Текст книги "Демонические наслаждения (ЛП)"

Автор книги: Марго Смайт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 11 страниц)

Я заставляю её перегнуться через подлокотник, жёстко направляя своей брутальной хваткой за затылок, без сомнения больно дёргая за пряди волос, зажатые под моей ладонью. Но она не протестует против моего насилия. Она покачивает бёдрами, задирая их выше, стоит на цыпочках и раздвигает ноги в приглашении – достаточно широко, чтобы я мог видеть не только её истекающую соком пизду, но и робкое, уязвимое кольцо её другого входа.

– Стой так, – выдавливаю и стремительно выхожу из комнаты.

Я врезаюсь в стул у обеденного стола, который оказывается на моём пути, и опрокидываю его. В два прыжка взлетаю по лестнице и врываюсь в ванную, дёргаю дверцу шкафчика и распахиваю её. Не заботясь ни о чём, я разбрасываю содержимое по всему полу, пока не выхватываю лубрикант с самого дальнего края, раздатчики кремов Роксаны грохочут и катятся по плитке.

Жажда пылает во мне, как адский пожар, и, сбегая вниз, перепрыгивая через ступени по две-три за раз, я стягиваю с себя футболку через голову и отбрасываю её. Я снова вхожу на кухню и огибаю обеденный стол в сторону гостиной, уже дёргая ремень жестоким рывком. В поле зрения появляется диван, параллельный столу, и нижняя половина тела Роксаны тоже, её гладкие, упругие ноги и резкий изгиб задницы, всё ещё поднятой и готовой для меня, чтобы я взял её, использовал, растерзал…

Высвобождаю член из брюк и смазываю его лубрикантом ещё до того, как добираюсь до неё.

– Я не буду нежным, – торопливо предупреждаю, выдавливая ещё лубриканта из тюбика и начиная размазывать его по тугому, манящему месту между её ягодиц.

Она поворачивает голову, чтобы посмотреть на меня, глаза у неё раскосые и сонные, сочащиеся похотью, лицо обрамляют тёмные волны волос.

– Я бы и не хотела, – заверяет она меня и тяжело вздыхает, когда я ввожу в неё палец, разрабатывая и покрывая тугой проход смазкой.

У меня кружится голова от того, как вся кровь отливает от остального тела и скапливается в эрекции. Нарастающее давление обрывает мои последние связи с рассудком.

Нетерпеливо я добавляю второй палец, растягивая её, подготавливая к тому, что будет дальше, и одновременно понимая: этого всё равно будет недостаточно.

– Просто сделай это уже, – подгоняет меня Рокси, словно читая мои мысли. – Выеби меня. Я хочу этого. Ты знаешь, я справлюсь. Я приму твой огромный член, Папочка. Разнеси мне задницу в кровь.

Она начинает подаваться бёдрами назад, идя навстречу моим пальцам, показывая, насколько она готова принять меня глубже, и с жадными стонами трётся клитором о подлокотник дивана. Что-то внутри меня обрывается, и это конец игры. Последние крупицы моего самообладания исчезают.

Я едва успеваю вытащить пальцы, как прижимаю головку к тугому кольцу, теперь скользкому от смазки. Сначала мне приходится пробиваться силой, её тело сопротивляется вторжению. Но как только проникаю глубже, её вход, подобно ножнам, начинает засасывать меня внутрь, и мне приходится бороться с этим притяжением, чтобы снова выйти почти до самого кончика, прежде чем войти обратно с размаху.

Роксана кричит, но не раньше, чем я с силой хлопаю ладонью по её бедру.

Её крик превращается в стон облегчения, когда я вхожу так глубоко, как только возможно, и её попытки совладать со мной прекращаются.

– Должно быть, я делаю тебе больно, – выдавливаю, стиснув зубы в попытке сдержать нарастающую разрядку.

– Да, но мне это нравится, – отвечает она, её голос настолько охрип, что стал едва ли громче скрежета. – Это так приятно-больно, когда кажется, что ты вот-вот расколешь меня пополам, Папочка.

Я толкаюсь в неё несколько раз, отвешивая шлепки при каждом выходе и крепко удерживая её напряжённое тело на месте, когда снова подаю бёдра вперёд. И каждый её вздох, каждое тихое «блядь», каждое яростное «да», каждый шлепок плоти о плоть – всё это для меня как огонь для бензина. Я поражаюсь её голоду по мне, её жажде быть разрушенной мной, почти сопоставимой с моей собственной жаждой по ней.

– Ты принимаешь меня так хорошо, – я даже не уверен, хвалю ли я её или просто думаю вслух, отвлекаясь от дикой пульсации в яйцах и неистовой дрожи, пробегающей по мне. – Так хорошо, что мне больше нечего отдать.

Я оставляю руку, которой наносил смазку, на изгибе её бедра, но другой рукой тянусь вперёд, просовывая под ней так, чтобы мой большой палец тёр её клитор, пока я вхожу в её пизду тремя пальцами, не теряя времени на поиски и стимуляцию точки G. Рокси вскрикивает в экстазе, её нутро мгновенно сжимается в спазмах.

– Ты ведь кончишь для Папочки? – спрашиваю, склоняясь над ней, чувствуя грудью тепло её тела.

– Да, Папочка, – мяукает она.

– И ты ведь будешь для Папочки послушной маленькой шлюшкой и кончишь только тогда, когда он позволит?

– Да, Папочка.

Глубоко вдыхаю носом, наслаждаясь первобытным мускусом, что висит вокруг нас. Воздух пропитан тем, как мы губим друг друга, а наши тела скользкие от пота.

Я ускоряю темп на всех фронтах, неистово трахая её своим членом, ещё более безжалостно терзая её пизду пальцами и резко водя большим пальцем по тугому, налившемуся узлу нервов в моём распоряжении. Её стоны становятся громче, а задница сжимается вокруг меня всё крепче по мере того, как она приближается к кульминации.

Теперь она вскидывает бёдра, жадно идя навстречу моим толчкам. Её крики отскакивают от стен, а мои собственные дикие стоны составляют им компанию.

– Принимай. Сука, принимай всё это, – рычу ей в ухо, покусывая его.

И я работаю с ней ещё быстрее, неистово, отчаянно нуждаясь в том, чтобы догнать её у самого края и столкнуть нас обоих в бездну.

– Сейчас, крошка, сейчас, – выкрикиваю я, грудь сжимается, и следом впиваюсь зубами ей в плечо, не отпуская, пока не чувствую вкус крови.

Почти мгновенно Роксана срывается в моих руках с пронзительным криком, с яростью вытягивая из меня оргазм. Моё тело сводит судорогой, сперма вырывается из меня и стекает по нашим бёдрам, переливаясь через край её до предела разорённой дырки, и мы пульсируем друг вокруг друга, наши сердцебиения сливаются в одно…

Резкий стук в дверь возвращает меня к реальности. И в тот же миг меня накрывает волна смущения, когда я осознаю, что передняя часть моих брюк намокла, а член всё ещё дёргается, извергая последние остатки разрядки. Разрядки, которую я получил, даже не касаясь себя, вызванной лишь воспоминанием о путаном сне. Разве подобное вообще возможно для того, кто перестал быть подростком более двадцати пяти лет назад?

Что, во имя Бога, со мной происходит? – думаю я, и едва в моём сознании формулируется слово «Бог», резкая вспышка боли пронзает виски.

Роксана врывается в дверь как раз в тот момент, когда я сгибаюсь пополам, обхватив голову руками и упершись локтями в колени.

– Ты в порядке? – спрашивает она, но не обеспокоенно, а скорее как человек, задающий вопрос из вежливости. Впрочем, зная Роксану, вежливость вряд ли может быть причиной.

Я выпрямляюсь, придвигаясь на вращающемся стуле ближе к столу, чтобы скрыть следы своего «происшествия». Поднимаю глаза на лицо Роксаны и обнаруживаю, что она смотрит на меня с… любопытством. Она не была вежливой. Она была любознательной.

Её внезапный интерес к моему самочувствию кажется мне совсем не обнадёживающим. Тревога, словно холод, ползёт по моему позвоночнику. Неужели она… заметила во мне что-то странное за последние несколько дней?

– Чай? – только сейчас я замечаю кружку в её руке. – Подумала, ты, может, захочешь.

– Хорошая мысль, – указываю на груду бумаг, разбросанных по рабочей поверхности. – Спасибо, любовь моя. Не верится, что я оставил всё это на последний момент.

– Бывает, – она пожимает плечами, ставя чашку на подставку рядом с моим стаканом для карандашей.

Затем подходит к моему креслу для чтения. Это мне кажется, или она садится немного осторожно… так, как мог бы садиться кто-то после того, как его высекли тростью, а затем трахнули?

Она смотрит на меня с лёгкой, понимающей улыбкой.

– Эти выходные пролетели очень быстро, – замечает она вскользь, пока я делаю первый глоток.

Я вдыхаю часть жидкости, начинаю кашлять и хрипеть. Рука со стаканом дрожит, и содержимое проливается на эссе моих студентов. В то же время я осознаю, насколько истощен – меня знобит, будто я смертельно болен.

– Такое чувство, словно их и не было вовсе, – хриплю в ответ.

Она издаёт тихое гортанное «хммм» – звук, будто она только что подтвердила что-то для самой себя. Роксана снова поднимается на ноги, собираясь уходить.

– Для тебя было так же? – спрашиваю, поддавшись импульсу.

Она останавливается у двери, положив руку на ручку, раздумывая.

– Нет, – говорит спустя мгновение. – Нет, у меня были очень приятные, очень обычные выходные.

И, прежде чем я успеваю понять, почему она сделала такой акцент на слове «обычные», она выходит.

Я делаю вид, что всё ещё сплю, пока Сайлас собирается и уходит на работу. Но в ту же секунду, как за ним захлопывается входная дверь, я уже на ногах и мечусь по дому. Даже не утруждаюсь расчесать волосы или переодеться из пижамы и быстро выпиваю кофе, обжигая горло от спешки, прямо стоя на кухне. Кружку оставляю в раковине и бегу наверх, сжимая в руке тайный ключ от его кабинета, о котором Сайлас не знает.

Просматриваю его книжные полки, открываю шкафы и обыскиваю ящики стола, следя за тем, чтобы всё вернуть на место. Но не нахожу ничего, что могло бы либо подтвердить, либо опровергнуть мои нарастающие потусторонние подозрения.

Для уверенности я переворачиваю вверх дном остальной дом, но, как и ожидалось, никаких находок здесь быть не может. То, что мне не удаётся раскопать ничего компрометирующего, если вообще существует подходящее слово, само по себе не значит, что моя нелепая догадка неверна. Если то, что, как мне кажется, происходит, действительно происходит, доказательства, скорее всего, будут не у нас в доме. Они будут где-то там, где был доступ у Эндрю Уилсона.

Я не трачу ни минуты. Накидываю на себя одежду, собираю волосы, умываюсь. Под глазами мешки, щёки тусклые, губы бледные. Я выгляжу ровно так, как себя чувствую: уставшей, взвинченной, будто мне нужен перерыв. Но впервые мне плевать настолько, что я даже не крашусь. Пусть люди видят, что у меня тоже бывают плохие дни. Возможностей за день у меня не так уж много, и утренняя лекция Сайласа – одна из них.

Даже не успеваю застегнуть пальто, как вырываюсь наружу в мир, укрытый клубящимся туманом, где мочки ушей и кончик носа жжёт от горького холода. Идя быстрым шагом, я тру руки.

Прогулка неприятная, но, мать её, впечатляющая. Для кампуса нет погоды лучше.

Я безвозвратно влюбилась в Торндэйл в ту самую минуту, как переступила порог его кованых ворот. В эти здания из камбрийского сланца, чьи формы разнятся, но тёмные остроконечные крыши объединяют их в безмятежном готическом облике. В ползучий плющ, что змеится вокруг высоких узких окон зданий бывшей лечебницы, соединённых длинными арочными проходами. В блестящий от дождя камень, который всегда кажется немного влажным. В гравийные дорожки, пролегающие под раскидистыми ветвями древних дубов и буков.

С замиранием сердца я вспоминаю тот далёкий день, когда впервые приехала сюда совершенно очарованная и чувствующая себя самой везучей девушкой в мире из-за того, что поступила по стипендии. Годами я неустанно и упорно трудилась ради этого, просиживая ночи напролёт за подготовкой к экзаменам, занимаясь волонтёрством, жертвуя целыми выходными и летними каникулами ради курсов английского языка. Лишь для того, чтобы бросить всё, не проучившись и двух лет, и выйти замуж за Сайласа. Масштаб того, от чего я отказалась ради шанса на любовь мужчины, до сих пор перехватывает мне дыхание всякий раз, когда я об этом задумываюсь.

Зато я хотя бы смогла остаться в Торндэйле навсегда.

Весёлое «цок-цок» моих каблуков по плиточному полу ведёт меня через извилистые коридоры, пока я не дохожу до маленького закутка Дорогуши Стаббс прямо рядом с кабинетом Сайласа.

– Рокси! Какая приятная неожиданность! Как ты, моя милая?

Пробормотав в ответ что-то неопределённое, я наблюдаю, как она поднимается меня поприветствовать, её накрахмаленный твид настолько жёсткий, что почти скрипит при движении. Тон у неё ласковый, но с тем знакомым, покровительственным оттенком, который неизменно действует мне на нервы. Из немногих Дорогуша Стаббс видит во мне нечто куда хуже, чем просто восточноевропейскую шлюшку, которая – как выражались некоторые из самых болтливых коллег Сайласа, когда думали, что их не слышат, – выебала мозги мужчине постарше, чтобы выйти за него ради гражданства. Она видит во мне его, сука, жертву.

Мне бы очень хотелось, чтобы она оставила своё снисходительное сочувствие при себе. Её жалость неизменно заставляет меня чувствовать себя ещё хуже из-за собственной жизни. Потому что, если честно, могу ли я пасть ещё ниже, чем до того, чтобы такое жалкое создание, как она, меня жалело?

Что бы я ни делала, мне никак не удаётся стать для неё отталкивающей.

– Как продвигается твоё писательство? – спрашивает она, и вдруг я вижу ещё один шанс заставить её любить меня чуть меньше.

– На самом деле очень хорошо, – с энтузиазмом вру, моя улыбка разъезжается до маниакальных размеров. – Мне пришла новая идея. Новое направление, можно сказать.

Ничего такого у меня пока нет, только смутное чувство, что скоро будет. Подобно тому, как я иногда чувствую запах дождя в воздухе ещё до того, как он начнётся, я чувствую, что близка к идее. К той, о которой мне будет приятно писать.

– О, правда? – сияет Дорогуша Стаббс. – Как мило! И о чём же?

Мне бы тоже хотелось знать, – думаю я, и выпаливаю первое, что приходит в голову:

– Это вроде как извращённая история любви о тёмной стороне амбиций.

– О-о-о, как интригующе!

В её восторге нет ничего искреннего. Я уверена, она никогда не читала ничего из того, что я написала, и никогда не прочитает. Она просто хочет поддержать. Опять.

– Там девушка поступает в университет своей мечты, – говорю, не успев подумать. – Но самый знаменитый профессор становится ею одержим.

Её глаза расширяются, улыбка дёргается и гаснет, и вот так я впервые в жизни получаю удовольствие от разговора с ней.

– Он заставляет её делать больше работы и относится к ней строже, чем ко всем остальным студентам, во имя того, чтобы раскрыть её потенциал.

Дорогуша Стаббс хмурится и прочищает горло, явно готовясь вежливо меня перебить, остановить, чтобы я не сказала больше.

Я ей не позволяю.

– Она настолько не желает отказываться от своих мечтаний, что не сдаётся, даже когда он доводит её до предела.

Трудно не расплыться в улыбке до ушей, так я смакую выражение её лица.

– Но это же ужасно! – протестует она.

– Ужасно, – соглашаюсь я. – Он из человека, которым она восхищалась, превращается в монстра её кошмаров. Но! Что, если он всё-таки учит её сражаться так, как она раньше не умела? Выковывает в ней агрессию в пару к её амбициям, и это в итоге помогает ей осуществить мечты так, как иначе она бы не смогла?

Дрожь пробегает по мне, и я замолкаю, потому что внезапно мне становится интереснее, куда дальше пойдёт история, чем раздражать Дорогушу Стаббс.

Её дряблая кожа на шее вздрагивает, когда она тяжело сглатывает.

– Так что привело тебя сюда сегодня? – неловко она прочищает горло.

Я так поглощена тем, как смотрю на её морщинистую шею, и мыслью о том, что мне придётся убить себя в тридцать пять, чтобы не повторить её судьбу, что мне требуется мгновение, чтобы отреагировать.

– А, мне просто нужно кое-что забрать из кабинета Сайласа, – отвечаю бодро, делая вид, что не замечаю её смущения, и будто в том, что я захожу в кабинет мужа в его отсутствие, нет вообще ничего странного.

Не жду, пока она ответит, прохожу мимо строевым шагом и распахиваю дверь, зная, что та будет не заперта. Я решительно захлопываю её за собой с грохотом, чтобы дать ей понять, что не желаю, чтобы меня беспокоили.

Я откидываюсь спиной на дверь, закрыв глаза. Мне даже не нужно смотреть на этот уютный, обшитый дубовыми панелями закуток, чтобы меня накрыло воспоминаниями. Одного запаха полированного дерева достаточно, чтобы унести меня назад во времени. Я отчётливо помню прикосновение этих панелей к моей голой спине и то, как закруглённый край стола упирался мне в промежность, когда Сайлас нагнул меня над ним. Один этот запах, густой, тёплый, с привкусом «высшего общества», уже заставляет меня заново прожить ощущение, словно весь мир лежит у меня на ладони.

Я резко распахиваю глаза. Потом тянусь щёлкнуть выключателем, и потолочный светильник оживает. На первый взгляд время в кабинете Сайласа застыло. Я не была здесь годами, но всё выглядит так же, вплоть до квадратного бамбукового стаканчика для карандашей на его столе или расстановки книг на полках. Просматриваю ящики его стола, а потом переключаюсь на отдельно стоящий шкаф, где, я знаю, он держит спортивную сумку. Вцепившись в круглые деревянные ручки, я дёргаю обе створки на себя, и несмазанные петли протяжно, громко скрипят.

Дыхание сбивается, кровь оглушительно шумит в ушах, пока я пытаюсь осознать, что именно вижу.

– Ох, дерьмо, – бормочу себе под нос.

Я делаю шаг ближе и осторожно тяну за чёрную шифоновую вуаль, лёгкую, как дыхание, и податливую, не оказывающую ни малейшего сопротивления.

Суеверия у меня были, это правда, но я не ожидала в самом деле найти хоть что-то, что намекало бы: возможно, они не просто продукт моего недостимулированного мозга и слишком буйного воображения.

Но какая, блядь, ещё может быть причина прятать в шкафу древнее, зловеще выглядящее зеркало, кроме как скрыть его?

Меня завораживает взгляд трёхмерного черепа на верхушке рамы. Он должен быть пустым, и всё же ощущается совсем не таким. Его обманчивая глубина говорит со мной на языке, который, как мне кажется, поймут немногие. Кстати, о языках, которые поймут немногие: я впервые замечаю надпись, вьющуюся среди узоров рамы. Но, прежде чем успеваю разглядеть её получше, моё внимание перехватывает собственное отражение.

В зеркале я выгляжу… так, как выгляжу в своём воображении. Так, как мне хотелось бы выглядеть.

Уверенной. Привлекательной. Вечно молодой.

Волосы гуще, кожа ровнее, а глаза сияют той самой живостью, которую я когда-то видела в них только в этом кабинете, когда меня только что хорошенько отымели.

И не только это: комната за моим отражением тоже выглядит иначе, чем та, в которой я стою. Дубовые панели на месте, но они гораздо темнее, потому что потолочного света нет, а вместо него вдоль стен тянутся бра с зажжёнными чёрными свечами. Стол за спиной моего отражения пустой: ни бамбукового стаканчика для карандашей, ни компьютера, ни кружки «лучший профессор в мире», никакого привычного сайласовского хлама.

Сердце начинает биться быстрее, но не от страха. От ледяного возбуждения.

Неужели легенды моих предков и правда реальны?

Или же я схожу с ума. В любом случае, сейчас всё станет куда интереснее.

Я возвращаю внимание к гравировке и ахаю. Если бы я уже не была знакома с этими словами, я, вероятно, не распознала бы старорумынскую кириллицу и уж точно не смогла бы это прочитать. Сомневаюсь, что кто-то на этом кампусе способен. Но я уже знаю, что там написано, потому что в детстве тайком переписывала это с разных семейных реликвий – таких, о которых чужим не рассказывают.

Кровью я восстаю, и в крови они преклоняют колени.

Кредо, которого до сих пор боятся во всех регионах Трансильвании, синоним невыразимого ужаса, страхов, слишком страшных, чтобы произносить их вслух. Знание о том, что оно означает, передавалось из поколения в поколение на уровне настолько нутряном, что кажется, будто оно передавалось через гены и кровь, а не через одни только слова и предания.

Истории о пленниках, которых сдирали заживо, а потом оставляли биться в предсмертных судорогах, пока пыточные камеры звенели мокрыми шлепками обнажённой плоти и пронзительными криками. Истории о том, как их розово-серую мышечную ткань натирали солью, чтобы усилить агонию. Истории о коже, снятой с них одним куском, как пальто, и потом прибитой гвоздями к дверям их семейных домов.

Легенды о целом замке, поднявшемся из земли, построенном из одних лишь черепов, позвоночников и бедренных костей. Престоле не кого иного, как Барона Костей, правителя, чьё имя для тех, кто его знал, было синонимом самого Дьявола.

А затем – мифы о том, что его злоба была такова, что внушала трепет даже Подземному миру, что его порочность была сильнее даже Смерти.

Тот, чьё имя уже было обречено жить в кошмарах целого народа, стал тенью, больше не связанной смертным сроком.

Он стал злом, увековеченным.

Демоном.

Тем самым, ради которого женщины в моей семье горели на костре, и всё же звали его, пока пламя укутывало их в гибель.

Сангрэль Морвиан.