Текст книги "Одержимые (СИ)"

Автор книги: Марина Зенина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 11 страниц)

– Господи Иисусе. Какой ужас.

Он перебирал листы, и выражение его лица становилось все хуже и хуже.

– Наводит страху. Да уж. Это… это челюсти? В жизни не видел подобного.

– А я вижу это постоянно. Ежедневно. Еженощно.

Он замер и долго рассматривал рисунок вырванного глазного яблока, наколотого на вилку. Затем посмотрел мне в глаза и сказал:

– Талантливо. Очень реалистично.

– Спасибо, – без энтузиазма отозвался я.

– Можно, я пока оставлю их себе? Мне нужно их проанализировать.

– Да. Я нарисую еще много таких. Всего неделя без сна, и у меня вновь будет такая же стопка.

Доктор вздохнул с тяжестью. Он действительно искренне обо мне беспокоился и действительно хотел мне помочь. Хотел, но не мог.

– Я думаю выписать тебе сильное снотворное. От него может развиться зависимость, но раз тебе ничего другое не помогает…

– Слава богу, доктор. Наконец-то. Мне все равно. Я мечтаю выспаться.

– Хорошо, Гена. Я теперь я бы хотел подробнее поговорить с тобой о сценах насилия в твоей голове.

Я поднял глаза и безысходно посмотрел на него. Я готов был подробно описывать эти картины и даже попытаться их зарисовывать. Я чувствовал себя преступником, который готов сотрудничать со следствием.

– Хорошо, – сказал я.

МАРИЯ

– Женщины. Что может быть чудеснее и ужаснее этих существ? Что может быть прекраснее и отвратительнее женщин? Нелогичные, непостоянные, глупые по природе своей и по сути создания. Не за это ли мы и любим их? Не поэтому ли мы теряем головы и так бегаем за ними, трясемся перед ними, не в силах вымолвить и слова, не решаясь поднять глаз, когда великая Она обращается к нам? О, как можно не любить женщин? Лишь этой любовью мы терпим их рядом с собой. Бог наделил мужчин чудовищною глупостью и слабостью – способностью влюбляться.

Вот ты не глядишь на нее, а она рядом так и вьется. Но стоит начать проявлять внимание, как она отворачивается. Почему они так поступают? Неужели не понимают, что это больно и неприятно? Без женщин мы, конечно, никуда. Но куда от них деться? Парадокс.

Я понял однажды: женщин нужно держать на расстоянии вытянутой руки. С ними нужно быть жестоким и холодным. И тогда они будут без ума от тебя. Они будут желать твоего общества и твоей любви больше всего на свете. Они будут бегать за тобой и драться за тебя, выдирая друг другу волосы. Но стоит тебе ответить взаимностью… считай, все пропало. В их глазах мгновенно угасает искра. И обратно ее не вернуть. Ее не разжечь даже огнеметом.

Еще я понял, что они ревнуют. Ревнуют всегда и всех. Как можно больше находись в обществе других женщин, если хочешь заполучить какую-то одну. Она посмотрит за тобой, поглядит, да и прибежит, как собачка, готовая услужить чем угодно, лишь бы ты только ей принадлежал и только с нею находился. Она просто захочет показать свое превосходство перед другими женщинами. Она одна тебя завоевала, а они толпой не взяли – вот так.

Женщины – странные. Нет, они странные, понимаешь? Они могут ревновать и любить то, что им не принадлежит. Опять не так… Они обожают ревновать и любить то, что им не принадлежит. Они боготворят того мужчину, который никогда не станет их собственностью. И никогда не обратят внимания на мужчину, который лежит у их ног и умоляет дать ему хоть каплю любви, хоть крупицу. Ведь это им ничего не стоит – просто подать руку, просто опустить взгляд, просто улыбнуться… Разве мы требуем чего-то большего?

Да, я говорил сейчас о себе. Меня постигла такая участь. Я любил ее. Как я ее любил! У этого чувства не было границ. Оно охватывало весь мир своими липкими щупальцами. Оно не давало мне дышать. Я готов был целовать ее ноги и подол ее платья. Я мечтал служить ей, чтобы быть рядом хотя бы в качестве раба. Ночи напролет я мечтал о том, как мы встретимся взглядом. И однажды, в один зимний день, она меня заметила. Непостижимым образом она выделила меня среди остальных. Я был счастлив? Я не верил в происходящее и не видел ничего вокруг. Я словно умер и попал в рай. Я видел в выражении ее глаз, что она ощущает все то же самое, что и я. Мы были друг у друга, и больше ничего не требовалось. Я быстро снял с плеч свою голову и спрятал под кровать, чтобы мозг не мешал. Я жил только сердцем рядом с ней.

Но через полгода это началось. Странности. Едва заметная толика безразличия в ее взгляде. Я подумал тогда – господи, ведь мне это показалось? Ведь не может такого быть! Она любит меня так же, как и я ее. И иначе не может быть! Мария, ты слушаешь? – спросил водитель, поглядев направо.

Мария не ответила. Тогда он покрепче сжал руль и вспомнил, как принес ее к машине полчаса назад и усадил на переднее пассажирское; как пристегнул на ней ремень, поцеловал и захлопнул дверцу. Затем он сел на место водителя, завел автомобиль и тронулся. Все это время она молчала. Но он не был уверен, что она слышала все, что он ей рассказывал. Она почему-то не двигалась и смотрела в одну точку со странным выражением глаз и слегка приоткрытым ртом.

– Так вот, – прокашлялся мужчина. – Я долго не верил и придумывал ей оправдания. Но потом я заметил, что она начала обращать внимание на других мужчин и улыбаться им. Ревнует только слабак, неуверенный в себе, твердил я себе день за днем, неистово сжимая кулаки. Я понимал: мне нужно, чтобы она принадлежала только мне. Только. Чтобы никто больше, кроме меня, не имел права ни смотреть на нее, ни прикасаться к ней, ни говорить с ней. Я понимал частицей здравого смысла, что это невозможно, но продолжал хотеть этого больше всего.

Сделав паузу, чтобы широко улыбнуться, он снова посмотрел на мертвенно-бледное лицо девушки рядом и сказал:

– Мне нравится, что ты молчишь. Я могу, наконец, высказать все то, что хотел сказать последние месяцы. Последние дни, когда понял, что все безвозвратно потеряно. Ты знаешь, Мария, я ведь впал в безумное отчаяние. Я голову потерял. Ну так о чем это я говорил? Ах да, о чувстве собственности, которое я применял к тебе, когда только мог. Наверное, это очень неприятно, когда к тебе относятся как к вещи, но я ничего не мог с собой поделать. Пойми, я слишком любил тебя. Я так сильно к тебе привязался, что не смог бы отпустить никогда в жизни. Ты однажды стала моей и больше не должна была быть ничьей. Я не мог дать тебе свободу, о которой ты просила. Как приятно, что ты слушаешь, не перебивая! – мужчина снова улыбнулся, подставляя лицо летним теплым лучам и щурясь. Но внезапно его наивно-детская улыбка пропала так же неожиданно, как появилась, и на лице поселилась глубокая тоскливая задумчивость. Он будто бы вспомнил о чем-то неприятном; о факте, который ему не хотелось бы принимать.

– Вчера наши отношения достигли своего пика: она сказала мне, что ненавидит меня, что ее глаза меня не выносят, что она не хочет больше видеть меня и секунды, – сам не зная почему, мужчина вновь заговорил о сидящей рядом девушке в третьем лице.

Ему хотелось рассказать свою историю кому-то постороннему, кому ни о чем не скажет имя Мария, кому достаточно будет знать лишь то, что были когда-то он и она, что они друг друга любили, и чем все кончилось. Но Мария сидела рядом, бездыханная, белая, и она смотрела и слушала, и приходилось делать вид, что она жива и может понимать то, что он ей рассказывает.

– Тогда я подошел к ней и… обнял ее. На прощание. Я обнял ее очень крепко. Я показал ей, как люблю и как буду любить ее, и что больше никто ее так не сможет любить, как я. Она ощутила, как я расстроился, и потеряла сознание. Почему-то она не приходила в себя. Лишь через время я понял, что я сделал. Но я не расстроился. Она хотела уйти от меня, а теперь не уйдет. Теперь она навсегда моя. Моя Мария.

Мужчина сбавил скорость, чтобы наклониться к девушке и поцеловать ее в мертвенно-серые тонкие губы. Ее тело начинало гнить, но он был к этому готов и поэтому не обратил особого внимания.

– Поистине, женщины – странные существа. Невозможно объяснить ваши поступки и ваши мотивы. И принять их как данность тоже нельзя. Но теперь-то мы уедем, и никто нам никогда не помешает. Что-что? – переспросил он, склонив голову и прислушиваясь к тому, что хотела сказать ему Мария. Ему казалось, что на нервной почве у него начались галлюцинации, будто труп повернул к нему голову, поправил темные волосы и раскрыл рот. – Мария, не надо слов. Я же знаю, ты тоже счастлива оттого, что мы теперь снова вместе. Я тоже люблю тебя, милая.

Произнеся последнее слово, мужчина опять заулыбался, подставил лицо солнцу и выжал педаль газа до предела. Машина уносилась прочь по шоссе, ведущем за город. Водитель автомобиля считал себя самым счастливым человеком на свете и знал наверняка, что его любимая, сидящая рядом, счастлива так же, как и он.

РЕМЕСЛО

Огонь догорающего поселка отражался в прищуренных злобой черных глазах, отчего казалось, что они сверкают пламенем самого дьявола. Стояла глубокая темная ночь. Слева и сзади простирался дремучий лес: верхушки высоких елей освещались не только ярким месяцем, но и светом пожарища; справа пылали и с робким треском разваливались останки домов и сараев.

Есть разница между действием, совершенным для своего удовольствия, и действием, совершенным назло кому-то. Есть тонкая грань, но ее существование бесспорно. Человек, в чьих глазах отражалось пламя, знал эту грань: он чувствовал ее сейчас, как никогда, он практически ходил по ней, как по лезвию ножа. Все дело было в том, что кроме него в этой местности никто не мог сотворить подобного. Это начинало раздражать. Второй опустошенный поселок за неделю. Второй.

– Значит, конкурент, – сказал мужчина сам себе, подождал и кивнул. – Значит, устраним.

Завыли волки. Где-то совсем рядом, невдалеке. Мужчина, покрепче перехватив острую пику, заточенную из дубового сука, стал спускаться к чадящим останкам строений. Странно, но запаха горелого человеческого мяса – до тошноты сладкого и такого знакомого запаха – не было. Это настораживало. Выходит, есть вероятность, что люди, жившие тут – успели сбежать и спаслись? Тогда игра в конкурентов теряет всякую ценность! Ведь если не убивать людей, этих жалких, отвратительных, проклятых людей, чьи жизни и гроша не стоят, – зачем тогда соревноваться в жестокости с маньяком? Фееричность, конечно, засчитана, но она – не главное. Главное – забирать чужие жизни.

Но все сомнения рассеялись, когда мужчина, миновав последний догорающий дом, вышел на околицу по разбитой проселочной дороге. Там, словно насмешкой над его догадками, была свалена целая куча трупов. В неистовом приступе ярости мужчина подбежал ближе и чуть не выронил пику: в горе сваленных друг на друга тел он разглядел детей, стариков, девушек… Похоже, здесь собран весь поселок. Безумная злоба овладела им. Кулаки сжались и стали тяжелыми, будто чугунными; сердце впервые за долгое время заколотилось чаще обычного. Понятно, почему выли волки – из самого леса учуяли столько легкой добычи! Только тут он заметил, что стоит в луже крови, вытекающей из-под человеческих тел. В ночи они была почти неотличима от цвета земли, однако прилипала к подошвам ботинок.

– Значит, вот так играем? – спросил мужчина, задрав голову к небу и посмотрев на месяц со всей ненавистью, на которую способен. – Признаю, неплохо. Но почерк уж больно знакомый.

Но внезапно какое-то смутное воспоминание возникло в памяти разъяренного убийцы – возникло и тут же исчезло. Да, было кое-что, точнее, кое-кто, о ком бы ему никогда не хотелось вспоминать. И он успешно с этим справлялся, поставив жирный крест на своем прошлом, в особенности на том, кто дал ему идею и право убивать. Память взбунтовалась. Здесь кто-то есть. Живой. Кроме него. Он не успел обернуться.

В воздухе раздался свист лезвия. Резкая боль между лопаток пронзила тело, заставив согнуться пополам; в глазах вспыхнули искры боли, из горла не смог вырваться даже хрип – только едва слышное сипение. Он так и рухнул замертво, широко раскрыв глаза и распахнув рот, из которого потекла тонкая струйка крови, – сначала осел на колени, потом на левый бок – на землю. Глаза его, черные и пылающие, закрылись навсегда. Он так и не узнал, кто был его конкурентом, хотя уже стоял на пороге тайны. Но ему не повезло – в нужное время тайна тихонько подкралась и оказалась прямо за его спиной, не преминув замахнуться ржавым тесаком в удобный момент и вогнать его в плоть по самую рукоятку.

– Лиха работа! – воскликнул пожилой мужчина, с улыбкой склонившись, чтобы единым рывком вытащить орудие убийства из тела, ничком валяющегося у ног.

Но мимолетная улыбка, рожденная мгновением убийства, тут же соскользнула с его губ и сгорела в пламени за спиной. Разглядывая кровь на ржавом тупом лезвии, мужчина процедил:

– Н-ненавижу. Слабаки. Три года обучения – впустую. Каждый пришел в тупик, каждый. Чего ради стоило тратить свое время, если никто из вас не поднялся выше уровня ученика за такой срок? – его не заботило то, что он разговаривает с трупом. Ему было просто необходимо выговориться. – Я дал вам десять лет, я вас предупреждал о том, что приду и проверю, кем вы стали! А вы? Ослепли от власти, забыли и забылись! Щенки! Вот и последний из вас – мертв, как эта гора простых людишек, – мужчина с силой пнул тело своего бывшего ученика, отправив его к трупам жителей сгоревшего поселка. – Ничем ты от них не отличался, слабак. Никогда бы ты меня не одолел. Волки сожрут тебя – какая позорная смерть для маньяка, грозы всех живых.

И, круто развернувшись, пожилой мужчина быстро зашагал в сторону ближайшего уцелевшего поселка. На этот раз с весьма достойными и благими намерениями – набирать себе новых учеников среди дерзких и амбициозных мальчишек, которым обычная жизнь крестьянина кажется пресной и скучной. Заслышав близкий волчий вой, маньяк улыбнулся. Сегодня у лесных хищников будет сытный ужин.