Текст книги "Бывшие. Миллиардер под елкой (СИ)"

Автор книги: Марина Серова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 8 страниц)

Глава 16

Анфиса

Стук в дверь заставляет меня вздрогнуть. Но не от страха, нет. Это чувство иного рода – острое, щекочущее нервы предвкушение. Сердце отзывается быстрым резким ударом, будто пытаясь вырваться наружу.

Скоро он придет. Игорь. Мысль об этом будоражит кровь, и волна тепла пробегает по коже вопреки всем доводам рассудка.

На пороге стоит улыбчивая девушка в элегантном костюме с логотипом отеля, светящаяся той профессиональной радостью, что бывает у людей, которые отвечают за праздник.

– Добрый вечер! Я Марина, координатор вашего зимнего приключения. Пришла уточнить состав участников и детали!

«Состав». Слово висит в воздухе, и на миг я теряюсь. Как сказать? Как обозначить эту хрупкую, неловкую конструкцию из нас четверых?

Но моя Стеша, моя маленькая волшебница уже берет инициативу в свои руки. Она встает рядом со мной, словно крошечный, но несгибаемый рыцарь, и объявляет так громко и четко, что кажется, огни гирлянд мигают в такт:

– Мы вчетвером! Мама, я, Олег и наш дядя Игорь!

«Наш». От этого слова что-то ёкает внутри, теплое и щемящее одновременно. В груди словно распускается первый цветок после долгой зимы.

Координатор, сверяясь с планшетом, улыбается с легкой, едва уловимой неловкостью.

– Я вижу в заявке разные фамилии… Чернов и Измайлова. Вы не супруги?

Воздух снова застывает. Но Стеша не тушуется. Она выдерживает подбородок, и в ее синих глазах вспыхивает лукавая победоносная искорка, которую я видела тысячу раз на лице Игоря, когда он обходил конкурента на переговорах. Ее улыбка становится хитрой, почти кокетливой. Ну точь-в-точь его!

– Пока нет! – звонко выпаливает она. – Но дядя Игорь – мой папа. А он и мама… они просто очень давно забыли пожениться! Мы им сегодня обязательно напомним!

Мир накреняется. Это не детская ложь, а тонкий, рискованный ход, стратегическая игра, на которую мог решиться только он.

Стефания унаследовала не только его черты… она получила от отца дерзкий аналитический ум, способность видеть цель и смело менять правила.

Наблюдая за своей малышкой, я с ужасом и восторгом осознаю: я воспитываю не просто свою дочь. Она и его дочь. И от этого открытия сбивается дыхание.

Координатор, слегка ошарашенная, быстро берет себя в руки, улыбается шире.

– О, это восхитительно! Тогда ваш праздник будет вдвойне волшебным! Итак, программа: в девять подъем на канатной дороге. Кабинки стеклянные, вид – фантастика! Прямо на звезды! На вершине вас встречает ледяной дворец, весь из резного, подсвеченного изнутри льда. Там ужин при свечах, встреча Нового года под хрустальными сводами и ваш персональный салют. А утром, после сытного завтрака – катание на снегоходах с инструктором. Оденьтесь тепло, во дворце минус пять, но это того стоит!

Она уходит, оставляя после себя странное, щекочущее нервы волнение. Программа звучит не как список развлечений, а как саундтрек к новому смелому этапу.

В тишине номера мы со Стешей выбираем наряды. Я надеваю простое белое шерстяное платье. Оно мягкое, струящееся, обнимает талию и ниспадает мягкими складками.

Белый – цвет чистого листа. Невинности? Или капитуляции?

Нет! Перемирия с собой и прошлым. Ткань ласкает кожу, напоминая давно забытое ощущение… что я женщина.

Не только мать или руководитель отдела маркетинга. Женщина, чье тело помнит горячие прикосновения, чья кожа снова жаждет ласки.

Стеша в своем алом бархатном платье, как живое пламя. Я усаживаю ее перед зеркалом и начинаю заплетать тонкие огненные пряди в сложную косу.

Мои пальцы, привыкшие к быстрым деловым движениям, теперь двигаются медленно, почтительно. Каждое прикосновение к шелковистым волосам дочери будит во мне далекое эхо. Память кожи.

Воспоминания о его пальцах, таких же уверенных и сильных, запущенных в мои рыжие волосы.

О его дыхании на моей шее. О том, как мир когда-то сужался до точки соприкосновения наших тел. От этих воспоминаний по спине бегут мурашки, и внизу живота ноет сладкой забытой болью.

Остаюсь одна перед большим зеркалом в ванной. Подвожу глаза, наношу легкую персиковую помаду. И ловлю свой собственный взгляд в отражении.

В нем нет больше испуганной девочки, принявшей чужой приговор как истину. На меня смотрит женщина, познавшая цену боли, тяжесть ответственности, но и (о да!) помнящая вкус безумного, всепоглощающего счастья.

А что, если…

Мысль осторожная, как первый шаг по тонкому льду. Что, если его мать, та бесчувственная ледяная женщина, все подстроила? Выдала свои амбиции за его? Солгала, не моргнув глазом, чтобы убрать с пути сына неподходящую «интрижку»?

Ведь он здесь один. Только с сыном. А в его взгляде на Стешу в ресторане… это не было равнодушием пресыщенного мужчины. Это была растерянность. Боль. И та самая, едва теплящаяся надежда, которую я сейчас вижу в своем отражении.

От этих мыслей кружится голова, холодеют ладони. Страшно. Неимоверно, до тошноты страшно поверить снова. Обжечься о ту же самую надежду.

Но, глядя на свое собранное, красивое отражение, сияющее изнутри тихим взрослым светом, я понимаю, что не боюсь. Вернее, боюсь, но готова идти сквозь этот страх.

Потому что Стеша, кружащаяся в своем красном платьице, смотрит на меня глазами, в которых живет целая вселенная.

Вера в чудо. В папу. В «дядю Игоря», который смотрит на маму, «будто вспоминает что-то хорошее». И она, моя девочка, ни в чем не виновата. Она заслуживает правды. Какой бы горькой она ни была.

А я…

Я заслуживаю шанса перестать бежать. Хотя бы попытки разгрести эти завалы лжи. Не ради сказки. Ради возможности смотреть в будущее без этой каменной тяжести в груди.

– Мам, ты как королева в снежном королевстве, – шепчет Стеша, подходя и обнимая меня за талию, прижимаясь щекой к моему бедру.

– А ты – моя принцесса-зажигалка, – улыбаюсь, чувствуя, как ее доверие и любовь наполняют меня тихой несокрушимой силой. Как талый лед, она смывает последние сомнения.

Время выходить. Мы надеваем теплые куртки. Я беру дочь за руку, ее ладошка, такая маленькая и горячая в моей. Сегодня, в эту звёздно-ледяную ночь, я иду не просто на праздничный ужин.

Я иду на разговор. На риск, от которого кровь стучит в висках, а мир кажется хрустально-ясным и невероятно хрупким.

Я скажу Игорю Чернову всё. Про его мать. Про конверт. Про свой страх и свою гордость.

Про то, как носила под сердцем его дочь, веря, что он ее не хочет. И тогда будь что будет.

Пусть рухнут последние стены. Пусть боль будет острой и сильной. Но, по крайней мере, мы все… я, он, Олег, Стеша… перестанем быть заложниками старой отравляющей лжи.

И где-то в самой глубине, под грудой обид и страхов тихо теплится и моя собственная, давно похороненная надежда.

А вдруг… вдруг эта ночь вернет не только прошлое, но и будущее? То единственное будущее, которого я когда-то так безумно хотела…

Глава 17

Игорь

Дверь лифта открывается, и я вижу её. Анфиса. Она в светлом пуховике, но он расстёгнут и под ним видно белое шерстяное платье. Невероятное.

Её рыжее пламя словно, наконец. обрело свою идеальную спокойную оправу из инея. В этой простоте и женственности вся её сила. Анфиса не старается понравиться. Она просто есть, и от этого у меня перехватывает дыхание.

Рядом с ней Стеша, её живое огненное отражение в миниатюре. Дети, словно две заряженных счастьем частицы, тут же сцепляют руки. Олег в своём красном свитере с оленем (мой такой же, мы сегодня команда) просто сияет.

Сын ловит мой взгляд, скользнувший к Анфисе, и шепчет Стеше что-то на ухо. Та фыркает, а потом Олег заявляет с детской обезоруживающей прямотой: «Ваши куртки – они как наше небо! Твоя, Стеша, как звёзда ночью, а мамина – как снег днём!»

Меня накрывает глубочайшее удовлетворение. Странная щемящая полнота. Эти две девчонки, ворвавшиеся в мой идеально выстроенный мир, стали его самым живым и желанным хаосом. Нашим с сыном возможным будущим.

В холле отеля, пока мы идём к главному выходу, происходит нечто неожиданное. Пара постарше, сидящая у камина, улыбается и начинает мягко хлопать. К ним присоединяется ещё одна семья. И вот уже десятки глаз и добрых улыбок провожают нашу странную, неловкую, но на вид идеальную четвёрку.

Анфиса замирает. Её пальцы в перчатках судорожно сжимают ремешок сумки. Она похожа на лань, попавшую в свет фар, которая вот-вот бросится в бегство. Я действую на инстинкте. Делаю шаг вперёд, заслоняя её собой от излишнего внимания и кладу руку на спину между лопатками. Лёгкое, но твёрдое прикосновение сквозь толстую ткань пуховика.

– Это всё Олег и Стеша, – тихо говорю я Анфисе на ушко. От ее близости дыхание сбивается, но мой голос спокоен. – Расслабься. Гости видят то, что хотят видеть. Семью.

Анфиса немного расслабляется. Не отстраняется от меня. Наоборот, её тело на мгновение доверчиво обмякает, находя опору.

Этот язык понятнее любых слов. Первая, микроскопическая, но монументальная победа. И где-то в стороне, в тени колонны, я мельком замечаю знакомый профиль. Артём Градов.

Он не аплодирует. Стоит, скрестив руки, и его взгляд, прикованный к Анфисе, хмур и непроницаемо сосредоточен. Он изучает мою бывшую, как когда-то изучал слабые места конкурентов на переговорах. Это длится долю секунды, прежде чем он растворяется в толпе, идущей к выходу.

На улице колкий морозный воздух бьёт в лицо. Мы подходим к станции канатной дороги. Стеклянные кабинки, похожие на гигантские мыльные пузыри, медленно плывут в чёрную, усыпанную алмазами бездну ночи.

В нашей кабинке, отрывающейся от земли, дети прилипают к стеклу.

– Мы летим прямо к звёздам! – завороженно шепчет Стеша.

– Это не просто звёзды, это созвездия! – важно поправляет Олег. – Вон, видишь ковш? Это Большая Медведица!

Я наблюдаю за ними, но краем сознания отмечаю: Анфиса слегка ежится. Холод проникает даже сквозь стекло и ее теплый пуховик.

Не думая, на автомате я снимаю свои толстые перчатки. Затем кладу руку ей на плечо и легко притягиваю к себе. Анфиса вздрагивает от неожиданности. Но снова не отстраняется. Мои пальцы будто помнят своё законное место.

Слегка сжимаю её хрупкое плечо. Анфиса замирает, а потом расслабленно позволяет себя согреть, продолжая смотреть в ночное небо, где плывут огоньки других кабинок.

Её молчаливое согласие – ещё один тихий взрыв у меня внутри. Мы плывём в этой хрустальной скорлупе над пропастью, и тело бывшей под моей ладонью – самая реальная и невероятная точка во вселенной.

Ледяной дворец на вершине – это застывшая симфония. Мы входим внутрь гигантского сверкающего кристалла. Резные арки, колонны, столешницы – всё из идеально прозрачного или подсвеченного изнутри голубоватым светом льда.

В воздухе висит лёгкая морозная дымка, и дыхание превращается в пар. Минус пять, как и предупреждали, но холод этот торжественный, волшебный. Он заставляет инстинктивно держаться ближе к теплу и друг к другу.

Наш стол – островок тепла в этом сверкающем царстве. Сотни свечей в ледяных подсвечниках отражаются в гранях стен, создавая ощущение, что мы внутри звезды. Снимаем верхнюю одежду. Нам выдают теплые угги из овчины и шерстяные пледы.

Ужин начинается. И здесь происходит то, ради чего, как говорил Артём, стоит всё терпеть. Олег с важным видом маленького джентльмена ухаживает за Стешей. Он рассказывает ей про каждое блюдо, решает, какой десерт ей понравится больше, и заботливо пододвигает тарелку.

– Чтобы расти сильной, – серьёзно заявляет он. – Как я.

Я, следуя этому немому, поданному сыном примеру, начинаю ухаживать за Анфисой. Это не пафосные жесты, а что-то более важное: вовремя предложенная булочка, налитая в бокал вода, тихий вопрос: «Тебе это нравится?».

Наши взгляды постоянно встречаются, задерживаясь на секунду дольше, чем нужно. Разговор течёт в обход главного. Через детский смех, обмен взглядами… через ничего не значащие замечания о еде или напитках. Настоящий диалог пока остаётся в наших молчаливых паузах.

Но в каждом случайном касании рук, когда тянемся за хлебом, целая история. Это больше, чем ужин. Это репетиция той самой «настоящей жизни», о которой я лишь мечтал, стоя с Градовым у бильярдного стола. Теплой, шумной, наполненной смехом наших детей и тихим, растущим пониманием между нами.

И вот наступает та самая минута. Гаснет часть света. На центральной ледяной стене проецируются гигантские часы. Начинается отсчет времени до полуночи.

Звук рождается в самой глубине этого хрустального дворца. Чистый, пронзительный, будто каждый удар высекается изо льда.

Всё замирает. Даже Олег и Стеша затихают, заворожённо глядя на сияющие цифры.

Я смотрю на Анфису. Свеча на нашем столе освещает её профиль. В синих глазах, отражающих дрожащее пламя, нет страха. Только сосредоточенная, непоколебимая решимость. Она смотрит на часы, но видит, кажется, что-то внутри себя.

В эти секунды, отсчитывающие конец старой жизни, во мне нет больше ярости или обиды. Только жгучее всепоглощающее нетерпение и хрупкая, как лёд вокруг, надежда. Я готов услышать всё. Любую правду.

Последний, двенадцатый удар раскатывается под сводами и затихает. Зал взрывается торжественным гимном.

– С Новым годом!

Олег и Стеша кричат что-то, чокаясь бокалами с соком.

Анфиса медленно поворачивается ко мне. Её лицо спокойно и невероятно серьёзно. Девушка кладёт свою ладонь поверх моей руки, лежащей на столе. Её пальцы холодные, но прикосновение обжигает.

Бывшая смотрит мне прямо в глаза, и её голос звучит настолько чётко, что перекрывает праздничный шум.

– Игорь. С Новым годом. И… я должна тебе кое-что рассказать. Прямо сейчас…

Глава 18

Анфиса

– Игорь. С Новым годом. И… я должна тебе кое-что рассказать. Прямо сейчас…

Слова вырываются у меня, как будто их вытолкнула наружу волна всеобщего ликования. Двенадцатый удар отзвучал, и ледяной дворец взорвался детским счастьем.

Но в серых бездонных глазах бывшего я не вижу ответного праздника. В них лишь леденящая готовность. Готовность к удару, к боли, к правде, которую я храню шесть лет.

Я вздрагиваю.

Мой взгляд в панике бежит от него, ища спасения. И находит его в наших детях. Олег и Стеша, сцепив руки, кружатся посреди зала, задорно топая своими уггами по сверкающему льду.

Они кричат что-то, смеются, их лица наполнены сияющей, абсолютно беззаботной, чистой радостью. Наши малыши – живой укор моей трусости и единственная опора, чтобы её преодолеть.

– Я… я просто хотела сказать… что рада, – голос предательски срывается. – Рада, что мы все здесь. Вместе. Для Стеши… – Глотаю холодный морозный воздух, он обжигает горло. – Ей так не хватало просто… праздника. Нормального. С семьёй…

Игорь не отводит взгляда. Не моргает. Его лицо будто каменеет, и только у глаз в лучиках напряжённых морщин живёт какая-то тихая, жуткая работа мысли. Под этим взглядом я чувствую себя девчонкой, пойманной с поличным на краже.

– Рада, – повторяет он моё слово. Без интонации. Ровно. – А как ты жила все эти годы, Анфиса? До этого «рада»?

Вопрос бьёт точнее любого упрёка. Я отвожу взгляд обратно к детям, к их невинному веселью.

– Как все, – бормочу. – Работала. Растила дочь.

– Сразу встретила его? – голос бывшего низкий и резкий. – Замуж вышла… сразу после того, как сбежала?

В висках стучит. Перед глазами папино лицо. Усталое, мудрое.

– Не из благодарности, дочка. Не торопись выходить замуж.

Но я не могла сидеть на его шее с малышкой на руках. Григорий был… добр. Он давал крышу, статус, притворялся отцом. Он был спасательным кругом, за который я ухватилась в панике.

– Я выживала, как могла! – шёпот превращается в шипение, полное отчаянной злости. На Чернова, на себя, на весь мир. – И не тебе меня судить.

– Я не сужу, – Игорь качает головой, и в этом жесте читается невероятная вселенская усталость. – Просто не понимаю. Ничего не понимаю.

Мне нужно защищаться. Нужно оттолкнуть его, восстановить стены.

– У меня была хорошая жизнь! – выдыхаю с вызовом, цепляясь за эту ложь, как за щит. – Я была счастлива в браке.

– Поэтому ты здесь одна? – бывший парирует мгновенно, будто ждал этого. Его взгляд острый, холодный, словно скальпель. Он скользит по моей правой руке, по пальцу, где уже нет кольца. – Где он, твой муж, в семейный праздник?

Удар. Точный, беспощадный, прямо под дых. Воздух вышибает из легких. Я закусываю нижнюю губу до боли, чувствуя солоноватый привкус крови. Всё рвётся наружу: крик, оправдания, слёзы. Открываю рот, чтобы выкрикнуть последнюю отчаянную ложь: «Да! Он ждёт нас!».

– Ой!

Звенящий испуганный вскрик Стеши разбивает этот момент непонимания.

Моя малышка поскальзывается на отполированном льду и падает. Её алое платье, как лепестки алого цветка. Личико искажается от боли и испуга.

Я вскакиваю, сердце падает в пятки. Но Игорь уже там. Он мгновенно оказывается рядом с моей дочерью и вот уже сидит на одном колене рядом с ней, оттесняя растерянного Олега.

– Тише. Не двигайся. Дай посмотреть, – бывший не сюсюкает. Он говорит спокойно, властно, твёрдо. Точно так, как нужно сейчас.

Своими большими уверенными руками Игорь осторожно, но быстро ощупывает лодыжку Стефании. Все его внимание сосредоточено на моей девочке. К ним подбегает координатор, на лице ужас.

Игорь поднимает голову. Он не кричит. Его низкий голос звучит негромко, но с такой неоспоримой железной силой, что весь мир вокруг будто затихает.

– К врачу. Немедленно. Почему у вас такой скользкий пол? Тут дети.

Чернов не ждёт ответа и не слушает оправданий. Его решение – закон. Игорь наклоняется и одним плавным легким движением подхватывает Стешу на руки, словно перышко.

Она инстинктивно, с детским доверием, которое рвёт мне сердце, обвивает его шею, прижимается к сильной груди. Олег, бледный, серьёзный не по годам, молча стоит рядом с отцом.

Я смотрю на этих троих. На Игоря. Мой ребёнок на его руках. Его сын, держащийся за отца, словно за единственную опору. И ко мне приходит пронзающая, невыносимая ясность: вот она! Та самая защита. Сила. Отцовская забота, о которой Стеша шептала снеговику.

Всё. Стены рухнули.

Мы едем вниз в стеклянной кабинке. Тишина здесь неприятная, давящая. Ее нарушают только приглушённые всхлипы Стеши. Она сидит на коленях у Чернова, маленькая и хрупкая.

– Боишься? – тихо спрашивает Игорь, его губы почти касаются её рыжей макушки.

– Немного, – признаётся моя девочка, голосок дрожит.

– Я буду рядом.

Она поднимает на него заплаканное лицо и смотрит. Так, как никогда не смотрела на Григория. С абсолютным, безграничным доверием. С обожанием. И шепчет так тихо, что я почти читаю это по губам, но смысл долетает до меня с чудовищной ясностью:

– Я всегда хотела… такого папу. Чтобы носил на руках. И чтобы… как ты.

Игорь сжимает её чуть сильнее, закрывает глаза на секунду. Я резко отворачиваюсь к тёмному стеклу. Внизу, в чёрной бездне над Сочи вспыхивают последние прощальные залпы новогоднего салюта.

Оранжевые, зелёные, синие вспышки на миг освещают моё отражение – мокрое от слёз лицо, глаза, полные не боли, а странного опустошённого покоя.

Дверь в кабинет врача закрывается за Стешей и доброй улыбчивой женщиной в белом халате. Олег отлучается в туалет. В стерильной тихой приёмной остаёмся мы с бывшим.

Игорь стоит у стены, его плечи кажутся просто огромными. Он ждёт. Его взгляд тяжёлый, бездонный, в нём теперь нет ни злости, ни вопроса. Только ожидание. Ожидание приговора. Или примирения.

Я подхожу. Делаю последний шаг, который отделяет прошлое от будущего.

– Ты спрашивал, как я жила, – говорю я. Мой голос звучит ровно, странно спокойно, будто всё, что могло гореть, уже выгорело. – Вся моя жизнь… – Я делаю паузу, набираю воздух, смотрю прямо в его серые глаза, в ту самую боль, ту самую надежду. – Это она.

Я вижу, как во взгляде Игоря что-то вспыхивает и гаснет.

– Твоя дочь, Игорь. Стефания. Она твоя.

Глава 19

Игорь

Слова повисают в воздухе, как осколок льда, вонзившийся прямо в солнечное сплетение.

Твоя дочь, Игорь. Стефания. Она твоя.

Сначала ничего. Абсолютная тишина, в которой исчезает шум из-за двери, гул вентиляции, даже стук собственного сердца. Весь мир сужается до бледного лица Анфисы, до её губ, только что произнесших приговор.

Нет. Это падение в бездну, где нет дна.

Меня накрывает ледяной абсолютный паралич. Я не могу пошевелиться. Где-то в самой глубине сознания что-то агонизирует, кричит, бьётся в истерике.

Но снаружи только лёд. Лёд в жилах, в лёгких… лёд сковывает мое тело.

Я чувствую, как земля уходит из-под ног, и инстинктивно отшатываюсь, прижимаясь спиной к холодной, выложенной кафелем стене. Она становится единственной опорой во внезапно опрокинувшейся вселенной.

– Ты… молчала все это время?

Слышу собственный голос, словно со стороны. Он звучит хрипло и тихо, будто его выдавливают из меня прессом. Это даже не вопрос, а стон. Звук ломающихся внутри костей. И только с этим звуком лёд внутри трескается.

Меня накрывает волна… нет, не злости…, а боли. Такой всепоглощающей, физически ощутимой, что у меня перехватывает дыхание. А с ней тошнота и головокружение.

Шесть лет! Шесть проклятых, пустых лет, которые я тратил на то, чтобы вычеркнуть Анфису, заморозить себя, построить жизнь вокруг сына, вокруг работы!

А в это время где-то росла она. Рыжая девочка с моими глазами и её улыбкой. Делала первые шаги. Говорила первое слово. Спрашивала про папу.

Где я был?

Зажмуриваюсь, но ясные и беспощадные картинки лезут в голову. Стеша за завтраком, серьёзно разглядывающая круассан. Её смех на горке. Её доверчивый взгляд, когда я нес малышку на руках… Она хотела этого. Она искала отца всю свою короткую жизнь, а я… я даже не знал, что меня ищут.

Что-то горячее и предательское течёт по щеке. Я смахиваю слезу с таким ожесточением, будто хочу стереть с лица свою слабость. Это расплата за все те моменты, которых не было.

И тогда, чтобы не развалиться на части прямо здесь, мозг, ищущий хоть какую-то точку опоры, переключает тумблер. Боль, слишком невыносимая, начинает трансформироваться в ярость.

Не на Анфису, стоящую передо мной с лицом, полным страха и ожидания удара. А на проклятый поворот судьбы. На чудовищную, душащую несправедливость этого мира, который позволил такому случиться. На себя… за то, что когда-то чего-то недоглядел, недопонял, не удержал.

– Ты знала, – мой голос становится низким, опасным, свинцовым. Я отталкиваюсь от стены, выпрямляюсь во весь рост, и каждая мышца напряжена до предела. – Все эти годы ты просто… знала. И не сказала ни слова. Ни одного звонка. Ни одной записки. Ты просто взяла и вычеркнула меня из жизни. Из ЕЁ жизни. У неё мог бы быть отец! У меня могла бы быть дочь! Мы… могли бы всё это пройти вместе. А вместо этого шесть лет тишины. Шесть лет пустоты, которую я… которую я даже не мог назвать по имени, потому что не знал!

Я не кричу. Шиплю, и каждое слово обжигает горло. Это ярость от беспомощности. Гнев человека, который только что осознал масштаб катастрофы, против которой он бессилен.

Анфиса отступает на шаг, её глаза наполняются слезами, но в них вспыхивает ответный огонь.

– А что я должна была сказать? – её голос дрожит, но она не опускает взгляд. – Привет, я ушла, потому что твоя мать пришла и намекнула, что я – временное развлечение»? Я даже не знала тогда, что беременна! Узнала позже, когда уже всё было решено! Мне было двадцать два! Я была одна, напугана и уверена, что ты… со всем согласен! Что для тебя это самый простой выход! Что ты трус, который подослал мать вместо того, чтобы расстаться по-человечески!

Её слова бьют по мне, но их искажает туман моей боли. Я слышу только оправдания.

– Самый простой выход? – произношу шёпотом, и моя ярость вдруг выдыхается, сменяясь ледяной безнадёжной усталостью. – Анфиса, ты отняла у меня право выбора. Ты отняла у меня право хотя бы попытаться быть отцом. Ты отняла у Стеши детство, которое она могла бы провести с папой. Ты…

Я не заканчиваю. Скрипит дверь.

Мы оба резко оборачиваемся. В дверном проёме стоит Олег. Сын вернулся из туалета. Его лицо бледное, глаза огромные, но в них нет паники или слёз. Есть напряжение, недетская сосредоточенность. Он смотрит на меня, потом на Анфису, потом снова на меня.

В коридоре повисает тишина. Вся наша взрослая, нелепая, жестокая драма замирает под взглядом семилетнего мальчика.

Сын не подходит ко мне. Он просто стоит, переваривая услышанное, и я вижу, как в его голове складывается пазл: папина боль, слёзы Анфисы, имя Стеши…

И тогда он задает вопрос. Негромко, очень чётко… простой вопрос, который перечёркивает наши взаимные обвинения, всю боль, ярость и поднимает нас на другой, новый, незнакомый уровень.

– Пап, – говорит Олег, и в его голосе звучит не тревога, а робкая, едва родившаяся надежда. – Значит… Стеша – моя сестренка?! Теперь у нас большая семья?!

Вопрос повисает в воздухе. Простой. Детский. Гениальный в своей простоте. Он не спрашивает «кто виноват» или «почему».

Сын спрашивает о будущем. О том, что теперь, когда тайное стало явным, всё может измениться. У него есть сестра. У Стеши брат и… отец.

Я смотрю на сына. Затем на Анфису, которая, затаив дыхание, тоже смотрит на Олега, словно впервые видит в нём не просто мальчика, а ключ. Ключ к выходу из этого кошмара.

Злость, обида и непрожитая боль разом теряют свою разрушительную силу, споткнувшись об этот вопрос. Они все еще здесь. Висят тяжёлым грузом на сердце.

Но теперь рядом с ними появляется нечто другое. Что-то хрупкое, как первый ледок на реке, и пугающее, как пропасть. Возможность. Хрупкий свет надежды.

Я не нахожу, что ответить сыну. Просто медленно киваю…