Текст книги "Фокусы"
Автор книги: Марианна Яблонская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)
Он нравился ей все больше и больше. На нее нашло какое-то опьянение, какое-то радостное и безответственное чувство; она не думала о том, что ее счастье продлится, наверное, недолго: ведь он живет в другом городе и рано или поздно должен будет уехать; что ее счастье может оборваться внезапно – в один прекрасный день он может не позвонить, и все, а она даже не знает, где его искать в этом случае, но она и не думала об этом у него спрашивать – боже упаси! – раз сам не говорит, значит, еще не пришлось к слову. Она кружилась в своем счастье, как мотылек вокруг зажженной лампы, даже за день до этого не подозревая, что еще способна чему-нибудь так обрадоваться. Таисии она продолжала говорить, что все время после работы ездит к больной тете, а тете – что ездит к больной Таисии, суеверно боясь вспугнуть свое счастье, и когда бывала с ним вдвоем в квартире, не подходила к телефону. Кстати, и тетя и Таисия уже совсем махнули на нее рукой. Таисия как-то с обидой ей намекнула, что прекрасно знает, что она «горбатится на какого-то сутенера», а тетя, тоже догадываясь, что племянница пустилась на заработки, полагала, что ввиду возраста она хочет себе составить кое-какое приданое, – хоть теперь и не в моде, говорят, да, право слово, не помешает, а если не будет дурой, то кое-что вложит, конечно, и в дачку, все равно ведь все ей достанется, и завещание уже давно заверено у нотариуса, и в администрации троллейбусного парка она при жизни ради племянницы похлопочет, – в общем, здесь-то она ей поперек дороги никогда не встанет, полагая, что вполне поняла ее, заявила ей как-то тетя и, хотя на своем трещащем по всем швам участке убивалась теперь одна, даже сильно повеселела и нет-нет да и снова заводила свои разговоры о н а с т о я щ е м коньке. Племянница, конечно, понимала, к чему она клонит, но, чтобы не выдавать себя, в подробности не вдавалась, со всем соглашалась и поддакивала.
Но уж в эти-то дни случилось все же поговорить раза два с тетей по телефону, она – да, да! – даже не сразу поняла, о каком к о н ь к е та ведет разговор, а когда наконец сообразила, то рассмеялась невпопад, так что тетя даже опешила: «Ты чего ржешь там? Или думаешь – коньку не бывать?!» Дни и ночи ее были теперь заполнены новым, не имеющим, как ей казалось, никакого отношения к ее прежней жизни, очень значительным для нее содержанием: каждая мелочь, каждая подробность, каждая минута их встреч сразу же приобретала в ее глазах особенный глубокий смысл, и время для нее – как будто обремененное такой ношей – остановилось.
Незаметно к городу подкрадывалась осень. Лето постепенно сдавалось. Но там, на юге, ей говорили, лето в полном разгаре и даже наступает самый лучший – короткий бархатный – сезон. Намеченный день ее путешествия уже прошел: она сама отдалила его, не напомнив заведующей об обещанном отпуске. Однажды вечером (они встречались каждый день, но он по-прежнему приходил к ней только тогда, когда она возвращалась с работы, – днем или вечером, в зависимости от ее смены; он ни за что не соглашался остаться в квартире без нее, и, хотя она иногда сердилась, ей очень нравилась такая его щепетильность), на пятый день со дня их первой встречи, он сказал, невзначай, к слову, среди прочего разговора, что с радостью съездил бы с ней к южному морю, хоть ненадолго, если бы мог, и дело тут не в матери и не в крыше – отпуска-то еще хватит и на две крыши, – а в том, что он уже перевел матери все свои деньги: до его приезда она должна закупить весь строительный материал.
Она сразу же загорелась этой мыслью: с ним у южного моря! Плыть вместе на огромных белых кораблях в пустынном тихом море! Приплывать в не виданные ею цветущие южные города! Гулять обнявшись по тесным гористым незнакомым улочкам и вдоль голубого моря! Взявшись за руки, лежать в белом кружеве волн, как на открытках! Бродить рядом по синим горам! Приходить на какую-нибудь веранду, заросшую виноградом, и быть там с ним до утра! Она вцепилась в эту мысль всем своим существом. Она стала уверять, что денег у нее хватит и на двоих с избытком, что на нее одну денег все равно слишком много, что, в крайнем случае, она просто купит себе на два платья меньше, что, в конце концов, он отдаст ей эти деньги, когда сможет. Он отказывался наотрез, говорил, что он никогда не жил и жить не будет за счет женщины, что он даже в долг никогда не берет у женщин, но она так горячо его просила, умоляла – ну хоть на недельку, на одну-единственную недельку или на две! – в конце концов даже расплакалась, и он согласился. Согласился, с тем лишь условием, что по приезде в Мурманск тотчас же переведет ей телеграфом все деньги, которые она потратит в поездке на него и на себя.
На следующий же день с самого утра она оформила на работе отпуск, получила отпускные деньги, купила большую коробку шоколадных конфет, как у них было принято, и попрощалась с сослуживцами. В физиотерапевтическом кабинете, где после первой смены в честь ее отъезда пили чай с конфетами, было шумно. Одни поздравляли ее, другие пугали трудностями «дикой» жизни на юге, все желали ей счастливого отпуска.
Таисия, хоть и была на нее в обиде за внезапное, как ей казалось, и, главное, самостоятельное решение ехать на юг (ее-то, подругу свою, и не пригласила с собой, а она-то ведь тоже отпуска еще не брала, обмолвилась она Строевой), тоже пришла на пирушку, и хотя и опоздала, и села поодаль, но угощалась вместе со всеми, а потом вышла с ней на улицу, проводила до угла, поцеловала в лоб и почему-то всхлипнула.
Начались веселые дорожные хлопоты. Решено было отправиться на Кавказ. Решено было лететь самолетом. Решено было быстро собраться и лететь, как только он достанет билеты. Она взяла из сберкассы все свои деньги и сказала ему, что хочет купить себе два-три нарядных платья для юга. Он почему-то рассердился и неожиданно грубо сказал ей, что это только лишние хлопоты, что все, что нужно, можно будет купить на юге, что там даже проще достать подобные вещи. Но она все-таки его не послушалась: у нее не было ни одного летнего платья, только две блузки, которые давно ей надоели (голубые брюки она купила четыре года назад, когда ездила в санаторий для сердечников), и в этот же день, когда он поехал на аэровокзал за билетами (денег на билеты он у нее не взял, хотя она, конечно, предложила. «Билеты – это мелочи, столько денег у меня всегда найдется в пиджаке», – сказал он), она тоже уехала из дома, объездила множество магазинов и купила себе два красивых импортных платья: одно – белое, с модными рукавами и широкой розовой каймой по подолу, другое – синее, приталенное, без рукавов: она нарочно выбрала платья, которые бы (не по моде) повыше открывали ей ноги (о брюках-то даже и не вспомнила!), пару босоножек на высоком каблуке, два больших разноцветных полотенца, вишневый купальник-бикини, импортную синюю шерстяную кофту на случай похолодания, дорогие духи, очень дорогую дорожную сумку и белую блестящую шляпу с широкими полями. Оставалось разыскать еще где-нибудь модной формы очки от солнца, модные светлые туфли, косметические мелочи и хотя бы один гарнитур самого лучшего белья, какое имеется в продаже. Но это все она отложила уже на завтра, думая, что ему вряд ли удастся достать билеты так быстро. Со всеми своими покупками она была раньше дома, чем он. Вернувшись к вечеру, он весело рассказал, что должен был отстоять большую очередь, прежде чем ему повезло и он случайно достал два билета, да еще на самый удобный рейс – восемь тридцать утра: и метро уже открыто, и на юге они будут утром. Он прибавил, что собраться ей надо обязательно сегодня, потому что придется вставать очень рано и ехать на аэровокзал первым поездом метро. Она попробовала уговорить его поехать в аэропорт на такси, но он не захотел и слушать: «Аэровокзал – это отсюда очень удобно, тем более вещей не много, и зря транжирить деньги не стоит». Ей очень понравилась его степенная бережливость.
Он терпеливо, не выказав прежнего недовольства, осмотрел все ее покупки, когда она примерила перед ним оба платья, похвалил ее выбор, особенно их длину, сказав, что в этих коротких платьях ее красивые ноги быстрее загорят на юге и станут еще красивее и что так она выглядит совсем молодой, лет на двадцать девять, и по тому, как он это сказал, она вдруг поняла, что он знает, сколько ей лет, хотя ни разу об этом не спрашивал (ей это тоже очень нравилось в нем), а сама она, естественно, ему об этом не говорила. Но когда она попросила его сбегать с ней в магазин неподалеку, пока тот еще не закрылся, сказав, что очень хочет еще успеть купить ему сегодня светлый летний костюм, который там приглядела, да только боится без него ошибиться в размере, – он опять рассердился, снова ответив ей грубо (второй раз за все время их знакомства), что в портфеле у него есть новый тренировочный костюм и две пары белья и что больше ему ничего не надо. Ей очень понравилось, как он стыдится ввести ее в лишний расход, и она решила отложить этот разговор до приезда на юг. Поздно вечером после ужина она аккуратно уложила все нужные ей на юге вещи в новую дорожную сумку, попросила его застегнуть молнию – вещей как-то набралось много, и она сама никак не могла закрыть сумку, – привязала к ее ручке блестящую белую шляпу и поставила сумку на стул возле входной двери. Посмотрев на большую закрытую, готовую уже к путешествию сумку перед дверью, она с нетерпеливой радостью подумала о завтрашнем дне – она ничуть больше не тревожилась о том, что уже завтра утром будет так далеко от дома, – путешествие вместе с ним не только обещало быть счастливым вполне, но и приобретало еще какой-то особенный острый и даже таинственный смысл, от которого ее сердце сейчас словно вспорхнуло. В ночь перед отъездом они снова не спали. Они почти совсем не спали уже шесть ночей подряд, но наутро она ни разу не хотела спать и вставала всегда бодрая и радостная. Они позавтракали очень рано, присели по обычаю на дорогу и помолчали, потом встали и поцеловались. Поцелуй был очень долгим, и на минуту ей показалось, что они прощаются со своей короткой – всего лишь неделя! – счастливой семейной жизнью. Потом он проверил, взяла ли она паспорт, велел «на всякий случай» переложить все деньги из ее маленькой сумочки в дорожную, большую, на самое дно, сказав, что мелочь на дорожные расходы есть у него в пиджаке, взял большую сумку с прицепленной к ней шляпой, свой портфель и, как обычно, вышел первым из квартиры. После его ухода она проверила, завернуты ли водопроводные краны, везде ли потушен свет, выключен ли холодильник, закрыты ли окна, отключила газ и с маленькой сумочкой, налегке вышла из дома. Обе скамеечки перед подъездом – слава богу! – непривычно пусты, только при стуке двери она все же не рассчитала и немного раньше убрала руку; дверь стукнула, хотя и несильно, – с одной из них соскочила и шмыгнула в кусты пестренькая кошка. Она впервые увидела, что эти скамейки зеленые, что зеленая их краска кое-где уже облупилась и там проступает прежняя, голубая. Юркнув с опущенной головой мимо окна лифтерши, она все же краешком глаза успела с удовольствием заметить, что хотя и горит там свет, но деревенские занавесочки плотно задернуты: возможно, вахтерша спит за столом, положив голову на согнутую руку, или пьет чай с сушками и, значит, не увидела ни его, вышедшего чуть свет из ее подъезда, да еще с женской шляпой, привязанной к большой сумке, ни ее, спешащую следом.
В этот ранний час субботнего утра по всей улице было пустынно: ни людей, ни машин. Только что взошло и светило между домами низкое, бледное, нежаркое, осеннее уже солнце, тонко и вразнобой поскрипывали воробьи. Было ветрено и прохладно. По тротуарам, тихонько шурша, водили хороводы первые разноцветные листья. Пахло дымом, в скверике на углу с большой кучи сухих листьев сползал голубоватый рулон дыма и полз по тропинке. В этом году осень в ее городе началась рано. Она застегнула плащ, подняла воротник и остановилась. Ей вдруг показалось, что она сама навсегда убегает от своего счастья. Ей очень захотелось вернуться в свою маленькую уютную квартирку, подождать его звонка, позвать в гости и накормить опять вкусным обедом: удержать еще хоть немного свое долгожданное, позднее счастье. Но тут представились ей белые корабли и южные города, залитые голубой краской и солнцем, она сама, загорелая, в коротеньком белом платье с розовой каймой по подолу, идущая по высокой набережной вдоль моря мимо косматых пальм рядом с высоким сильным загорелым мужчиной, крошечные веранды, заросшие виноградом, и нарядные, полированные каюты с зеркалами, где они целый месяц будут по ночам вдвоем, и заспешила к метро.
Возле табачного киоска у выхода из метро, где они встречались обыкновенно, когда поодиночке выходили из ее дома, его не было. Закрытый киоск с окошечком, подернутым, как бельмом, белой бумагой, торчавший посреди пустынного перекрестка, выглядел уныло. Она спустилась в подземный переход и вышла к входу в метро с другой стороны улицы. Две полные женщины в одинаковых синих плащах, сцепившись под руку, спешили к метро. Других людей вокруг не было. Она вернулась к табачному киоску – возле киоска было по-прежнему пусто. Она снова спустилась под землю и опять вышла у второго входа в метро – к метро шел невысокий мужчина в светлом пальто и с толстым портфелем. Она постояла здесь минут десять, потом спустилась к поездам. На перроне слева от нее стояло много людей, почти все с удочками, корзинами, ведрами или рюкзаками. Они дожидались первого поезда. Перрон справа был пуст – эта остановка была конечной. Электрические часы над путями показывали 5 часов 25 минут. Она медленно прошла за спинами людей вдоль колонн на левом перроне, заглядывая за каждую колонну, отыскивая среди многих чужих его, знакомую уже до мелочей, спину; так она дошла до конца перрона, но его не увидела. Она повернулась назад и прошлась вдоль перрона в обратном направлении. Теперь сомнений у нее не оставалось: его здесь не было. Она поднялась к табачному киоску: возле киоска по-прежнему никого. Она вышла к противоположному входу – толпа загорелых юношей с рюкзаками едва не сбила ее с ног в переходе, – у выхода из метро не было ни одного человека. Она вернулась к киоску, постояла немного, напряженно вглядываясь в редких спешащих вдалеке прохожих, потом свернула за угол к стоянке такси. Пассажиров на стоянке не было. Машин с зеленым огоньком было много. Вышедшие из машин шоферы стояли, облокотившись на свои машины, или, собравшись в группы, о чем-то беседовали, размахивая руками. Молодой кудрявый парень, к которому она обратилась, сказал, что описанный ею мужчина с большой белой шляпой, привязанной к сумке, к стоянке не подходил, и почему-то подмигнул ей. Она снова пошла к метро и теперь была уверена, что увидит его у табачного киоска. Она так ясно представила его себе стоящим на углу возле киоска со шляпой, привязанной к сумке, что была уверена, что уже видит его, но площадка возле табачного киоска все же была пуста. Она снова вышла к противоположному входу в метро, потом снова спустилась к поездам (теперь оба перрона были почти безлюдны: первый поезд с ранними, нетерпеливыми туристами давно ушел), потом она снова поднялась к табачному киоску, снова – к противоположному выходу, оттуда – в метро, к табачному киоску – к противоположному выходу – в метро, к табачному киоску – к противоположному выходу – в метро – снова и снова… Она быстро ходила туда-сюда, заставляла себя задерживаться на каждом месте минут по пять, чтобы не разминуться с ним по дороге, потом опять шла – к табачному киоску – к противоположному выходу – к поездам… Когда она поняла, что самолет, о котором он говорил, должен был уже давно улететь, она возвратилась домой, села у телефона и стала ждать звонка, который мог ей хоть что-нибудь объяснить. От ее напряженного ожидания телефонного звонка звенела тишина в комнате. Звон становился иногда таким отчетливым, что два раза она даже взяла телефонную трубку, но в трубке был длинный равнодушный гудок. В комнате стало совсем темно, но она не зажигала света, – ей казалось, что надежней ждать в темноте.
Телефон зазвонил ночью, когда окна противоположных домов давно погасли. От громкого звонка в тишине у нее сильно и торжествующе вздрогнуло сердце, но спросили какого-то Евгения Семеновича, и она нагрубила в трубку. Она ждала звонка всю ночь и весь следующий день, почти не вставая с места. На второй день она вышла из дома купить себе булочек на мелочь, которую случайно обнаружила в сумочке за подкладкой. Не спала она и не выходила из дома и на третий день. Телефон упрямо молчал. Она готова была разломать телефон на мелкие кусочки. Только на четвертый день она вдруг вспомнила о том, что не знает ни его фамилии, ни домашнего, ни рабочего адреса, ни даже названия деревни, где, как он говорил, живет его мать. Но как будто это уже не имело значения… Она подошла к шкафу, открыла его зеркальную дверцу, долго рассматривала себя, потом засмеялась.
– Старая дура! Ах, старая дура! – говорила она вслух своему отражению, не переставая смеяться. – Вот ведь нашлась Джуль… ха… Джуль… ха… ха… Джульетта! Ха-ха-ха! В сорок лет ей подай любовь с первого взгляда. Ха-ха-ха! Никогда, никогда бы он не поступил с тобой так, будь ты… ха… будь ты хоть немного… ха-ха… хоть немного моложе… ха-ха-ха! Несмотря на все свои ухищрения, ты всего лишь… ха… всего лишь… ха-ха… старая дура с желтым лицом, морщинами возле рта и усохшими ногами… ха-ха-ха!.. Он пробовал, я знаю, он очень старался полюбить тебя, и он совсем не виноват, что ты оказалась такой… ха… такой… ха-ха… такой старой… ха-ха-ха-ха-ха… – И она еще долго громко смеялась в пустой квартире, стоя перед зеркалом. Потом, все еще глядя на себя в зеркало, она заплакала. Плакала она тоже долго. Потом не раздеваясь легла на диван и сразу заснула.
Она проснулась через три дня утром. В незашторенное окно било солнце. Она сразу позвонила тете, от которой конечно же утаила и свой отпуск, и свой отъезд (ведь о том, чтобы поехать в этот отпуск на дачку, не могло быть и речи, а старая, беспомощная без нее тетя, узнав, что дело-то шло не к к о н ь к у и даже не к приданому, а всего лишь к о б ы к н о в е н н о м у курорту, могла разобидеться на нее насмерть, и потому она собиралась написать ей уже с юга что-нибудь о горевшей путевке, – в общем, тогда, когда обижаться на нее стало бы все равно поздно). К счастью, тетя оказалась дома: как раз вчера вечером из-за сильного ветра вернулась с дачки, и, не давая тете опомниться, ничего не объясняя и не пускаясь в разговоры, сразу – с места в карьер – попросила одолжить ей ненадолго денег «для одного дела», а если у нее самой нет, то хотя бы и у соседей – «да, да, пока секрет!» – немного попросила, как раз столько, чтобы можно было скромно дожить оставшиеся отпускные дни, не появляясь в поликлинике. Затем, с аппетитом разгрызая засохшую булочку, которую обнаружила в ящике кухонного стола, она разыскала в шкафу свой старый выцветший ситцевый купальник, в котором в жаркие дни работала на проклятущем садовом участке, надела голубые брюки – к счастью, не уложила и их в дорогу! – старый свитер и плащ, сунула купальник и чистое вафельное полотенце в свою старую сумку и, несмотря на ветреную осеннюю погоду, отправилась на ближайший городской пляж.
Да, да! Она будет купаться и загорать, она будет ждать солнца, загорать и купаться каждый солнечный день! Да-да, она не пропустит ни одного солнечного дня! Дай только бог, чтобы солнечных осенних дней было в этом году побольше, – ей надо прийти на работу загорелой, веселой, окрепшей, чтобы сказать всем, что ее путешествие на юг было прекрасным!
В СОЛНЕЧНЫЙ ДЕНЬ ЗОЛОТОЙ ОСЕНИ
Был солнечный, ясный, тихий, очень красивый осенний день. Над радужным лесом туго натянуто яркое голубое небо. Между золотыми пригорками сверкает голубая река. С реки слышны плеск воды, музыка вразнобой и громкие веселые голоса. По длинной березовой аллее, начинающейся от реки, стелется какое-то странное механическое стрекотание. От реки по аллее медленно идет женщина. Издали женщина выглядит девочкой, но вблизи становится видно, что ей около сорока. У женщины темные короткие волосы, худое, очень бледное, без косметики, поблескивающее от пота лицо. Под светлыми глазами дугами лежат тени. День жаркий. Но на женщине длинное, до щиколотки, разноцветное, модного покроя пальто из толстой материи с ворсом. Яркие крупные клетки пальто – желтые, красные, зеленые и оранжевые – красиво сочетаются с радугой осеннего леса. Пальто заметно велико женщине – из роскошного, широкого покроя его рукавов неожиданно не на месте выступают острые края худых плеч.
Женщина медленно идет по аллее.
Она скользит подошвами туфель по лоскутному одеялу из сухих листьев, укрывшему землю аллеи, сгребает листья носками туфель в пышные пестрые копны, медленно двигает их ногами перед собой, смотрит, как быстро копны растут, вслушивается в потрескивающее, легкое и чистое шуршание листьев, и опущенные углы ее большого рта дрожат в улыбке.
О чем думает она, улыбаясь так печально, так сокровенно?
Может быть, о том, кто, испугавшись фантазий ее желаний тогда, давно, оставил ее? Или о ребенке, которого тогда, давно, убила в себе как часть себя?
Или о том, кого не может теперь до утра удержать с ней в постели ее теряющее упругость тело?
С высоких сияющих берез медленно и беззвучно падает на женщину редкий золотой дождь.
– Стоп! – раздается из красных кустов, что в начале аллеи, у реки, громкий мужской голос.
Женщина сильно вздрагивает и останавливается.
Стрекотание по аллее оборвалось. С реки громче плеск воды, музыка вразнобой, смех и веселые голоса.
– Подите сюда, Щербицкая! – снова раздается из кустов громкий мужской голос.
Женщина в длинном разноцветном пальто стоит в аллее, не оборачиваясь к красным кустам, откуда слышались голоса. Потом она срывается с места и быстро бежит по аллее, в другую сторону от красных кустов.
– Ко мне, Щербицкая! – раздается из красных кустов громкий сердитый мужской голос.
– Щербицкая, вы не слышите? – тонко выкрикивает из кустов женщина.
Женщина в пальто быстро бежит по аллее, удаляясь от голосов. Но вот она останавливается, приседает возле пня в стороне аллеи, быстро шарит рукой по сухим разноцветным листьям вокруг пня, достает из-под листьев длинную начатую пачку дорогих сигарет и коробку спичек; сидя на корточках, торопливо закуривает, задвигает сигареты и спички опять в листья и быстро бежит по аллее, к красным кустам возле реки, откуда слышались голоса мужчины и женщины. На бегу она часто затягивается сигаретой. В красных кустах в начале аллеи стоит на треноге небольшая кинокамера. Возле кинокамеры три человека. Двое мужчин и женщина. Один из мужчин, невысокий, худой, седой, с морщинистым загорелым лицом, одетый по-молодому дешево и небрежно: выцветшая клетчатая рубашка навыпуск, выцветшие джинсы, сандалии на босу ногу, только что отошел от кинокамеры и теперь сидит на желтом пригорке у красных кустов и рассматривает у себя на ладони ползущего муравья.
Другой мужчина – в очках с черными большими стеклами – сидит возле кинокамеры на высоком складном стуле. Ему, должно быть, немного за тридцать, но он уже располнел, у него светлые с широкими проборами волосы, белые большие щеки, подрагивающие, когда мужчина движется, и блестящие губы, будто он только что поел сильно масленой каши. Одет он в дорогой костюм – брюки и куртку из тонкой светлой замши, и такого же цвета замшевые ботинки, в белую, очень чистую батистовую рубашку и в пестрый шелковый шарф вокруг шеи.
Под ним, рядом с длинными ножками-трубками его складного стула, взявшись рукой за одну из них, стоит молодая женщина.
У женщины пушистые голубые крашеные волосы, большие голубые, обведенные черным карандашом глаза на загорелом лице. У женщины длинные ноги, тонкая талия и высокая грудь. Все это она с любовной заботливостью подчеркнула одеждой – на ней узкие голубые брюки и голубая, облепившая ее кофта.
Женщина в длинном разноцветном пальто добежала до кустов и остановилась перед высоко сидящим на складном стуле мужчиной.
Она высоко подняла влажное от жары лицо и молча смотрит в нацеленные на нее сверху густо-черные, бликующие стекла; она часто дышит, при каждом вдохе затягивается сигаретой и с громким коротким шипением выдыхает дым неподвижными губами.
– Как вы ходите, Щербицкая? Вы срываете мне финал фильма! – кричит сидящий на стуле мужчина. – Вы забыли, что вас снимают?
Женщина отводит глаза от черных стекол на пылающие кусты и затягивается сигаретой так долго и сильно, что на щеках у нее продавливаются впадины, как на спустившем воздух резиновом мяче.
– Я вас спрашиваю, Щербицкая, вы забыли, что вас снимают?
Женщина с шипением выдыхает дым ртом, потом говорит тихо, ясно:
– Нет, я не забыла.
– Где вы учились, Щербицкая? – кричит мужчина.
Женщина затягивается сигаретой – на щеках у нее образовались вмятины, выдыхает дым, говорит ясно:
– Я окончила Н-ский театральный институт, я говорила.
Мужчина направил черные стекла очков в протянутое ему улыбающееся лицо молодой голубой женщины, она часто закивала головой, загорелая кожа на ее длинной шее подернулась рябью.
– Может быть, в театре, Щербицкая, вы играли героиню средневековья Жанну д’Арк, или образец целомудрия Татьяну Ларину, или опальную королеву Марию Стюарт Шекспира?
Голубая женщина беззвучно смеется.
Женщина в пальто двумя сжатыми пальцами подносит ко рту крошечный остаток сигареты; поджав губы, с трудом затягивается – белая кайма возле желтого фильтра сразу тает, – выдыхает дым и говорит ясно, безучастно:
– В дипломном спектакле я играла Жанну д’Арк, два сезона в Куйбышеве я играла Катерину Островского, я говорила.
Мужчина, сидящий на стуле, смеется, смотрит круглыми черными стеклами на голубую женщину, говорит сквозь смех:
– Все они красавицы, героини и королевы. А в кадре ходить не умеют. Шага по-людски не ступят в кадре. Не могут идти в кадре – и все тут. Взгляни, милочка, как она ходит… Щербицкая, бросьте-ка сигарету и пройдитесь еще разок. Сделайте милость.
Женщина вертит дымящийся фильтр сигареты в пальцах, растерянно озирается, отыскивая урну, потом поднимает с земли сухую ветку, приседает, закапывает веткой окурок в землю и быстро бежит по аллее. Добежав до места, с которого ее позвали, она останавливается, украдкой стирает капельки пота с носа роскошным ворсистым рукавом пальто. Женщина в длинном разноцветном пальто медленно идет по березовой осенней аллее.
Она шуршит по разноцветным листьям, опущенные углы ее рта дрожат в улыбке. О чем думает она, вслушиваясь в веселый, призрачный шелест сухих листьев? О чем думает она, улыбаясь так печально и сокровенно?
Может быть, о том, что мечта ее осталась мечтой?
– Щербицкая, подите сюда! – кричит из красных кустов мужчина.
Женщина вздрагивает и останавливается.
– Сюда, Щербицкая! – тонко выкрикивает из красных кустов женщина.
Женщина в длинном разноцветном пальто неподвижно стоит посреди аллеи. Потом быстро бежит прочь от красных кустов.
Она приседает возле пня сбоку аллеи, поспешно шарит в листьях, достает сигареты и спички; сидя на корточках, торопливо закуривает, подсовывает сигареты и спички назад, под листья, и бежит к красным кустам, на бегу часто затягиваясь сигаретой.
В красных кустах она останавливается перед сидящим на складном стуле мужчиной и молча смотрит в направленные ей в лицо черные бликующие стекла; она часто дышит, на каждом вдохе затягивается сигаретой и с громким коротким шипением выдыхает дым ртом.
– Вы павиан, – громко говорит мужчина, сидящий на стуле.
Молодая голубая женщина, стоящая возле сверкающих ножек стула, тоненько и мелодично смеется.
– Щербицкая, вы ходите как павиан. Переваливаетесь с боку на бок. Абсолютно как павиан. Совершеннейший павиан. Как павиан. Или как гусыня.
Голубая женщина смеется.
Сидящий на пригорке пожилой мужчина в джинсах поднимает глаза от муравья, которому все это время не давал сползти с ладони, закрывает муравья в кулак и не мигая смотрит на женщину в длинном разноцветном пальто.
Она переводит взгляд с черных стекол на красные, острые, похожие на верхушки нарисованного пламени листья кустов и длинно затягивается сигаретой. На щеках у нее продавились вмятины.
Мужчина в черных очках ищет ногой перекладину стула, голубая женщина протягивает ему руку, опершись на нее, он неловко спрыгивает на землю. Щеки его дрожат, как разрезаемый студень. Он сгибает и расставляет в стороны руки и, сильно переваливаясь с боку на бок, идет по аллее. Голубая женщина тоненько смеется, прыгает на месте и хлопает в ладоши.
Женщина в разноцветном пальто смотрит на уходящего в аллею качающегося мужчину с оттопыренными локтями и курит. На щеках у нее продавливаются – исчезают вмятины.
Мужчина в черных очках останавливается:
– Ну как, нравится, Щербицкая?
– Нет, мне не нравится, – говорит женщина в пальто тихо и без выражения.
– И мне не нравится! – кричит мужчина в черных очках. – Разве женщины так ходят, Щербицкая? Вы видели, Щербицкая, артистку Софи Лорен? Я видел ее совсем близко. Как вас. По телевизору. Она плывет, скользит, а не ходит. Лебедь, челн, пирога – не женщина. Грудь – потрясающая.
Женщина в пальто быстро курит.
– Я, Щербицкая, не кончал актерских факультетов… и тем не менее знаю, как должна ходить женщина. Ну-ка, милочка, пройдитесь-ка.
– Ой, что вы, Николаевич! – говорит молодая голубая женщина, к которой обращены слова. – Я ведь не артистка, только два года в хореографическом кружке, в детстве, в Доме пионеров и…
– Пройдись, пройдись, милочка. Грация – натура настоящей женщины.
Молодая женщина одергивает голубую, туго натянутую кофту и медленно, старательно идет от красных кустов по аллее, высоко вскидывая длинные ноги и сильно раскачивая нижней красивой частью туловища.
Мужчина в черных очках срывается с места и бежит за нею. Женщина в разноцветном пальто смотрит на нее, двумя сжатыми пальцами подносит ко рту остаток сигареты и сильно затягивается.
– Видали, Щербицкая? – кричит мужчина в черных очках. Он стоит возле молодой женщины и похлопывает ее по синему, туго обтянутому заду. – А она ведь, Щербицкая, не профессиональная актриса. Ну-ка попробуйте теперь вы!
Женщина в пальто вертит в пальцах дымящийся окурок, смотрит на нарядные замшевые туфли мужчины и не двигается с места.
– Ну же, Щербицкая! – кричит мужчина в черных очках.
Женщина не двигается.
