Текст книги "Хорошие девочки попадают в Ад (СИ)"
Автор книги: Марина Эльденберт
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 13 страниц)
Глава 17
Ники
Обед нам принесли прямо на виллу, и мы с Амирой, наевшись до отвала, пошли спать. Лукаса с нами не было: он то ли обедал в своем кабинете, где работал, то ли вообще питался от солнечных батарей. Амира сначала упрямилась и не хотела спать, потом сказала, что пойдет отдыхать только если пойду я, в итоге я забрала ее к себе в комнату. Благо, огромная кровать позволяла там разместиться с комфортом, и не только хрупкой девушке и маленькой девочке.
– Ты не спишь, – сказал этот невыносимый ребенок, открывая один глаз.
В этот момент я лежала и смотрела в потолок, поэтому пришлось оправдываться:
– Я пытаюсь…
– Так нечестно! Мы договорились! Спи, Ники!
– Я закрываю глаза. Уже закрываю, видишь? – Я и правда закрыла.
– Я буду за тобой следить!
– Ну уж нет. Так не пойдет! – Я подхватила Амиру и начала ее щекотать, и она завизжала, пихаясь руками и ногами и заливаясь смехом.
За приоткрытой дверью мелькнула тень, но тут же исчезла. Показалось? Или Лукас приходил на нас посмотреть?
Да какое мне до этого дело!
– Давай на счет три, – сказала я, когда Амира немного успокоилась.
Если бы она не болела недавно, я бы не стала настаивать и села смотреть с ней мультики, но, поскольку она только недавно поправилась, я решила не пренебрегать дневным сном. Не хватало еще, чтобы ее и акклиматизацией накрыло вдогонку.
– Раз! – сказала я.
– Два! – выкрикнула Амира.
– Три!
Я и правда закрыла глаза и не открывала их достаточно долго. Достаточно долго для того, чтобы Амира могла заснуть, и когда я повернулась на бок, девочка и правда сладко сопела, раскинув ноги и руки. Я улыбнулась и накрыла ее легким покрывалом, думая о том, что буду скучать по этому сладкому солнышку. И как мне хотелось бы, чтобы она не скучала по мне.
Рано или поздно мне придется с ней поговорить и сказать, что я уезжаю.
Как это на тебя похоже, Савицкая! Ты можешь изговнять любой даже самый классный момент, созданный для того, чтобы им наслаждаться.
«Заткнись», – мысленно посоветовала я тому, кто мне это транслировал, читай, внутренней злобной Ники, и закрыла глаза.
Все, до окончания отпуска я больше ни о чем не думаю и ничем не заморачиваюсь. Отдыхаю – и точка!
Поразительно, но, как только я себе это разрешила, меня вырубило. Я отключилась, позволив себе полностью расслабиться, а проснулась от того, что рядом сидит Амира, смеется и трясет меня за плечо:
– Вставай! Вставай! Вставай! Пойдем опять купаться!
Я с трудом разлепила веки:
– Сейчас. Еще минуточку…
– Нет, нет, нет! Пойдем сейчас! А еще ты слюней напускала!
Я и правда лежала на боку, запрокинув голову и чувствуя щекой мокрую подушку.
– Здорово, – сказала, потирая глаза и садясь на кровати.
– Идем! Я переодеваться! – Она соскользнула с моей кровати и убежала к себе, а я еще сильнее потерла глаза, пытаясь проснуться окончательно. Поразительно, как устроен наш организм: стоит ему сказать, что мы в отпуске, как он воспринимает это буквально и срывает предохранитель.
Мы и правда купались, загорали и снова купались. Аккурат до того момента, когда солнце зашло. После этого за нами пришел один из безопасников: в доме оставался Лукас и его… скажем так, команда. Я не была настолько наивна, чтобы думать, что мы здесь одни, включая персонал, который появлялся от случая к случаю.
– Вас ждут на ужин, – сказал мужчина на отличном английском.
– Да, мы уже идем.
Лукас и правда дожидался нас в просторной столовой, и Амира сразу же подбежала к нему и, как была, прямо в песке, забралась к отцу на колени.
– Пап, а пап, а ты чего так мало купаешься?
– Я занят, Амира.
Я устроилась на стуле, который мне отодвинул безопасник и тут же ретировался. Интересно, они следят за нами из кустов? Или все куда глобальнее?
Меня так и подмывало спросить, что здесь вообще происходит, но я не стала, потому что, во-первых – Амира, а во-вторых, у меня отпуск. В отпусках не задают вопросы, ответы на которые могут оказаться чуть более сложными, чем «Я люблю мохито, а ты?»
– Совсем-совсем занят?
– Да. Очень.
– А завтра?
– А завтра мы с вами катаемся на яхте. – Лукас посмотрел на меня, и, несмотря на то, что я была в тунике поверх купальника, мои соски мигом стянулись в тугие горошины. Потому что это прозвучало так, как будто он обращался ко мне, только ко мне и исключительно ко мне. Я старалась переключиться на то, что с нами Амира, но получилось плохо.
– На яхте! Ура! Ура! Ура! – Амира подпрыгнула и повисла у Лукаса на шее.
– Садись есть, – сказал он. Но вышло недостаточно строго, и я невольно улыбнулась.
– Пока вы там разговариваете, я съем все самое вкусное, – фыркнула я.
Это сработало лучше любого приглашения или строгого тона: Амира подскочила и тут же принялась рассматривать стол, на котором чего только не было. Я поймала взгляд Лукаса – и в нем снова не было этих арктических льдов и пустоты. Похоже, Мальдивы действительно его отогрели.
За ужином мы разговаривали, естественно, только о яхте. Амира рассказывала, что хочет нырнуть с маской, посмотреть на разноцветных рыбок, поплавать в океане, позагорать, порулить яхтой, пофотографироваться со мной и с Лукасом, и…
Этих пунктов оказалось настолько много, что я даже приблизительно не представляла, как все это уложить в один день на яхте. Лукас воспринимал это с философским спокойствием, и я подумала, что в принципе, не такой уж он и плохой отец, как мне показалось сначала.
После ужина Амира собиралась смотреть мультики, и это он тоже ей разрешил. Правда, сказал, что останется она с Максом. Я хотела возразить, но Лукас меня опередил:
– Мне надо с тобой поговорить, Ники, – сказал он и кивнул в сторону двери. – Пойдем.
– Ты меня заинтриговал, – сказала я, когда мы вышли в просторный светлый холл виллы. На остров уже опустилась ночь, но света здесь было столько, что если бы не плотно закрытые двери, нас бы сожрали мотыльки.
– Чем именно?
– Разговором. Ты – и поговорить?
Лукас хмыкнул.
– Вот, именно это я и имела в виду.
– У меня для тебя сюрприз.
– Господи, еще и сюрприз. Мне прямо сейчас бежать топиться в океане?
– Подожди до завтра. – Он распахнул ведущую в его кабинет дверь, я шагнула туда, и…
Во мне кончился воздух.
Во мне кончились мысли.
Во мне кончилось все, даже сердцебиение, кажется, потому что я не слышала его.
Потому что в кресле рядом со столом Лукаса сидела мама. Моя мама. И, заметив меня, она поднялась.
Я помнила ее совершенно другой, но тогда и время было другое. Она тоже была светловолосая, с глазами цвета неба. Но у нее были более кукольные черты лица (я вобрала некоторую резкость отца), больше свойственные современному бэби-фейс. Можно сказать, моя мама до сих пор была в тренде, хотя и после явных пластических операций. И не одной.
– Ч… – Я хотела спросить, что все это значит, какого хрена, но дверь за моей спиной уже с легким щелчком закрылась, и мы остались наедине.
– Никита, – произнесла она и шагнула ко мне, но я выставила вперед руки.
Какого хрена?! Лукас, нахрен, что о себе возомнил?!
– Нет, – сказала я, пытаясь удержаться на грани истерики и шока, – не надо. Не думай, что между нами все будет так, как будто не было всех этих лет.
– Я и не думаю… я… – мама замолчала, словно подбирая слова. Волосы у нее были в длинном хвосте, а еще она была в отличной форме. Ее подруги и ровесницы удавились бы от зависти, а незнакомые люди вполне могли бы принять нас за сестер. – Я очень давно думала, как к тебе подступиться. Через твоего отца не получалось, он наотрез отказался с тобой говорить на эту тему.
– Неудивительно.
– Но я очень хотела тебя увидеть, Никита. Очень хотела! Поэтому когда меня нашли люди Лукаса…
Мне захотелось догнать его и треснуть изо всех сил. Вот такое глупое детское желание, но ничего, могу себе позволить. В конце концов, он сам притащил сюда мою маму, а рядом с матерями мы все становимся детьми. Так или иначе.
– Я с радостью согласилась. Я правда очень скучала, Никита…
– Я Ники, – перебила я. – Могу тебе только посочувствовать, но не от чистого сердца.
Я сотню раз представляла эту встречу. Сотню раз думала о том, как все это будет, что я скажу, а в реальности… в реальности все оказалось остро и плоско. Остро – потому что я чувствовала, что меня сейчас словно на тысячи частей рвет, плоско – потому что «я правда скучала, Никита», «я очень хотела тебя увидеть, Никита» – все это было как из какой-то дешевой мелодрамы. Совершенно не к месту, не в тему, и я гораздо охотнее поверила бы в то, что мою маму запихнули в частный самолет добровольно-принудительно, как меня, чем в то, что она с радостью прилетела на Мальдивы.
После того, как я ее послала, я не смотрела ее страницы, я заблокировала любую возможность с ней пересечься, и вот, пожалуйста, Лукас Вайцграф просто взял – и вытащил все это на свет, как грязные трусы со дна корзины для белья.
Мама не выглядела страдающей, она выглядела наслаждающейся жизнью, преспокойненько оставившей меня в прошлом, и это… это было замечательно. Потому что сейчас я выйду из этого кабинета, и она снова останется в прошлом.
– Ники… мне так жаль…
– Нет, – перебила я. – Нет, мама, тебе не жаль. Я, нахрен, не знаю, понятия не имею, зачем ты согласилась приехать – чтобы тебе лучше спалось, еще легче жилось, чтобы у тебя в графе «хорошая мать» стояла галочка возле пункта «Мы с Никитой подружки», но этого не будет. Никогда, ты меня слышишь? Ты никогда не станешь мне матерью, так же, как ты никогда раньше ей не была. Окей? Все, счастливо оставаться.
Я развернулась, чтобы выйти, но мама побежала за мной, схватила меня за руку.
– Я не бросала тебя, клянусь. Твой отец заставил меня уйти.
– Ну да, конечно, – я фыркнула, сбрасывая ее руку.
Злость на эту женщину придавала мне сил, только поэтому я еще не билась в истерике.
– Это правда, Ники, – тихо сказала она. – Если хочешь, можешь спросить у него.
Он не мог.
Эта мысль вспорола мне сознание раскаленным железом.
Она лжет. В отличие от нее, отец никогда меня не предавал. Он всегда был со мной. Это он утешал меня, это он сидел со мной, когда я болела.
– Я не стану спрашивать у него такую чушь.
– Но ты же хотела знать, почему я ушла. Так спроси. – В глазах мамы впервые за все время нашей встречи наконец-то сверкнула ярость. – Он ревновал меня к каждому столбу. Он меня контролировал. Проверял мои телефоны. Он мне угрожал, Ники. Скажешь, такого никогда не было с тобой?
Никогда.
Или было? Потому что мой отец обещал разрушить все, что принадлежит Робу, и он разрушил. А еще, когда стало ясно, что я не отступлюсь, он выплюнул мне в лицо:
– Ты такая же, как твоя мать.
Это был первый и единственный раз, когда он использовал такой прием, но… это, блядь, было больно. Именно тогда я ушла окончательно, это был наш последний разговор, а он больше ни разу не попытался со мной связаться. Так же, как и я с ним.
– Он сказал, что отпустит меня с одним условием, Ники. С одним условием, что я никогда не скажу тебе правду. Иначе «тебе и твоему трахарю конец».
Я прикрыла глаза. Мой мир, и без того не сильно устойчивый, сейчас напоминал сошедшую с орбиты Землю. Она неслась сквозь космос в неизвестном направлении, и у этого направления не было даже никакой определенной траектории. Я думала, что когда Лукас меня отпустит, я вернусь в родной город, чтобы помириться с отцом. Но… было ли мне, с кем мириться?
Да и стоило ли?
Мать ушла, сдавшись под его напором, она ему изменила, и у меня не было сейчас ни сил, ни желания копаться в этом грязном белье – кто, кому, почему, зачем. Но он, мать его, лгал мне. Он мне лгал все эти годы. Все эти годы заставлял меня верить в то, что я, нахрен, реально ей не сдалась.
Да пошел он.
Я не могла проверить это прямо сейчас, не могла ничего у него спросить, но я каким-то блядским шестым чувством ощущала, что это правда. Что она наконец-то сказала мне правду.
– Ты можешь просто меня выслушать? – спросила мама. – Я не прошу твоей любви, прощения, ничего такого, я просто хочу сказать то, что должна была сказать очень давно. Для меня это важно сейчас. Понимаешь?
Понимаю ли я? О да, я еще как понимала. Я отлично ее понимала, но… на этом все. Эта женщина для меня теперь чужая, в точности так же, как для меня чужой мой отец. Иногда можно остаться сиротой, имея обоих родителей, поздравляю тебя, Ники, это твой случай.
– Мне все равно, – сказала я. – Я не хочу тебя слушать.
И раньше, чем она успела ответить, вышла из кабинета.
Глава 18
Лукас
Амира как-то сказала, что Ники не видится с матерью. В принципе, он это знал и так, изучить жизни Никиты Савицкой оказалось несложно. Но почему-то именно слова дочери зацепили, и в каком-то совершенно странном порыве он нашел бывшую Савицкую, а ныне Гордон, Анастасию Гордон в Остине, штат Техас. Это был ее третий брак, за состоятельного айтишника младше ее на десять лет Анастасия вышла после того, как поссорилась со своим музыкантом. Правда, до этого у нее родилась еще одна дочь, и, видимо потому что она родилась уже в Штатах, ее было решено назвать Мелиссой. Ей недавно исполнилось восемнадцать, и, когда Лукас увидел ее фото, первое, что ему пришло в голову – она штампует дочерей на 3D принтере. Мелисса была очень похожа на Ники. Очень. Разве что носила длинные волосы. Еще у Анастасии было двое мальчиков-близнецов от третьего брака, и вот они как раз были абсолютно на нее не похожи. Все это он узнал достаточно быстро – стоило только пожелать, а вот со встречей Ники и ее матери было сложнее. Он не думал об этом до того самого дня, как решил ее отпустить, и даже сейчас толком не понимал, зачем вообще все это сделал.
Даже когда шел с ней по коридору к своему кабинету, и еще больше он не понимал, почему не желает ее отпускать. Ники с самого начала была временной переменной в уравнении его жизни. В его жизни и жизни Амиры, поэтому сейчас Лукас сидел на ступеньках виллы, сворачивая в трубочку упавший лист – наподобие сигары, слушая тропический стрекот и думал о том, что совсем скоро этой переменной в его жизни не станет.
– Ты охренел?! – переменная возникла за его спиной, и она была в ярости.
Чего-то подобного, признаться честно, Лукас как раз и ожидал.
– Тебе не понравился мой сюрприз?
– Твою мать, Лукас Вайцграф, у тебя есть хоть что-то святое? Я не просила тебя лезть в мою жизнь!
Ники слетела по лестнице и сейчас, стоя перед ним, сжимала и разжимала кулаки, поэтому ему пришлось подняться.
– Что? Снова будешь молчать? А как же поговорить?! Я думала, ты меня хотя бы подготовишь к этому дерьму!
– У твоей матери была не самая простая жизнь.
– О господи! – Она развернулась и побежала по берегу прямо к кромке ночного океана.
Раньше Лукас бы просто ушел в дом, но сейчас он пошел за ней. И вовсе не потому, что она спросила, когда ей топиться, конечно нет. Ники – не из тех, кто так просто сдается. Она боец, так же, как и он, и именно поэтому ей достаточно сложно понять женщину, которую он привез на остров для нее.
Ники бегала быстро, но ему не составило труда ее догнать. Догнать, перехватить за руку, развернуть лицом к себе.
– Пусти! – она рванулась. – Если ты настолько хотел поиграть в благородство, мог бы притащить ее под конец нашего отдыха, а не на первый же день, чтобы его полностью изговнять!
– Я не собирался портить тебе отпуск, – он отпустил ее только для того, чтобы тут же перехватить за запястья, – я хотел, чтобы ты это прожила и отпустила.
– Прожила и отпустила?! Что?! Ты, мать твою, вообще кто? Ты мне не гребаный психолог, ты мне вообще никто!
Ники снова рванулась, но Лукас не отпустил, дернул ее на себя. Она с силой влетела в него, ударилась о его грудь.
– Ненавижу тебя! – выдохнула она.
– На здоровье, – ответил он, и, перехватив ее за шею, ворвался поцелуем в красивые, приоткрытые губы.
В ответ она укусила его и яростно уперлась ладонями Лукасу в плечи.
– Серьезно? Ты думаешь, меня возбуждает узнать, что моя мать, которой не было до меня никакого дела, находится в двух шагах от меня? И что мой отец мне лгал?!
Ники забилась в его руках с такой силой, что удержать ее, ничего ей не сломав, было совершенно невыполнимой задачей. Поэтому и только поэтому Лукас ее отпустил, и она снова бросилась бежать по берегу с такой скоростью, словно за ней гнались все демоны ее разума. Логичнее было бы ее отпустить, логичнее, но… Лукас снова бросился за ней и догнал там, где остров изгибался дугой.
– Ники! – рявкнул он. – Стой! Да стой же ты! Или я перекину тебя через плечо и потащу назад.
Она остановилась, резко обернувшись к нему.
– Ты только и делаешь, что таскаешь меня туда, куда тебе вздумается!
– Сюда ты приехала по своей воле.
– Я приехала сюда из-за Амиры.
– Хорошо. А я привез твою мать из Штатов исключительно для того, чтобы вы все между собой выяснили. Ты собиралась начать новую жизнь, а новую жизнь невозможно начать, не оставив прошлое в прошлом!
В ее глазах заблестели злые слезы.
– Серьезно? Ты правда не думал сменить профессию, Лукас?
– Мне уже поздно что-то менять. А вот у тебя вся жизнь впереди.
– Поздно что-то менять моему отцу! – рявкнула она так, что эхо отразило ее голос от океана. – И то сомнительно, но, если уж так говорить, я бы гораздо спокойнее жила в своей новой жизни не зная того, что знаю теперь.
– Обманываться гораздо приятнее, это факт, – он посмотрел ей в глаза. – Но еще это совершенно бессмысленно. Те, кто нам лжет, никогда не будут с нами честны и откровенны, а если это так, какой смысл находиться рядом с ними?
– Ты серьезно не понимаешь? – Она сжала кулаки и шагнула к нему. – Когда ушла мать, это меня уничтожило! Почти уничтожило. Если бы не отец… а теперь я узнаю, что это он заставил ее уйти так. Что это он не давал нам толком видеться. Ты правда считаешь, что это то, что мне нужно было узнать сейчас? Когда я собиралась зализывать раны в отцовском доме? Когда я собиралась прятаться там, пока не смогу снова начать нормальную жизнь? Одна.
– Сейчас самое время.
Она покачала головой, а после сползла на песок и обхватила колени руками. Глядя на пену волн, мягко облизывающих берег, хмыкнула.
– Не понимаю, откуда в тебе такая жестокость. Ты же тоже терял…
Ники не договорила.
Лукас подошел ближе и опустился на песок рядом с ней.
– Возможно, в этом причина.
– Причина твоей жестокости?
– Причина того, что я предпочитаю видеть все как есть, а не как мне того хочется.
Ники вопросительно посмотрела на него, и он сказал то, что никогда и никому не говорил раньше.
– Моя мать родилась в Чили. В восьмидесятых они всей семьей бежали в Европу и обосновались в Германии, в Кельне. Через пару лет ее старшие братья примкнули к бандитской группировке. А еще через год она встретила отца. Они поженились, хотя его родители были против. Ее семья тоже не была в восторге, но потом родился я, и это как-то примирило и первых, и вторых. Мне было шесть, когда мои родители пропали, их похитили прямо из нашего дома. Отец успел затолкать меня в кухонный шкаф под раковиной, и меня просто не нашли. До восьми лет я надеялся, что они вернутся. Потом старший брат матери показал мне то, что с ними сделали. Враждующая группировка.
Она сглотнула, глядя на него широко расширенными глазами.
– Сейчас я ничего не чувствую по этому поводу, – произнес Лукас. – Но тогда мне потребовалось время, чтобы понять, что надежда может причинить гораздо большую боль, чем правда.
– Боль тебе причинила не надежда, а твой идиот дядя, – сказала Ники. – Он мог сделать все по-другому…
– Какая разница? Они все равно уже были мертвы.
Лукас поднялся и протянул ей руку.
– Возвращаемся?
Он рассказал ей это не для того, чтобы ее впечатлить, или тем более спровоцировать на жалость. Больше того, он не почувствовал ни облегчения, ни боли, когда говорил об этом. Так было всегда, вся боль осталась в прошлом. Даже когда умерла Мария, на мгновение пробудившая его к жизни, он чувствовал это на каком-то особом уровне. На такой глубине, с которой невозможно прорваться ни единой даже самой сильной эмоции или чувству. Потому что стоит им только добраться до сердца, как они убивают. Как выстрел в упор, только гораздо больнее и дольше.
Наверное, если бы сейчас она не приняла его руку, он бы просто развернулся и ушел, потому что добавить Лукасу больше было нечего. Но она приняла. Поднялась, отряхнула легкие пляжные брюки. И молча пошла рядом с ним вдоль берега.
Ники
Каждый раз, когда наши трагедии кажутся нам самыми страшными, обязательно находится тот, у кого они в разы страшнее. Это не делает нашу боль менее значимой, это просто возвращает из собственных страданий в реальность. Туда, где мир не кажется несправедливым ко всем, кроме тебя – в моменте. Туда, где ты начинаешь понимать, что завтра будет новый день, и, возможно, станет чуточку легче, а потом еще, еще и еще… И так день за днем ты соберешь себя по кусочкам и начнешь новую жизнь, в которой еще будешь смеяться. В которой у тебя будут новые радости и проблемы, а прошлое останется шрамом на твоем сердце, едва различимым, блекнущим, как и все болезненные воспоминания. Так устроена наша психика, она выбирает забывать, чтобы не сломаться.
Мы подходили к вилле, когда Лукас посмотрел на меня и сказал:
– Анастасия уедет завтра утром.
– Зачем мне эта информация?
– На случай, если тебе есть что еще ей сказать.
Мне нечего ей больше сказать.
Или есть?
По крайней мере, мои родители живы. Мой отец хоть и зажал мать в тиски своих невыполнимых условий, она осталась жива. И он сам, хоть и лгал мне, тоже жив и вполне себе успешен. И, наверное, пока мы все живы, нам всегда будет что друг другу сказать. Может быть, именно затем, чтобы двигаться дальше.
– Хорошо. Буду иметь в виду.
Я направилась к себе, но по дороге задержалась у кабинета Лукаса. Конечно, мамы там уже не было, я просто замерла, пытаясь понять, что мне делать дальше. Может ли разговор с матерью дать мне что-то еще, но… я не хотела ее видеть. Все мое существо не хотело ее видеть. Даже несмотря на то, что она мне сказала, несмотря на то, что отец поставил ей ультиматум, она могла сказать мне раньше. Могла все объяснить, когда уехала – хорошо, пусть даже не в Москву, но в Штаты. Что изменится от того, что я ей скажу, как страшно, больно и одиноко мне было ночами? Что изменится от того, что я брошу ей в лицо претензии о том, что она дерьмовая мать? Тем более что все это уже не имеет совершенно никакого значения.
Постояв немного у кабинета, я развернулась и направилась прямиком к себе. Приняла душ, упала на кровать, стараясь не думать о том, что мне рассказал Лукас. Стараясь вообще о нем не думать, потому что уже очень, очень скоро он станет моим прошлым. И об этом я тоже старалась не думать, равно как и о том, что больше не увижу Амиру. Как и о том, что вся наша с ним странная история знакомства только-только начала оживать: здесь, под мальдивским солнцем.
И пока я обо всем этом старалась не думать, я провалилась в сон, чтобы проснуться уже от яркого солнца и визга Амиры над ухом:
– Ники, вставай, надо завтракать! Скоро за нами придет яхта!
Ах, да. Яхта! Надо еще и Амиру собрать, взять все самое необходимое. Поэтому я мигом открыла глаза и быстро подхватила девочку на руки.
– С тобой будильники не нужны, ты в курсе?
Она залилась смехом, и я потащила ее прямо на руках в ее комнату, в таком виде мы и наткнулись на Лукаса: Амира, висящая на мне как обезьянка, и я, взъерошенная со сна. В его взгляде промелькнуло что-то такое, совершенно новое, человеческое, а потом…
– Амира, немедленно отпусти Ники. Ты уже взрослая.
Девочка перестала смеяться, а мне пришлось ее отпустить.
– Беги к себе в комнату.
– У тебя тут военный полигон, что ли? – не удержалась я, когда ребенок скрылся за дверью.
– Ей незачем к тебе привыкать.
Упс. Ауч. И снова упс.
– Ну да, как же я забыла.
Похоже, человеческое в его глазах мне просто показалось, потому что я еще не проснулась. А вчерашний разговор… ну, у всех бывают свои маленькие слабости.
– Я могу остаться, – сказала я, – чтобы она ко мне не привыкала.
– Эта яхта преимущественно для тебя, Ники.
Для меня?! Да что с ним не так?!
– У тебя пограничное расстройство?! – прошипела я ему в лицо. – Или как это называется?
– Может быть, – пожал плечами он.
Совершенно. Невыносимый. Тип.
– Жду не дождусь, когда избавлюсь от твоего общества! – выплюнула ему в лицо.
– Потерпи еще немного.
Жаль, в неравной борьбе у меня не получится скинуть его с яхты на корм акулам. С другой стороны, Амира без отца останется. В том, что она его любит, нет ни малейшего сомнения. Как у него вообще появилась такая девочка? Должно быть, там мать была святой. Просто святой.
Я обошла его и направилась к Амире, чтобы помочь ей собраться, и спустя полтора часа мы уже отошли от острова. Сказать, что яхта была роскошной – значит, ничего не сказать. Здесь была и зона отдыха, и каюты, и шезлонги. На борту был и бар, и детское питание, и места, где можно позагорать и навесы, чтобы не превратиться в горячие мальдивские угли. Для себя я уже однозначно решила, что не обращаю на Лукаса внимания. Провожу время с Амирой, наслаждаюсь, а потом – привет, Москва! Привет, обледеневшие дорожки, но такая привычная жизнь. Теперь я уже не была так уверена, что мне стоит возвращаться в город, где я родилась и выросла, но проблемы надо решать по мере их поступления.
Сейчас у меня одна очень важная: как не зажариться до хрустящей корочки и не превратиться в курочку гриль. А главное, надо следить, чтобы Амира не сгорела, детская кожа нежнее и вообще не создана для такого солнца.
И я следила, но, что самое удивительное, для меня это не было в тягость. Раньше, когда мы с Ди отдыхали на курортах, меня отчаянно раздражали дети. Разумеется, мы старались останавливаться в отелях восемнадцать плюс, но когда-то и нам самим восемнадцати не было, и вот это был просто лютый трэш. Меня бесило, что они визжат и брызгаются, прыгают с бортиков, носятся между шезлонгами, летят прямо на тебя на скользких камнях у бассейна, и что родителям – даже в самых дорогих отелях совершенно положить болт на то, что это происходит. Я не представляла, как можно вообще выносить это орущее нечто больше пяти часов подряд, с Амирой же…
Все это было в радость. Возможно, я просто повзрослела. Или Амира была для меня особенной, но мне не составляло труда по десять раз загнать ее тень. Сесть смотреть с ней мультики, когда она начинала капризничать. Следить, как она барахтается в воде в жилете, барахтаясь рядом с ней. Укладывать ее спать в каюте и смотреть, как смешно она сопит, перевернувшись на живот, гоняя дыханиемм легкую светлую прядку по подушке туда-сюда.
Раньше я не могла себя представить няней, но сейчас поняла, что рядом со мной просто были не те дети. И даже когда я представляла себе семью с Робом, в ней не было и сотой доли тех чувств, которые я испытывала сейчас.
– Спи, маленькая принцесса, – сказала я едва различимым шепотом и погладила ее по щеке. И пусть твой папа совершенно долбанутый король, я все равно буду рядом, пока у меня есть такая возможность.
Несмотря ни на что.
