от восторга.
Стеша выскальзывает у меня из-под руки и издает тихий восхищенный вздох.
– Боженька… мама, мы здесь будем жить?! Правда-правда?!
Наш люкс – это целая вселенная. Мы стоим в просторной гостиной с высокими потолками и панорамным окном во всю стену, за которым, словно на гигантском экране, темнеют величественные силуэты гор, усыпанные сверкающими огоньками трасс.
Прямо сейчас в небе над ними загорается первая вечерняя звезда. В центре комнаты огромный диван-трансформер, покрытый мягкими пледами, а напротив – камин (электрический, но как убедительно потрескивают «поленья»!). У стены стол с приветственной корзиной: фрукты, шоколад, игрушечный медвежонок в шапочке с помпоном.
– Это наша гостиная, – объявляю, проводя экскурсию. – А вот здесь, смотри, волшебная лестница!
Винтовая лесенка из темного дерева ведет на второй уровень: в открытую спальную галерею, где стоит шикарная кровать под балдахином из светлого тюля.
– Там будет твоя крепость, – шепчу Стеше на ушко.
– А внизу твоя! – она бежит исследовать дальше.
За скрытой дверью-купе оказывается ванная комната размером с нашу старую кухню. Здесь и джакузи на двоих, и отдельная душевая кабина с тропическим душем, и две раковины. На полочках куча маленьких флакончиков с гелями, шампунями и бомбочками для ванны.
– Мы будем как русалки! – заключает Стеша, осторожно трогая пузырящуюся розовую бомбу.
Но ее внимание приковано к окну. Она прижимается лбом к холодному стеклу.
– Мама… Смотри. Там же целая гора снега. Настоящая. Можно пойти?! Прямо сейчас, пока не стемнело совсем?! Пожалуйста!
Переодевание напоминает цирковое представление. Я пытаюсь застегнуть на Стеше термобелье и теплый комбинезон, а она, стоя на одной ноге, декламирует стихотворение про снежинку и кружится, пытаясь поймать невидимые снежинки.
В итоге комбинезон оказывается застегнут криво, наизнанку торчит ярлык, одна нога уже заправлена в сапог, а вторая все еще болтается в носке. Я сама, пытаясь побыстрее, надеваю свитер задом наперед, и мы еще пять минут давимся смехом, разглядывая в зеркале мою перевернутую оленью аппликацию на спине.
В результате выходим, похожие на двух неуклюжих, но очень счастливых пингвинов.
Вечерняя поляна у отеля, подсвеченная фонарями – это чистый восторг. Воздух колкий, морозный, пахнет хвоей и детством. Снег хрустит под ногами. Мы бегаем, играем в догонялки, оставляя следы-лабиринты, и падаем в пушистый снег, взметая искрящиеся облака. Щеки горят, дыхание сбивается от смеха.
– Давай слепим семью! – предлагает Стеша.
Мы лепим трех снеговиков. Сначала маленького «снеговичонка». Это легко и весело. Потом «маму». Я стараюсь придать ей изящные формы, вставляю веточки-реснички. А потом беремся за «папу». Катаем большой тяжелый ком. Стеша помогает изо всех сил, кряхтя и упираясь.
– Осторожно, доченька, сейчас он у нас убежит! – шучу я.
Когда снежный папа стоит рядом с мамой и малышом, Стеша вдруг замолкает. Она смотрит на нашу ледяную семью, а потом так тихо, что я едва слышу, говорит:
– А я могу у боженьки попросить папу? Чтобы он был с нами. Живой, настоящий. Тогда бы маме не пришлось так грустить и работать все время. А я бы всем в садике рассказывала, какой у меня папа самый сильный. Что он может носить меня на плечах до самого неба. И что он меня никогда не бросит…
У меня перехватывает дыхание. Словно ее тихие слова слепили снежок и запустили мне прямо в сердце. Опускаюсь перед малышкой на колени, не в силах сдержать слез, которые тут же замерзают на ресницах.
– Милая моя… – только и могу прошептать, прижимая Стешу к себе. Она обнимает меня, и мы сидим так, две одинокие девочки в огромном сверкающем мире.
В этот момент, когда я почти поверила, что могу быть счастлива в этой маленькой снежной скорлупе, в нашу идиллию с глухим болезненным шлепком врезается крепко слепленный, совсем не детский снежок.
Он прилетает Стеше прямо по руке, которой она обнимала меня. От неожиданности и боли дочка не падает, а резко вскрикивает и садится в снег, хватаясь за кисть.
Сначала я не понимаю. Потом вижу ее испуганное, сморщившееся от боли лицо, и во мне вспыхивает безумная животная ярость.
– Эй! Вы что, с ума сошли?! – громыхаю. Вскакиваю, заслоняя собой дочку. – Тут ребенок! Глаза откройте!
Из-за сугроба, как чертенок из табакерки, появляется мальчик лет шести-семи в ярко-красной, как сигнальный флажок, куртке. Лицо разгоряченное, озорное, но в огромных глазах проявляется испуг.
– Ой! Извините, пожалуйста! Я не хотел! Я целился в тот фонарь! – он тычет пальцем куда-то в сторону.
Я уже открываю рот, чтобы попросить его позвать родителей, но за мальчиком появляется его отец. Высокий мужчина в дорогой практичной темно-синей горнолыжке, в руках он несет детские санки.
– Олег, я же говорил, не бросай в сторону людей… – начинает он спокойным усталым голосом, затем поднимает на нас глаза.
И наши взгляды встречаются.
Шум горнолыжного курорта, смех, музыка из ресторана, гул подъемника мгновенно превращаются в белый шум, будто кто-то выдернул вилку из розетки.
Я узнаю его сразу. Несмотря на годы, которые добавили ему несколько морщин у глаз, посеребрили едва заметной проседью виски, изменили что-то в выражении лица на более замкнутое, строгое… Но это те же самые глаза. Те же самые губы. То, как он чуть приподнимает бровь в момент удивления.
Это Игорь. Игорь Чернов. Мой первый мужчина. Отец Стефании. Он здесь. Словно небеса услышали молитву моей малышки.
Игорь стоит в пяти метрах от меня, живой и реальный. Выражение его лица меняется со слегка раздраженного на абсолютное потрясение.
Острый и цепкий взгляд скользит с моего побледневшего лица на сидящую в снегу Стешу, которая всхлипывает, потирая руку, и снова возвращается ко мне.
В его глазах мелькает целая буря: недоверие, шок и что-то еще, чего я не могу и боюсь прочитать.
Весь теплый, светлый мир, который мы со Стешей только что построили, рушится со звоном разбитого стекла.
– Анфиса?
Глава 4
Игорь
Голос сына доносится до меня сквозь привычный внутренний туман.
«Пап, смотри!». Олег тянет меня за рукав, но я уже не слышу его. Весь мир сузился до одной точки.
До неё. Стоящей под рыжим светом фонаря.
Анфиса. Не призрак, не наваждение. Она реальна. В яркой синей куртке, с растрепанными рыжими волосами, выбивающимися из-под шапки. Те самые огненные локоны, в которые я так любил зарываться пальцами.
Шесть лет. Шесть лет я не видел её, не слышал. Упорно, каждый день вычеркивал из жизни женщину, которая клеймом впечаталась в мое сердце.
Внутри всё рушится, и эмоции берут верх над разумом: бешеная, давно запрятанная ярость («Как ты посмела исчезнуть?»), острая до тошноты боль от той пустоты, что она после себя оставила, и дикое, нелепое изумление. Сердце колотится так, будто я только что поднялся на эту гору бегом.
Мой взгляд против воли скользит вниз. К девочке, которая сидит в снегу, потирая руку, и смотрит на меня большими, влажными от обиды глазами. Ребенок. У неё есть ребенок. Конечно! Жизнь-то не остановилась.
Это моя встала на паузу, но её шла своим чередом. Девочка… лет пяти? Шести? Что-то щемит внутри, что-то неуловимое и тревожное, но я глушу это. Не сейчас. Не может быть. В ту ночь я был осторожен.
Шесть лет назад. Утро…
Солнечный луч на ее щеке, усыпанной веснушками. Анфиска спит, уткнувшись носом мне в плечо, а ее огненные шелковистые волосы разметались по подушке.
Я не сплю уже два часа. Просто смотрю. И чувствую такое головокружительное и всепоглощающее счастье, что страшно. Это не просто интрижка.
Ничего подобного со мной еще не было.
Вчера вечером мы спорили о кинематографе. Анфиса жестикулировала вилкой. Смотрела на меня, звонко смеялась, и в ее голубых глазах тонул весь смысл моей карьерной гонки, все эти бессмысленные победы.
– Всё, – думал я, пропуская сквозь пальцы прядь огненных волос. – Вот она. Случайность, которая перевернула всё. Больше никаких «проектов», никаких «мимолетностей». Это навсегда.
Неделю спустя…
Телефон гудит сообщением. Я на совещании, отвлекаюсь на секунду. На экране высвечивается «Мое Солнце».
Все кончено, Игорь. Больше не пиши мне.
Холод. Абсолютная ледяная пустота. Перезваниваю. «Абонент недоступен». Мчусь в ее отдел.
– Измайлова уволилась сегодня одним днем.
Она исчезла без следа. Как будто и не было. Как будто этот луч солнца на веснушках, звонкий смех и влюбленные синие глаза – всего лишь жестокий сон.
Почему? Что я сделал? Был слишком настойчив? Напугал? Нет, это не так. Мы… всё было идеально.
Значит, игра? Значит, так надо было – добиться, зацепить, а потом выбросить, как использованную салфетку?
Гнев во мне был таким сильным и жгучим, что хотелось бить стены. Потом пришла горечь. Пустота.
Мама тогда сказала, вздыхая: «Очнись, Игорь. Легкомысленная девчонка. Таких много. Она тебе не пара, найди женщину своего круга».
Я поверил, потому что так было проще всего. Заглушил боль работой и чередой пустых, ни к чему не обязывающих связей.
Они были как аспирин: на время притупляли симптомы, но не лечили болезнь.
У меня уже был сын Олег, рожденный в браке, который распался еще до того, как я встретил Анфису. С бывшей женой Леной мы сохраняли холодновато-вежливые отношения ради ребенка.
А через три года после того, как Анфиса испарилась из моей жизни, Лена заболела. Рак забрал её стремительно и безжалостно. Я остался один с пятилетним мальчишкой на руках.
Я окунулся в отцовство с головой. Олег стал моим смыслом, единственным светом в тусклой реальности.
Все мои силы уходили на то, чтобы он не чувствовал потерю, чтобы его детство было счастливым. Я научился готовить кашу, завязывать шнурки, читать сказки разными голосами.
Но даже в самые тихие вечера, укладывая сына спать, я иногда ловил себя на том, что смотрю в темноту за окном и вспоминаю усыпанное веснушками лицо в обрамлении огненных волос.
Потому что тогда, шесть лет назад, умерло не прошлое. Умерло будущее. То единственное настоящее будущее, которого я хотел всем сердцем. И никакие повседневные заботы не могли заполнить ту пустоту, что Анфиса после себя оставила. Моё погасшее рыжее солнце.
Настоящее время…
Судорожно делаю глоток ледяного воздуха. Возвращаюсь в реальность.
Передо мной не призрак, а живая, повзрослевшая Анфиса. В ее глазах читаю тот же шок, ту же панику, что бушуют во мне. И еще… злость? Да, злость. Как будто это я ей что-то должен. Как будто это я виноват.
Олег теребит мою куртку: «Пап, прости! Я не хотел, честно!».
Я кладу ему руку на плечо, не отводя взгляда от своей бывшей женщины. Говорю хрипло, но ровно.
– Анфиса? – Только имя. В нем все шесть лет молчания.
Она не отвечает. Девушка будто каменеет, лишь плотнее прижимая к себе девочку, которая теперь смотрит на меня с открытым любопытством, забыв про ушиб. Яркая, рыжая. Прямо как ее мама.
– Давно не виделись, – продолжаю, пытаясь скрыть горькую иронию, но не выходит. – Шесть лет, если не ошибаюсь. Прекрасно выглядишь.
Мой взгляд против воли скользит к девочке. Щемящее чувство усиливается. Что-то не так. Сердце колотится очень быстро при одном взгляде на малышку.
– Поздравляю. Семейная идиллия, – не могу сдержать яд в голосе. – Быстро ты, однако. Не теряла времени после того, как… исчезла.
Анфиса бледнеет еще больше, а потом ее щеки заливает гневный румянец. Она делает шаг вперед.
– Что? – ее голос дрожит от еле сдерживаемых эмоций. – А ты разве не знаешь, как это бывает? «Карьеристам не нужны серьезные отношения. Интрижки на каждом проекте – это их максимум». Разве не твоя философия?
– Это ты мне сейчас приписываешь свои же поступки? – срывается с губ. – Ты исчезла! Оставила то сообщение и испарилась! А теперь стоишь здесь и читаешь лекции о моей «философии»?
– О, не притворяйся невинным ягненком! – шипит Анфиса, и, кажется, ее рыжие волосы вот-вот воспламенятся. – Не ты ли устал? Просил сообщить мне во избежание неловкости? Помнишь? Или для тебя это было настолько рядовым событием, что даже не отложилось в памяти?
Внутри всё сжимается в ледяной ком. Эти слова… «Мягко предупредить». «Неловкость». Что это за бред? Кого я просил сообщить? Ложь!
Сейчас передо мной стоит живое доказательство предательства, с ребенком от другого мужчины, и еще пытается вывернуть всё наизнанку!
– Я не знаю, о чем ты говоришь, – хриплю. Не понимаю, откуда у нее эти формулировки. Но я также не понимаю, почему она тогда сбежала. И этот тупик злит меня еще больше. – Ты строишь из себя жертву, придумываешь какие-то объяснения… У меня было только одно смс. Больше ничего. И оно объяснило всё.
Мы стоим, словно два ледяных изваяния.
И оба даже не догадываемся, что трещина проходит не между нами, а где-то совсем в другом месте…
