Текст книги "Бывшие. Миллиардер под елкой (СИ)"

Автор книги: Марина Серова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 8 страниц)

Глава 20

Анфиса

Слова «она твоя» срываются с моих губ и повисают в ледяном воздухе приемной. Они не рушатся, не взрываются. Они просто замирают, теряясь в абсолютной тишине, в которой Чернов пялится на меня.

Я жду чего угодно: взрыва, вопросов, обвинений. Но не этого.

Он отступает на шаг, будто я его ударила. Спиной упирается в холодный кафель стены. Его лицо становится непроницаемым, пустым. Только в серой бездне глаз бушует молчаливая буря. Бывший смотрит сквозь меня, в какую-то свою реальность.

– Ты… молчала все это время?

Его голос звучит хрипло, отчужденно, будто доносится из-под толстого слоя льда. Это даже не вопрос. Стон.

Во мне всё сжимается в один тугой болезненный ком. Я пытаюсь пробить эту стену.

– Игорь, ты слышишь? Твоя мать пришла ко мне. Сказала, что я для тебя просто интрижка, «приятное отвлечение». Что у тебя есть семья, сын, женщина твоего круга… Она дала мне денег, чтобы я исчезла. Я не знала, что беременна! Узнала позже, когда уже всё было решено!

Мои слова, такие важные, такие выстраданные, ударяются о его каменное лицо и рассыпаются в прах. Он не слышит. Чернов отказывается слышать.

В его молчании копится не ярость, а что-то худшее. Полное отрицание нашей общей правды. Моя собственная готовность кричать, обвинять, излить годы боли угасает, столкнувшись с этой ледяной пустотой.

Становится просто страшно и безнадежно. Тишина между нами густеет, превращаясь в тягучее ядовитое варево из невысказанного.

Мы ссоримся. Черт, этого я и боялась больше всего! Не молчания, а вот этой слепой разрушительной ярости.

Но это не ссора. Это – агония. Игорь захлебнулся в собственной боли. И теперь, как утопающий, инстинктивно тянется за тем, кто ближе, чтобы выжить, чтобы найти точку опоры для своего падения. Чтобы оправдать эти шесть лет, которые он прожил без нас. Чтобы его пустота обрела смысл и имя.

Он готов потянуть меня за собой на дно, лишь бы не оставаться там в одиночестве. Эта мысль леденит душу сильнее любого молчания.

Скрип двери заставляет нас обоих вздрогнуть. В проеме стоит Олег. Бледный, серьезный не по годам. Его огромные глаза, так похожие на отцовские в минуты сосредоточенности, перебегают с моего заплаканного лица на Игоря, застывшего у стены.

Весь мой внутренний шторм мгновенно стихает, сменяясь до тошноты ясным страхом. Что он видел? Что слышал?

– Пап… – его голосок звучит тихо, но четко. – Значит… Стеша – моя сестренка?

В этом вопросе нет детского испуга. Есть робкая, едва зародившаяся надежда. Игорь молчит, сжав кулаки, его взгляд прикован к сыну.

Этот простой вопрос становится спасательным кругом. Я быстро вытираю ладонью щеки, подхожу к мальчику и опускаюсь на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне.

– Да, Олежа, – говорю нежно, отвечая на его серьезный взгляд. Голос мой дрожит, но я беру себя в руки. – Она твоя сестрёнка. Это будет наша с тобой большая-большая тайна, хорошо? Пока что. Я сама всё ей расскажу. Когда будет время. Обещаю.

Я заключаю с ним недетский договор, и мальчик это чувствует. Его взгляд становится еще взрослее. Олег кивает.

– Хорошо. Я никому не скажу.

Игорь смотрит на меня, и в его взгляде уже нет льда. Там бездонная всепоглощающая усталость и немой вопрос: И что теперь?

Дверь в кабинет открывается. Врач выводит мою девочку, которая припадает на одну ногу. Личико Стеши перекошено от обиды и еле сдерживаемых слез.

– Растяжение связок, – мягко говорит врач. – Активность придется ограничить, танцы на льду отменяются.

– Я ничего не успела! – вырывается у Стеши сдавленный плач. – И салют пропустила!

Бросаюсь к ней, обнимаю, прижимаю к себе, глажу по спинке. Игорь делает резкий порывистый шаг вперед.

Его рука поднимается, пальцы сжимаются…, но Чернов замирает в двух шагах, будто натыкаясь на невидимый барьер.

Он смотрит на Стешу, на её рыжие волосы, прилипшие к мокрой от слез щеке, и в его глазах мелькает что-то дикое, беспомощное и бесконечно нежное.

За это умение остановиться, не обрушив на неё всю тяжесть своего потрясения, я мысленно, от всего сердца говорю ему спасибо.

– Всё, родная, всё уже позади, – шепчу, легко подхватывая Стешу на руки. Она обвивает меня, прячет заплаканное личико. Поворачиваюсь к Игорю. Надо заканчивать этот кошмар. Хотя бы на сегодня.

– Нам нужно поспать. Выспаться, – говорю, и это звучит не как просьба. Я требую. Требую времени, чтобы восстановить свои границы. – Поговорим… завтра. С ясной головой.

Бывший встречает мой взгляд. Кивает. Один раз. Коротко.

– Завтра, – хрипло отвечает, и это слово звучит как договор.

Несу свою девочку в номер. Там укладываю Стешу в огромную кровать, укутываю одеялом.

– Мамуль… – её голосок сонный, но полный тоски. – А дядя Игорь завтра придет? Мы же на снегоходе…

Сердце сжимается. Она так к нему тянется!

– Спи, солнышко. Утром всё будет ясно, – обещаю я, целую её в лоб. Утром. Я всё тебе расскажу. Как бы страшно ни было.

Малышка засыпает, сжимая в руке подаренную Олегом наклейку с драконом. Я сижу рядом, не в силах пошевелиться. Годы лжи подошли к концу. Завтра начнется что-то новое. Страшное. Но настоящее.

Подхожу к панорамному окну. Праздник внизу закончился. Только одинокие огни горят в спящей долине. Игорь, наверное, уже в номере с Олегом. Или нет? Мне невыносимо одиноко. Где-то в глубине сознания даже промелькивает мысль плюнуть на все и пойти туда…

Я набираю номер.

– Пап…

И выкладываю всё. От нашей встречи с бывшим до падения Стефании. Он слушает, не перебивая.

– Правда, Анфиска, – говорит папа наконец, и его мудрый ласковый голос успокаивает. – Это как горькое лекарство. Жжёт, противно, кажется, что убивает. Но только оно и лечит по-настоящему. Держись, дочка. Скажи всё. И ей. И ему.

Мы поздравляем друг друга с Новым годом. Я кладу трубку. В тишине люкса моя решимость крепнет.

Я засыпаю, кажется, уже под утро, сидя в кресле. В голове стоит тягучий тревожный гул. И сквозь него пробивается звук. Негромкий, но настойчивый.

Тук-тук-тук.

Сердце ёкает и замирает…

Глава 21

Анфиса

Тук-тук-тук.

Сердце ёкает и замирает. Ноги, словно ватные, несут меня к двери. В голове проносится: «Игорь». Но когда я открываю, вижу на пороге Олега.

В одной руке он сжимает пластиковую ключ-карту, в другой – яркую коробку в виде звезды, перевязанную серебряной лентой. Его лицо бледное, глаза огромные, полные страха и какой-то недетской решимости.

Мальчик выглядит таким маленьким и потерянным в полумраке коридора, что у меня внутри резко и болезненно щемит. Острая и неожиданная волна нежности накрывает с головой. Это сын Игоря. И… брат моей Стеши.

– Заходи, Олежа, – тихо говорю, отступая и пропуская его внутрь.

Он неслышно ступает на ковер, робко оглядываясь. Его взгляд задерживается на спящей Стеше, и лицо мальчика смягчается.

– Я… ей подарок принес, – шепчет. – Наверху после салюта раздавали… Я взял для неё. Чтобы не было так обидно.

Он протягивает мне коробку. Я беру ее. Блестящая бумага, холодная на ощупь.

– Спасибо, – выдавливаю из себя. – Она будет рада.

Олег кивает, но не уходит. Он смотрит на меня, а потом на ключ-карту в своей руке. Мальчик делает глубокий вдох, будто собирается прыгнуть в ледяную воду.

– А… я могу тут посидеть? Со Стешей? А вам лучше к папе сходить. Он… очень расстроен. Сам не свой. Вот… – Олег почти бросает мне карту от своего номера. – Поговорите с ним, пожалуйста! А я посторожу.

Щемящее чувство в груди усиливается. Этот ребенок инстинктивно пытается «починить» своего отца, склеить то, что разбилось. Он отдает мне ключ… пропуск в крепость Игоря.

Я смотрю в его умные испуганные глаза и киваю.

– Хорошо. Посиди с ней. Если проснется, скажи, что я скоро.

Олег тут же устремляется к креслу у кровати Стеши и садится на его край, принимая позу бдительного часового. Натягиваю кардиган, сжимаю в ладони холодный ключ и выхожу в коридор.

Внутри номера Чернова темно, только из-под двери ванной бьет узкая полоса света и доносится глухой шум душа. Сердце начинает колотиться с новой силой.

Стою в прихожей, не решаясь сделать шаг, чувствуя себя чужой на этой территории. Воздух пахнет его парфюмом, давно забытым и мгновенно узнаваемым.

Шум воды затихает. Дверь ванной открывается, и в проеме, окутанный паром, появляется Игорь.

На нем только полотенце, обернутое вокруг бедер. Вода струится по его широким плечам, по рельефу грудных мышц, по животу с четким прессом, который стал еще выразительней за эти годы. Он небрежно встряхивает волосами.

Замираю, и все мое тело предательски реагирует на эту картину. Дыхание перехватывает, по спине бегут мурашки, а внизу живота зажигается забытое, стыдное тепло. Чернов безумно красив. Стал сильнее, грубее, мужественнее.

Он поднимает голову и замирает. Его серые глаза полны вселенской беспросветной тоски. Мы молча смотрим друг на друга, и тишина становится осязаемой.

– Олег… – наконец начинаю я. – Дал мне ключ. Сам пошел к Стеше отнести подарок. Говорит… что ты расстроен.

Игорь медленно выдыхает, проводит ладонью по волосам.

– Да. Прости за вчерашнее. Не надо было всего этого говорить, – он делает неловкий жест рукой в сторону комнаты. – Зайдешь? Я сейчас оденусь. Хочешь кофе? Я закажу.

– Хочу бежать, – кричит во мне инстинкт. Но я вспоминаю взгляд Олега и спящее лицо дочери.

– Кофе было бы здорово, – тихо говорю, переступая порог гостиной.

Пока Игорь одевается в спальне, я сажусь на край дивана перед низким столиком. Пальцами нервно тереблю подол кардигана. Игорь возвращается в темных тренировочных штанах и простой футболке, которая обтягивает торс, не оставляя места для воображения. Бывший звонит на ресепшен, заказывает два кофе. Повисает неловкое молчание.

– Как она? – спрашивает первым, опускаясь в кресло напротив.

– Спит. Расстроена, конечно. Мечтала о салюте, о снегоходах…

– Куплю ей снегоход, – резко говорит Игорь. – Свой. И салют устрою. Когда захочет. Хоть каждый день.

В его голосе звучит отчаянная, почти истеричная готовность завалить ее всем, что он недодал за шесть лет. Мне хочется сказать, что ей нужен не снегоход, а он сам, но я молчу.

Приносят кофе. Мы пьем молча, избегая взглядов. Чашки звенят о блюдца в тишине.

– Анфиса… – Игорь ставит свою чашку. Он смотрит на меня, и в его глазах читается мучительная нерешительность. – Мать… Она правда пришла к тебе тогда? Предложила денег? Сказала, что ты для меня… интрижка?

Закрываю глаза на секунду.

– Да. Все так и было. «Легкомысленная девчонка». «Приятное отвлечение». Конверт с деньгами на столе. Просьба исчезнуть, чтобы «избежать неловкости».

Игорь вскакивает и начинает метаться по комнате, как раненый зверь. Его движения резкие, порывистые. Бывший сжимает кулаки.

– Боже… Боже правый! – его голос хриплый от ярости. – Я ей верил! Когда ты пропала, она сказала… она сказала, что так и знала, что ты «не пара», что ты сбежала, потому что испугалась серьезных отношений! А я, как дурак, поверил! Позволил ей украсть у меня тебя! Вас…

Он бьет кулаком по стене, и я вздрагиваю. Во мне борются противоречивые чувства: жалость, усталость, своя собственная невысказанная боль.

Я могла бы встать, попытаться его успокоить. Но сил нет. Просто сижу и смотрю, как этот сильный, всегда контролирующий себя мужчина рассыпается на части.

И ловлю себя на крамольной мысли: я любуюсь им. Напряженными мышцами спины, играющими под тонкой тканью, силой, которую он с трудом сдерживает. И вид этой мощи, обращенной сейчас внутрь, против самого себя, завораживает и пугает.

И вдруг сквозь усталость до меня доходит простая, ошеломляющая истина. Мы не враги. Мы оба – жертвы. Пешки в чьей-то жестокой расчетливой игре.

Его мать выбросила меня как мусор, но и его она обокрала, лишив самого ценного, подменив правду удобной для нее ложью. Шесть лет мы страдали по разные стороны одной стены, которую возвела она.

Выдохнув, Игорь с трудом берет себя в руки. Он возвращается к креслу и тяжело опускается в него, закрывая лицо руками.

– Прости. Опять. За это, – шепчет Чернов. – Я пойму, если ты больше не захочешь меня видеть. Я отравлен этой ложью, этой пустотой. Но… – Игорь отнимает руки от лица, и в его глазах вспыхивает отчаянная мольба. – Только не отнимай Стешу. Пожалуйста, Анфиса! Умоляю! Дай шанс… быть ей отцом.

Во мне что-то обрывается. Я ставлю чашку.

– Это не мне решать, Игорь.

– Что?

– Выбор за Стефанией. Я все расскажу ей. Всю правду. И про твою мать, и про мою глупость. А потом… – делаю паузу, собираясь с духом. – Потом она сама решит, хочет ли она тебя знать. Общаться. Я не буду ее заставлять. И не буду мешать.

Он смотрит на меня, и в его взгляде медленно проступает понимание, а за ним – страх. Страх быть отвергнутым собственной дочерью.

– Ты права, – хрипит он. – Это справедливо. Ужасно…, но справедливо.

В его словах – признание ее права на гнев. И в этой капитуляции рождается что-то новое. Не мир, нет. Перемирие. Основанное не на прощении, которого еще нет, а на признании общего врага – лжи, что разлучила нас, и общей миссии – сказать правду нашей дочери…

Глава 22

Анфиса

Детский смех затихает, когда я переступаю порог нашего номера. Олег устроился на краю кровати, а Стеша, приподнявшись на подушках, смотрит на него, широко распахнув глаза.

Они уже создали свой маленький общий мир, пока я отсутствовала. И мир этот кажется таким хрупким и правильным. Ни я, ни Игорь не имеем права его ломать!

Олег первым отрывает взгляд от Стеши. Его темные, умные, полные тревоги глаза вопросительно впиваются в меня.

– Все нормально, – говорю я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. – Мы поговорили. Договорились… о перемирии.

Вижу, как напряжение спадает с его детских плеч. Олег сползает с кровати, подходит ко мне и неожиданно крепко обнимает меня за талию, прижимаясь щекой к моему кардигану. Его волосы пахнут детским шампунем.

– Спасибо, – шепчет мальчик, и его голосок дрожит. А потом, уткнувшись мне в живот, быстро и смущенно выдыхает: – Ты… ты как настоящая мама. Добрая. Я бы хотел…

Он не договаривает, резко отпускает меня, краснеет до корней волос и, бормоча что-то невнятное про сон и «устал» пулей вылетает в коридор.

Дверь тихо захлопывается. В комнате повисает его невысказанное желание. Теплое, щемящее и невероятно грустное.

Я делаю глубокий вдох и поворачиваюсь к дочери. Теперь самое главное.

Сажусь на край ее кровати, беру горячую ладошку в свои холодные руки. Рядом на тумбочке наш хрустальный шар. Идеальный запечатанный маленький мир. И сейчас он пойдет трещинами…

– Стефания, у меня к тебе очень важный и серьезный разговор. О дяде Игоре.

Дочка замирает. Ее синие глаза, такие доверчивые, становятся еще больше. Я начинаю. Спокойно, без прикрас, как будто снимаю с души старые нагноившиеся болячки.

Рассказываю о том Игоре, которого любила. Не скрываю своей наивности, ужаса и неопытности. А потом говорю о его матери. О стерильном кабинете, холодном взгляде и еще более ледяных словах. О конверте.

О своей уверенности, что это его воля. О паническом бегстве. И о том, как две полоски на тесте превратили этот побег в пожизненное заключение в собственных страхах и гордыне.

– Я украла у тебя отца, – заканчиваю, и голос предательски срывается. – Не нарочно. От глупости и трусости. Шесть лет ты росла без него, потому что я поверила лжи и не дала ему шанса… не дала нам шанса.

Стеша слушает, не дыша. Ее лицо постепенно каменеет. Когда я замолкаю, в комнате стоит оглушительная тишина.

И вдруг моя малышка взрывается.

– Не хочу я такого папу! – выкрикивает Стеша, и в ее огромных глазах чистый, обжигающий гнев. Маленькое личико искажается от обиды. – Он тебя обидел! Он позволил! Он… – Она задыхается, ищет слова, и я вижу, как за вспышкой ярости приходит что-то более страшное. Холодное осознание. Ее голос становится тихим и леденящим. – Значит, он все-таки нас бросил. Даже не попытался узнать. Даже не спросил. Не искал тебя! Я не хочу такого папу!

Она отворачивается к стене, сжимая в руках плюшевого Олешку так, что, кажется, игрушка вот-вот разойдется по швам. Моя малышка гордая.

Сердце разрывается. Но я знаю, что сейчас на кону не только ее отношение к Игорю, но и то, каким человеком вырастет моя девочка. Я мягко, но настойчиво кладу руку на ее плечико, разворачиваю Стешу к себе.

– Стефания, послушай меня внимательно. Папа не бросал. Ему сказали, что я ушла к другому, что я легкомысленная и ему не пара. Его обманула собственная мать. Она совершила чудовищный, подлый поступок, потому что решила, что я не достойна ее сына. Я зла на нее. Очень. Но…

Делаю паузу, ловлю ее взгляд.

– Но я не хочу, чтобы ты ненавидела ее. Потому что ненависть – это яд, который отравляет того, кто его в себе носит. Эта женщина – часть твоей истории. Твоя бабушка. Мы можем осуждать ее поступок, можем гневаться, но мы не должны дать этой черноте поселиться в твоей душе. Я защищаю не ее, Стеша. Я пытаюсь защитить твое сердце.

Понимаю, что говорю это не только ради нее. Это моя натура… даже сквозь боль искать мотивы, пытаться понять, а не просто осудить. Возможно, именно это теперь и нужно.

Стеша смотрит на меня, и в ее глазах бушует буря: обида, недоумение, жажда справедливости и… доверие ко мне. Детское непоколебимое доверие, которое сильнее любой обиды.

– Я не знаю, что думать, – признается моя малышка наконец, и это честнее любой бравады. – И что… нам теперь делать?

– Папа хочет встретиться. Просто поговорить. Он очень переживает и… боится. Я предлагаю позавтракать вместе. Всем вчетвером. На нейтральной территории. Без обещаний. Просто… посмотреть друг на друга. Что ты скажешь?

Стеша отводит взгляд. Пальчиками нервно теребит край одеяла, потом находит взглядом лежащую на тумбочке наклейку с голографическим драконом, подаренную Олегом. Она проводит по ней подушечкой пальца, разглядывая переливы. Проходит целая вечность. Мое сердце замирает.

Потом дочка кивает. Один короткий, почти невидимый кивок. И пытаясь скрыть проблеск любопытства, которое тянет ее ко всему новому, к Олегу и к разгадке этой огромной тайны по имени «папа» она прячет лицо в подушку. Но я успеваю заметить, как дрогнули уголки ее губ в улыбке.

Согласие. Пусть вымученное, пугающее, недоверчивое. Но согласие. Это пока всего лишь хрупкая тоненькая дощечка, перекинутая через пропасть в шесть лет. Но чтобы начать строить мост, нужна первая доска. Вот она.

Выхожу, тихо закрыв за собой дверь, давая Стеше время переварить услышанное. В коридоре царит предрассветная тишина, нарушаемая лишь гудением лифтов. Мне нужно найти Игоря, договориться о завтраке, пока решимость не покинула меня. Делаю шаг в сторону его номера.

И вдруг резко останавливаюсь, едва не столкнувшись нос к носу с высокой фигурой, вышедшей из тени у лифтов.

Артём.

В темной дорогой толстовке, в руке бумажный стаканчик с дымящимся кофе. Кажется, он только что вернулся из лобби. Его умные оценивающие глаза скользят по моему лицу, по мокрым ресницам, которые я не успела вытереть, по кардигану, накинутому наспех.

– Анфиса, – произносит мягко, и в его голосе нет обычной легкой иронии, только внимание. – Всё в порядке? Вы выглядите… будто только что прошли сквозь бурю.

Я замираю, чувствуя, как жар стыда и растерянности разливается по щекам. Сейчас я меньше всего готова к этой встрече… к этому взгляду, полному спокойного участия, которое кажется таким простым и безопасным на фоне того хаоса, что бушует у меня внутри и за соседней дверью.

Глава 23

Игорь

Дверь тихо закрывается за Анфисой. В номере воцаряется давящая тишина, нарушаемая лишь гулом вентиляции. Я стою, прислонившись к стене, и чувствую, как мир под ногами все еще шатается.

Она твоя.

Эти два слова жгут изнутри, как расплавленный металл, заливая пустоту шести лет болью, горечью и… дикой ослепляющей надеждой. У меня есть дочь! Яркий рыжий огонек с огромными синими глазами!

– Пап?

Голос Олега вырывает меня из оцепенения. Сын стоит посреди комнаты, бледный, серьезный не по годам. В его огромных глазах плавает растерянность и миллион вопросов.

– Пап, всё? – он делает шаг вперед, пальцами судорожно теребит край футболки. – Всё теперь по-другому? Навсегда?

Медленно выдыхаю, заставляя мышцы расслабиться. Передо мной мой сын, который нуждается не в истерике, а в отце. Это новая точка отсчета. Самая трудная в жизни.

– Да, Олежа. Теперь все по-другому. Но это не конец, а начало. Сейчас начинается все самое сложное.

– А что будет дальше? – в его голосе звучит страх, от которого сжимается сердце. – Теперь… теперь они будут жить с нами? У нас же дом большой! У меня рядом есть спальня, можно для Стеши. Сделаем ремонт, все розовое! Или… или мы для них третий этаж выделим? Я могу свою коллекцию роботов подвинуть, место освободить!

Я сажусь на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне, и кладу руки сыну на плечи. Хрупкие детские плечи, на которые уже падает тень взрослых проблем.

– Слушай внимательно, сынок. Наш дом там, где мы с тобой. И да, в нем теперь всегда будет место для Стеши и Анфисы. Но давай не будем собирать всех, как солдатиков в коробку. Сначала надо построить мост. Длинный и крепкий. Они на другом берегу. Мы здесь. Понимаешь?

Олег кивает. Не совсем уверенно, но вдумчиво. Потом его лицо озаряется новой мыслью.

– А я…, а я теперь могу считать ее сестрой? Говорить ей об этом? И всем можно сказать? – в его глазах загорается хрупкий и драгоценный огонек гордости. – Я буду о ней всем рассказывать! И буду ее защищать! Если где-нибудь ее обидят…

– Можешь, – мой голос дрожит. – Она твоя настоящая сестренка. Твоя кровь. И это навсегда. А защищать – это самая главная мужская работа. Но запомни: защищать – это не только кулаки. Это быть рядом. Слушать. Поддерживать. И учить правильно падать, чтобы вставать. Договорились?

– Договорились! – сын выпрямляется, как солдат, принявший присягу. Но тут же его лицо снова мрачнеет от нетерпения. – Пап, а когда мы пойдем к ним? Стеша сейчас с больной ножкой. И, наверное, боится, как и ты. Мне не нравится, когда она грустит. Мы можем сделать первый шаг прямо сейчас?

Его простые и прямые слова, как удар током, возвращают мне способность мыслить, планировать, действовать. Олег прав. Нельзя оставлять Стешу и Анфису в этой тишине, отравленной болью. Нужно простое, ясное действие.

– Можем, – говорю я и чувствую, как в онемевшую душу возвращается что-то похожее на решимость. – Позовем их на завтрак. Как обычные люди. Как… как семья, которая только учится быть семьей.

– Давай! – Олег оживляется, окидывает нас обоих критическим взглядом. – Нам надо… выглядеть нормально! А то мы как после шторма!

Он прав. Мы оба помяты, с красными глазами. Операция «Презентабельный вид» в режиме аврала.

Начинается хаос, достойный кинокомедии. Олег пытается надеть джинсы на обе ноги сразу и едва не падает.

Я, роясь в шкафу, в спешке хватаю первый попавшийся темный свитер и с трудом натягиваю его через голову, обнаруживая, что он слишком в обтяжку и явно на размер меньше. Мда…

Олег смотрит на меня и фыркает. Мы хохочем нервно, с надрывом, но это смех, и он очищает. Это первые легкие, почти нормальные звуки в нашем новом треснувшем мире.

Мы подталкиваем друг друга, бормоча: «Быстрее, они уже, наверное, выходят!»

– Ой, я же в разных носках! – ахает Олег.

– Никто не будет смотреть на твои носки под джинсами, – успокаиваю я, сдирая тесный свитер и находя нормальный.

– А если будут? Надо, чтобы всё было идеально!

Наконец, более-менее приличные, мы приступаем к обуванию. Олег усаживается на пол, прикусывая язык от старания, и сосредоточенно начинает завязывать шнурки на своих кроссовках, бормоча заклинание: «Крестик, петелька, ушко… тяни!»

Я, улыбаясь его усердию, подхожу к двери. Мне нужно глотнуть свежего воздуха из коридора, проверить, настроиться на этот невероятный, пугающий и такой желанный «семейный» завтрак. Тяну ручку на себя.

И замираю…

В трех шагах, в мягком обманчиво-нежном свете бра стоят Анфиса и Артём. Мой друг. Он слишком близко.

Наклонившись к уху Анфисы, он что-то шепчет и губами едва не касается ее мочки. Рука друга лежит на ее предплечье якобы утешающе, но с намеком на право.

Анфиса стоит с опущенной головой и уставшим потерянным лицом. Она кажется такой маленькой и беззащитной на фоне его уверенной массивной фигуры.

И во мне что-то щелкает. Не ревность. Нечто более древнее, дикое и примитивное. Яростное и слепое чувство собственности, помноженное на всю накопленную за ночь ярость от украденных лет.

Градов вторгается в мое пространство. К моей женщине. В ту самую хрупкую, только что намеченную линию будущего, которую мы с ней едва начали прощупывать сквозь руины общей лжи. Артём в эту секунду становится не другом, а символом всего, что может снова украсть, отнять, разрушить.

Разум отключается. Остается только инстинкт и белый шум ярости в висках.

– Руки прочь, – рычу хрипло, не узнавая свой голос.

Я рвусь, как спущенная с цепи пружина. Одним движением оттесняю Анфису в сторону, встаю между ней и Артёмом, и мой кулак, вобравший в себя горечь шести потерянных лет и страх перед будущим, со всей силой летит в удивленное, но уже успевшее напрячься лицо того, кого я еще вчера называл другом…