Текст книги "Бывшие. Миллиардер под елкой (СИ)"

Автор книги: Марина Серова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 8 страниц)

Глава 5

Анфиса

Тишина. Глухая, давящая тишина, в которой я слышу только бешеный стук собственного сердца. Потом в висках нарастает низкий гул, забивающий все остальные звуки мира.

Он. Игорь.

Не призрак, не наваждение. Стоит в десяти шагах, и его появление – это для меня удар под дых. Воздух вырывают из легких.

Всё тело пронзает леденящее онемение, будто я проваливаюсь в ледяную прорубь. Кончики пальцев в перчатках мгновенно коченеют. В горле встает горячий ком, подпирающий слёзы, которые предательски застилают глаза.

Господи! Только не это! Не сейчас! Мы ведь только начали дышать…

– Мамуль… У меня ручка болит, – слабый всхлип Стеши вырывает меня из ступора. Падаю перед ней на колени, инстинктивно заслоняя дочь собой от взгляда бывшего. Обнимаю, целую в макушку, чувствуя, как мелкая дрожь бежит по моим рукам.

– Всё пройдет, милая, всё хорошо. Сейчас пойдем в номер, – бормочу я, механически отряхивая снег с её рукава. Мои движения резкие, словно деревянные.

Поднимаю глаза и встречаю взгляд Игоря. Бывший смотрит не на меня. Он пристально, с каким-то острым, болезненным интересом разглядывает Стешу.

И мой страх меняет вектор. Он становится тоньше, острее. Это не страх за себя. Это животный, всепоглощающий ужас за неё. Что он видит? Что ищет в её чертах?

Шесть лет назад…

Поздний вечер. Пустой офис пахнет кофе, пылью и тишиной. Я стажёр отдела маркетинга, засыпаю над третьим вариантом макета, положив голову на клавиатуру. От усталости слипаются глаза.

– Плачете над вёрсткой или над бессмысленностью бытия?

Я вздрагиваю. В дверном проёме, опираясь на косяк, стоит Игорь Чернов. Не «босс Игорь Ефимович», не «вице-президент». В этот момент просто Игорь. В пиджаке, наброшенном на плечи, с расстёгнутой на две пуговицы рубашкой. Усталый. Реальный.

– Над… над кернингом, – почти шепчу, краснея.

– Самое страшное, – Чернов мягко усмехается, заходит и ставит передо мной бумажный стаканчик. – Держите. Двойной эспрессо. Яд, но бодрящий.

Осторожно беру стаканчик.

– Спасибо. Вы… всегда так поздно работаете? – робко уточняю.

– Когда есть дедлайны. А у меня они вечные, – Игорь садится на угол соседнего стола, небрежно, нарушая субординацию. Близко. Я чувствую лёгкий, дорогой запах его одеколона и усталости. – Ваш макет… он не дышит. Слишком много страха.

– Страха? – переспрашиваю я, хлопая ресницами.

– Страха ошибиться. Видно, что вы стараетесь не накосячить, а не сделать гениально. Уберите половину. Оставьте суть. Иногда пустота – самый громкий крик.

Он говорит не как начальник, а как тот, кто сам через это прошёл. Мы спорим о шрифтах, композиции, о том, что цепляет взгляд. Игорь хрипло смеётся, когда я, распалившись, начинаю жестикулировать и чуть не опрокидываю его кофе.

– Осторожно! Это моя вторая кровь!

– Простите! – чувствую себя дурочкой, но босс просто отмахивается, и в его глазах плещется искреннее веселье.

Час летит незаметно. Офисный полумрак, очерчивающий его профиль. Пропасть между нами… Игорь в дорогом костюме, я в платье из масс-маркета… в этот момент исчезает.

Остаются только два человека, увлечённые одним делом. Чернов рассказывает про свой первый провальный проект, как его тогда чуть не уволили. Он уязвим.

И я влюбляюсь. Не в принца на лимузине, а в этого умного, усталого мужчину, но с огнём в глазах, когда он говорит о том, во что верит.

– Знаешь, Анфиса, – говорит он тихо, уже ближе к ночи. – Ты слишком талантлива, чтобы просто бояться. Дай себе право на дерзость.

И я даю это право. Себе. И ему.

Настоящее время…

– Прости меня, пожалуйста. Я больше не буду.

Тихий, виноватый голосок возвращает меня из прошлого в ледяное настоящее.

Это его мальчик. Олег. Он подошёл вплотную к Стеше и смотрит на неё большими, раскаявшимися глазами.

Моя девочка перестаёт хныкать. Она смотрит на него, потом на его протянутую руку, и медленно, будто нехотя, кивает. Её маленькая ладошка ложится в его. Что-то щемящее и нелепое сжимает мне сердце. Брат. Это же твой брат. И вы… держитесь за руки.

– Руку нужно осмотреть, – раздается суровый голос. Игорь подходит. В его тоне нет прежней, привычной мне твёрдости. Есть усталость. И всё тот же цепкий аналитический взгляд, который сейчас прикован к лицу моей дочери. Нашей дочери…

Чернов всматривается, ищет, сравнивает. И мне хочется закричать от несправедливости и страха.

– Спасибо, не стоит! – я почти в панике. Резко поднимаю Стешу, прижимаю к себе, чувствуя, как малышка вся напряглась от неожиданности. – Всё в порядке! Мы сами!

Больше не смотрю на бывшего. Разворачиваюсь и почти бегу обратно к светящемуся фасаду отеля, чувствуя, как спина горит от взгляда Игоря.

Когда мы оказываемся в номере, я наконец-то выдыхаю. Тишина. Безопасность. Дрожь, которую я сдерживала, вырывается наружу.

Что делать? Сбежать? Упаковать чемоданы этой же ночью и исчезнуть, как тогда? Нет. Я больше не та юная, испуганная девочка, которую можно сломать. У меня есть она.

– Мы остаемся, – шепчу в тишину люкса. – Но мы будем держаться подальше. Ради моего душевного покоя. Ради неё.

– Мамочка, – Стеша пристраивается рядом, уткнувшись носом мне в шею. – А почему тот дядя… он смотрел на нас так грустно?

Ее вопрос бьет в больное место. Я не могу вымолвить ни слова. Просто трясу головой, прижимая доченьку к себе так сильно, будто хочу вобрать в себя всю её боль.

На её тонкой ручке уже проступает лиловый синяк. Я веду Стешу в ванную, мою, аккуратно мажу кремом. Она не плачет. Смотрит на меня большими, понимающими глазами, которые видят гораздо больше, чем я хочу.

– Он тебя обидел, да? В прошлом? Как дядя Гриша? – тихо спрашивает она.

– Да, – честно отвечаю я. – Очень давно и очень сильно. Но теперь всё будет хорошо.

Я укладываю Стефанию в огромную кровать, она кутается в одеяло и крепко обнимает своего плюшевого оленя. Засыпает почти мгновенно, вымотанная слезами и впечатлениями.

Я сижу рядом в темноте. Смотрю на спящее личико дочери. На длинные ресницы, на рассыпанные по подушке огненные пряди, на ту самую родинку на ее ключице… такую же, как у него…

Меня накрывает тихая и безнадёжная волна боли. Это не просто старая обида, а осознание, что прошлое не умерло.

Оно где-то здесь, в нашем отеле отеля. У него есть сын, который мог бы стать ей другом.

А у неё есть отец, о котором она просила бога. И я стою посреди этого разбитого зеркала наших жизней, не зная, с чего начать собирать ее осколки…

Глава 6

Анфиса

Раннее утро в «Горной Короне» такое же прекрасное, как и все здесь. Солнце, едва поднявшееся над заснеженными пиками, бьется в панорамные окна ресторана миллионами алмазных зайчиков.

Воздух звенит от предвкушения праздника и пахнет елкой, жареным беконом и дорогим кофе. Где-то тихо играет инструментальная версия «Джингл Беллс». Идиллия, с которой мое внутреннее состояние ведет жестокую войну.

Я веду Стешу за руку, глазами автоматически сканируя пространство по схеме «угол-выход-колонна». Угол у дальней стены, у окна идеален: укрытие и обзор. Мы усаживаемся, и я, как снайпер, устанавливаю между нашим столиком и остальным миром незримый защитный купол.

– Мам, смотри, круассаны-малышата! – шепчет Стеша, ее глаза горят. Способность моей малышки радоваться мелочам, этим крошечным круассанчикам – моя эмоциональная опора. Я тону в ее восторге, стараясь не смотреть на вход.

Купол рушится через три минуты. Беззвучно, под аккомпанемент детского смеха.

Они входят почти бесшумно. Игорь, в темном свитере, с привычной замкнутой строгостью в каждом движении. Мальчик, его сын (?) Олег болтает что-то, эмоционально жестикулируя.

Желудок сжимается в ледяной ком. Они садятся за столик на небольшом отдалении от нас.

Притворяюсь, что полностью поглощена намазыванием масла на тост для Стеши. Каждый мускул в теле напряжен, будто ожидает удара.

– Мам, я хочу вафлю! С сиропом! – Стеша выскальзывает из-за стола, прежде чем я успеваю ее остановить. Моя рука замирает в воздухе.

Нет, нет, только не к тому столу…

Но она уже там. И Олег тоже. Дети стоят у одного столика с сиропами, два маленьких полусонных исследователя.

Замираю, не дыша, наблюдая, как разворачивается катастрофа в замедленной съемке. Олег заливает свою вафлю кленовым сиропом. Сладкие янтарные капли падают на пол.

Стеша с серьезностью юного кондитера выбирает розовый. Одно неловкое движение мальчика, и золотистая струя брызжет прямиком на ее розовое творение.

Наступает тишина. Я готова вскочить и унести ее отсюда. Но вижу, как Олег, широко раскрыв глаза, смотрит то на свою бутылку, то на испорченную вафлю.

– Э-э… Теперь у тебя «марсианская» вафля, – говорит он, и в его голосе слышится неловкость. – Розовая с рыжими полосами.

Стеша смотрит на свое блюдо, потом на Олега. Ее брови ползут вверх.

– Она… вкусная?

– Не знаю. Давай попробуем?

И эти двое вместе отламывают по кусочку от разноцветной массы и синхронно отправляют в рот. На их лицах появляется абсолютно идентичное выражение брезгливого разочарования.

– Фу! – выдыхает Стеша.

– Да, гадость, – соглашается Олег, и тут же его лицо озаряется идеей. – Давай сделаем новую! Я знаю, как надо!

И вот малыши уже спорят у емкости со взбитыми сливками, забыв про снежок, синяк и пропасть между их родителями.

Мой страх, такой огромный и давящий поначалу, уменьшается до размера испорченной вафли. Задорный детский смех и улыбка Стеши будто исцеляют меня.

Олег поднимает глаза, и я ловлю его теплый взгляд. Ощущаю его физически. Мы оба стали заложниками этого нелепого сладкого перемирия.

Кажется, можно выдохнуть. Самое страшное позади. О, как же я ошибаюсь!

– Мам, можно я возьму апельсиновый сок? – громко и четко спрашивает Стеша, закончив с вафлей.

– У нас есть яблочный, родная, – автоматически отвечаю я.

– Но я хочу апельсиновый! – дочка тянет гласные, входя в роль обиженной принцессы. – Там, у того мальчика он оранжевый! – И пальчиком указывает через весь зал прямиком на Олега, который как раз делает большой глоток из стакана.

Весь праздничный гул ресторана для меня обрывается. Я вижу, как плечи Игоря резко напрягаются. Сердце колотится, делает кульбит и падает в пятки.

– Хорошо, я принесу, – срываюсь с места, почти опрокидывая стул. Мне нужно что-то делать, лишь бы не чувствовать себя так странно. Я же пережила! Справилась!

Делаю три шага к стойке с соками и понимаю, что Чернов тоже направляется сюда. Мы идем параллельно вдоль столиков в одно и то же место. Я ощущаю присутствие бывшего, словно напряженное магнитное поле.

Одновременно подходим к металлическим диспенсерам для соков. Рукой тянусь к чистым стаканам. Игорь делает то же самое. Наши пальцы почти соприкасаются. Я вздрагиваю и отдергиваю ладонь, словно обжегшись.

– Я… – начинаю, глядя куда-то в область его подбородка.

– Пожалуйста, – одновременно произносит бывший и убирает руку.

Чернов берет стакан и наливает яблочный сок. Быстро наполняю бокал для дочери. Оба разворачиваемся, и тут происходит нечто абсурдное.

Мы с Игорем совершаем идеальный зеркальный манёвр. Я делаю шаг влево, чтобы обойти его. Бывший шагает вправо, чтобы пропустить меня. И мы снова оказываемся лицом к лицу.

По щекам ползет жгучий румянец. Пытаюсь исправить положение. Делаю шаг вправо. Игорь – шаг влево. Снова тупик. Мы похожи на двух роботов со сбившейся программой, исполняющих идиотский танец в центре ресторана.

Поднимаю взгляд. В глазах Чернова мелькает та же неловкость. Он стискивает челюсть, его желваки ходят ходуном.

– Просто… иди, – сквозь зубы цедит он, отступая и делая широкий, почти театральный жест рукой.

Проскальзываю мимо, несу стакан Стеше, чувствуя, как спина горит под пристальным взглядом бывшего. Возвращаюсь к дочери, которая смотрит на меня большими удивленными глазами.

– Мам, ты как пингвин на льду, – заявляет Стеша, и ее искреннее наблюдение добивает меня окончательно.

Опускаюсь на стул.

Новогодняя мелодия пробивается сквозь шум в ушах. Гирлянды мигают. Где-то смеются гости.

А я сижу здесь, в самом сердце этой дурацкой сверкающей сказки, только что проиграв битву со шведским столом и своим прошлым, которое пьет яблочный сок в нескольких метрах от меня.

И самое нелепое… единственное, что мешает мне схватить вещи и сбежать – это довольное лицо моей дочери, которая уже обменивается с Олегом жестами, показывая, как мы с его папой не смогли разойтись.

Они смеются. А в горле у меня стоит этот апельсиновый сок – кислый и липкий, но где-то внутри уже тикает новый отсчет, как тихий ход новогодних часов, которые не остановить.

Глава 7

Игорь

Раннее утро в «Горной Короне» – это контраст. За окном ледяная, чистая безмятежность гор. Внутри меня назойливая какофония.

Сижу за столиком, в руках чашка остывшего кофе. Олег что-то тараторит о трассах, а я киваю, автоматически вставляя «угу» в паузы. Весь фокус моего внимания сведен к одной точке в левой части зала.

Анфиса. Пальцами слегка сжимаю чашку. Шесть лет я вычеркивал ее из каждого дня. А сейчас мой взгляд предательски ползет по знакомому, но изменившемуся профилю.

Яркое шерстяное платье цвета спелой рябины. Она уже не та хрупкая стажерка. Теперь Анфиса – женщина с мягкими упругими изгибами. Огненные пряди собраны в высокий хвост. Это невероятно красиво.

В этой простоте есть сила, которой раньше не было. И это меня бесит. Анфиса не старается понравиться, она просто есть. И смотрит на свою дочь так, словно та – центр вселенной. В ее улыбке нет ни капли той напряженности, что была вчера вечером. Только нежность.

Та самая, которой она когда-то одаривала меня. Кофе обжигает горло горечью.

Взгляд против воли соскальзывает на ее девочку. И что-то внутри замирает. Это не просто сходство. Это миниатюрная копия. Такое же платье, такие же волосы, собранные в идентичный пушистый хвостик. Та же сосредоточенная морщинка между бровей, когда она внимательно разглядывает мини-круассан.

Девочка что-то говорит, жестикулируя, и Анфиса смеется. Я помню этот смех. Дочка – живое доказательство того, что жизнь моего рыжего солнца шла вперед. Цельно, ярко, без меня. Эта мысль пронзает, словно острый ядовитый шип.

– Пап, я хочу вафлю! С сиропом! – голос сына вырывает меня из оцепенения.

– Иди, – разрешаю.

Олег несется к столу с десертами. И как по злому умыслу, к нему же подходит девочка Анфисы. Дети стоят рядом, между ними нет напряжения. Я не слышу их слов, только общий гул зала. Но вижу все в мельчайших деталях.

Олег заливает свою вафлю кленовым сиропом. Слишком много. Но затем все выходит из-под контроля.

Я задерживаю дыхание. Жду слез, обиды, чего угодно. Но вижу лишь, как они оба замирают. Сын смотрит то на свою бутылку, то на испорченный десерт с таким комическим ужасом, что я невольно улыбаюсь. Он что-то говорит. И тут происходит нечто необъяснимое.

Девочка не плачет. Она смотрит на вафлю, потом на Олега, и на ее лице появляется не обида, а любопытство. Она что-то спрашивает.

И затем… они вместе отламывают по кусочку от этого разноцветного месива. Детские лица искажаются в абсолютно одинаковых гримасах отвращения. Они оба смеются.

Олег активно жестикулирует в сторону взбитых сливок. И они вместе начинают строить новую общую вафлю, уже споря и смеясь.

Во мне что-то сжимается. Теплое и неуместное чувство. Это… нормально. Просто. Дети нашли общий язык поверх недопонимания взрослых. И в этом есть жуткая, искренняя правда.

– Пап, можно я возьму яблочный сок? – Олег, вернувшийся с триумфом и тарелкой, тянет меня за рукав.

– Пей, что есть, – бурчу.

– Ну, пааап!

Поднимаю взгляд и вижу, как Анфиса резко встает. Ее лицо бледнеет. И я, будто на автомате, тоже поднимаюсь. Наши движения абсолютно синхронны. Мы идем к стойке с соками, не глядя друг на друга.

Подходим одновременно. Наши пальцы почти соприкасаются. Я чувствую исходящее от нее тепло, ловлю легкий, зимний, незнакомый запах ее духов.

Анфиса быстро наливает апельсиновый. Мы разворачиваемся. И тут – эта идиотская, неловкая ситуация. Анфиса, вся красная от смущения, семенит к своему столу.

А я возвращаюсь к своему. Олег смотрит на меня, потом на удаляющуюся Анфису, и его лицо озаряет понимающая ухмылка.

– Это было неловко, пап, – заявляет сын. Я бурчу что-то нечленораздельное.

Мы доедаем молча. Потом поднимаемся на этаж. Олег строит планы на день, а у меня в голове стучит одна мысль: «Между нами все закончилось шесть лет назад. Нужно держаться подальше».

Дверь открывается. И мир сужается до точки.

Они стоят в двадцати шагах. Анфиса роется в сумке у двери в соседний с нашим номер. Ее дочь пританцовывает рядом и звонко смеется.

У меня перехватывает дыхание. Сердце замирает, а потом начинает биться с такой силой, что кажется, его стук слышен в тишине коридора. Это уже не совпадение. И не случайность. Это…

– Пап! – шепчет Олежа, хватая меня за локоть, его глаза горят азартом первооткрывателя. – Они наши соседи! Это же… это судьба! Да?

Не могу вымолвить ни слова. Ключ-карта дрожит в моих пальцах.

– Пап, – сын входит в номер первым и оборачивается ко мне, его лицо серьезное. – Ты ее знаешь. Давно. Я вижу.

– Да, – хрипло признаюсь. Больше нет сил отрицать очевидное даже перед сыном.

– И вы поссорились?

– Да.

– Из-за чего?

Я смотрю на его открытое лицо и огромные карие глаза, ждущие взрослых объяснений. Что я могу сказать? «Она ушла, и я не знаю почему»? «Она просто выкинула меня из своей жизни»?

Опускаюсь на край кровати.

– Иногда люди… ломают вещи, и их нельзя больше починить, сынок. Даже если не хотят этого.

– Но можно попробовать склеить, – возражает с непоколебимой детской уверенностью. – У Стеши мама… она красивая. И добрая, я вижу. Она Стешу так любит. А Стеша… она крутая. Мы с ней вафлю делали!

Он говорит это так просто и логично! «Красивая. Добрая. Крутая». В его словах нет шести лет боли, предательства, вопросов без ответов. Только простая констатация факта, замеченного за завтраком.

– Да, – снова говорю, и это «да» звучит как капитуляция. – Она всегда была красивой.

– Значит, нужно помириться, – заключает Олег, как будто все решено. – Мы сегодня катаемся с горки? Давай их позовем!

Сын смотрит на меня, ожидая согласия. А я смотрю на стену, за которой сейчас, наверное, так же тихо, как и у нас.

Где Анфиса, наверное, тоже объясняет дочери, что «тот дядя» – это плохо из прошлого. Две крепости. Одна стена между нами.

Дети уже протянули друг другу руки, даже не зная, насколько все сложно. Олег и Стеша. Они уже «склеивают» сломанное, играя в снегу и строя вафли.

И я сижу здесь, чувствуя, как трещит по швам вся моя выстроенная, рациональная, безопасная реальность.

Рука судьбы? Нет. Руки наших детей. И я не знаю, есть ли у меня право их разнимать…

Глава 8

Анфиса

Наш этаж – это отдельная вселенная из тишины, золотых гирлянд и тёплого света бра на стенах. Я веду Стешу по мягкому ковру, и наше отражение в зеркалах, украшенных искусственным инеем, кажется таким мирным.

Мы почти у цели, до нашего люкса рукой подать. Я уже мысленно представляю, как мы с малышкой заваливаемся на кровать, заказываем горячий шоколад и смотрим на заснеженные пики из панорамного окна. Райское спокойствие!

– Мам, смотри, у них на двери венок с шишками! – Стеша показывает на соседний номер. Я рассеянно киваю, наконец-то нащупав в недрах сумки гладкий пластик ключ-карты.

И в этот момент из-за угла, от лифтов, доносится смех. Детский, звонкий. И низкий, сдержанный мужской баритон, что-то отвечающий. Голос, который я узнала бы из тысячи, даже если бы его пропустили через мясорубку и собрали обратно.

Что, опять?!

Весь воздух вышибает из легких. Замираю, превращаясь в ледяную статую, все еще сжимая в пальцах карту. Игорь и Олег выходят в наш коридор. Они что-то оживленно обсуждают, мальчик жестикулирует, показывая на потолок, усыпанный мерцающими огоньками. Они идут прямо в нашем направлении.

– Нет, – мысль стучит в висках. – Только не это! Пройдите мимо. Поднимитесь выше. Спуститесь ниже.

Но их шаги замедляются. Игорь с сыном останавливаются в двух шагах от нашей соседней двери. Той самой, с венком.

Кровь стучит в ушах громче новогодних курантов. Я чувствую, как холодеют щеки, а пальцы немеют. Это не совпадение. Совпадение – это встретиться один раз в аэропорту на другом конце страны.

Это – злой рок. Чья-то изощренная, жестокая шутка! Из всех возможных люксов в «Горной Короне» мы должны были оказаться именно в соседних?! Мой мир сужается до размеров этой позолоченной клетки-коридора.

– Мам? – тихо зовет Стеша, дергая меня за рукав. Ее голос возвращает меня в реальность. Я резко, почти грубо, вталкиваю ее в наш номер, сама проскальзываю внутрь и прислоняюсь спиной к тяжелой двери. Сердце колотится очень быстро, вот-вот из груди выпрыгнет.

Тишина нашего люкса теперь кажется обманчивой, хрупкой. Ведь за стеной – он. Мой бывший. Его голос, смех и наше прошлое, которое я так отчаянно пыталась похоронить.

Но Стеша не дает мне погрузиться в пучину паники. Сбросив сапожки, малышка кружится посередине комнаты, раскинув руки, как маленькая юла.

– У-у-ух! Мы на месте! Мамочка, ты только представь! Олежка мне рассказывал! Там, на склоне, есть такая горка «Снежный Дракон»! С виражами! И вафли! Мы с ним сегодня такую монстро-вафлю построили! Он сначала всё залил кленовым сиропом, а я – малиновым, и у нас получилась… космическая еда! Все смотрели! А он не раскис, он предложил новую сделать! Правда же, он крутой? Мам, а мы с ним на подъемнике вместе поедем? Он говорит, тот, что как пузырь, самый быстрый! А в снежки? А можно мы с ним крепость будем строить?

Она тараторит без остановки, ее глаза полны воодушевления. Весь мир Стеши сейчас – это предвкушение снега, скорости, игр и встречи с новым другом. Ее братом…

Для моей девочки не существует стен. Ни настоящих, ни тех, что я выстроила в своей душе. Ее искренний и громкий восторг разбивает мои мрачные мысли. Я не имею права гасить этот свет. Делаю глубокий вдох, выдыхая вместе с воздухом желание схватиться за чемоданы и бежать.

– Конечно, все будет, солнышко, – отвечаю с улыбкой. – Но сначала нам нужно превратиться в двух непотопляемых полярников. Готовься к операции «Экипировка»!

Что последовало дальше, можно было снимать на видео как пособие по абсурду. Одевание обернулось фарсом. Сначала Стеша надела термобелье задом наперед и долго удивлялась, почему ярлык щекочет подбородок.

Потом мы десять минут искали вторую лыжную варежку, которая, как выяснилось, была нахлобучена на голову плюшевому Олешке в качестве «шапки супергероя».

Я, помогая застегнуть ей хитрый замок на комбинезоне, случайно прищепнула им край собственного свитера. Мы оказались связаны невидимой нитью общей паники и дружно повалились на ковер, давясь смехом.

В зеркале отражались две запыхавшиеся, раскрасневшиеся пингвинихи в разноцветной синтепоновой броне, увешанные светоотражателями. Полнейший Новогодний беспорядок…, но такой веселый!

Перед самым выходом Стеша, поправляя шапку с огромным помпоном, вдруг задумчиво спрашивает:

– Мам…, а мама Олежки где? Она не захотела кататься? Как думаешь… она красивая?

Простой и невинный вопрос повисает в воздухе, словно снежинка, которая вот-вот растает на теплой щеке. Во мне что-то екает. Тихо и глухо.

Его мама. Женщина, которая была первой. Которая подарила Игорю сына. Чей призрак всегда стоял между нами, даже когда нас, казалось, ничто не могло разлучить.

Если они здесь вместе…, а почему бы и нет, раз они семья… значит, у него всё хорошо. Полная, правильная семья. Из его круга. Та самая, из рекламных проспектов. Знакомая и горькая, как полынь, мысль снова проникает в сердце…

Тогда, шесть лет назад, мир пах не хвоей, а кофе и его одеколоном. Я порхала по офису, чувствуя взгляд Игоря на себе. Он был моей вселенной – умный, ироничный, такой недосягаемый и такой близкий.

Я уже строила планы, рисовала в воображении наше общее будущее, веря каждому его слову, каждому прикосновению.

– Ты слишком талантлива, чтобы просто бояться, – говорил он. И я перестала бояться.

А потом в мой мир ворвалась она. Его мать. Холодная женщина, отточенная, как алмаз. Разговор в директорской был коротким и смертоносным.

– Дорогая моя девочка, – говорила она, не прикасаясь к чашке с остывшим чаем. – Вы для него – лишь приятное отвлечение. Легкомысленная интрижка на фоне рабочих будней. У Игоря есть семья. Сын. И женщина, с которой его связывает общее прошлое и, поверьте, будущее. Они временно в разладе, но такие союзы не рушатся из-за… мимолетных увлечений. Ему некогда заниматься этими объяснениями, он просил меня передать, чтобы избежать неловкости. Будьте благоразумны.

Мне предложили «компенсацию». Конверт лежал на столе между нами, как обвинительный приговор. Мое «навсегда» было разменяно на пачку купюр и несколько циничных фраз. Тогда я поверила. Поверила, что была просто «интрижкой». Просто «развлечением».

– Мам, ты опять не здесь, – Стеша берет меня за руку, ее теплая и живая ладошка вырывает меня из ледяного плена прошлого.

Резко моргаю, отгоняя навязчивые образы. Нет! Этому больше нет места в моей жизни! Я крепко сжимаю тонкие пальчики своей дочери. Мы не нужны им! И ему не нужны…

– Всё, я полностью здесь! – объявляю, и в голосе звучит решительность, которую я сама от себя не ожидала. – Поехали покорять твоего Снежного Дракона!

Собрав всю свою волю, я широко распахиваю дверь и замираю на пороге.