Текст книги "Демонические наслаждения (ЛП)"

Автор книги: Марго Смайт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 11 страниц)

Я громко стону, моё истерзанное либидо одерживает верх над инстинктами самосохранения.

– Ну так что, ты до сих пор утверждаешь, что не хочешь, чтобы я трахнул тебя сегодня ночью? – спрашивает он голосом, в котором смешались бархат и сталь.

– Нет! Нет. Я хочу тебя.

– Но разве важно то, чего хочешь ты?

– Нет.

– Почему нет? – настаивает он, не переставая массировать мою интимную зону своим членом, поддразнивая и поддерживая неистовую силу моей нужды.

– Потому что ты имеешь право ебать меня, когда захочешь. Это решать не мне.

Странно: я говорю ему именно то, что он хочет услышать, но при этом действительно имею в виду каждое слово.

– Хорошо, – он похлопывает меня по бедру свободной рукой. – Моя жажда по тебе должна утоляться всегда. Это не обсуждается.

Я киваю так интенсивно, что защемляю что-то в затылке. Глядя на меня, резкие черты лица Сайласа смягчаются.

– Очень хорошо.

Он сдвигает свой член так, чтобы тот находился на одном уровне с моей пиздой, но не вводит его. Теперь он идеально готов к вторжению, и лишь на ширину пальца его кончик погружается в щель. Но как бы мне ни хотелось обратного, как бы проще ни было положить ладонь на лист пылающих углей, я остаюсь неподвижной, сопротивляясь желанию качнуть бёдрами.

– Очень, очень хорошо, – хвалит он, но что-то похожее на тень пробегает по его лицу. Нерешительность или колебание, слабая борьба, которая быстро проигрывается. – Если ты продолжишь в том же духе и всегда будешь такой благоразумной, ты обнаружишь, что существует совсем немного других вещей, которые не подлежат обсуждению. Если они вообще есть.

Я ничего на это не отвечаю. Когда он наконец вонзается в меня мощным толчком, достигая самого дна, мои глаза закатываются от одного только облегчения, и цунами ощущений почти мгновенно проносится по всему моему телу. Всхлипы сотрясают меня, из глаз текут слёзы совсем иного рода, чем раньше. Обильные, разбавленные – из тех, что очищают и не обжигают. Мой мгновенный глубокий оргазм становится освобождением во многих смыслах, а не только в одном.

Снова прижав пальцы к моему клитору, Сайлас помогает мне растянуть его как можно дольше, подбадривая мягко сказанным:

– Вот так.

И, переживая судороги во всём теле, я обнаруживаю, что моя решимость сбежать от него колеблется.

Что, если спасение – это совсем не то, чего я хочу?

– Ты садист, – говорю я Сайласу, когда он падает рядом со мной, но в голосе больше удовлетворения, чем обвинения. – Это была пытка, ты в курсе?

– В курсе, – сухо уверяет он, затем берёт крошечный ключик с прикроватной тумбочки, приподнимается на локте и отпирает наручники.

– Я не жалуюсь, – потираю запястья и устраиваюсь поудобнее на подушке. – Последние несколько дней ты другой, и это ещё мягко сказано, но в целом мне пиздец нравится. Хотя, думаю, нам стоит об этом тоже поговорить. В какой-то момент. Желательно в одежде и когда я смогу думать о чём-то ещё, кроме того, насколько хорошо ты заставил меня чувствовать себя под конец. Почти компенсировало все мучения до этого.

Сайлас не ложится обратно. Он остаётся на боку, нависает надо мной и смотрит вниз странно противоречивым взглядом.

– Ты молодец, порочная прелесть. Настолько, что, думаю, тебе это должно было понравиться, – голос у него низкий, будто он говорит скорее с самим собой, чем со мной.

Он удивляет меня, убирая влажную прядь волос с моего лба.

– Понравилось. Всё равно лучше, чем пытаться писа̀ть, – слегка смутившись, я пытаюсь разрядить обстановку.

– Тогда зачем ты это делаешь? Деньги тебе не нужны, даже если бы ты их и зарабатывала.

Я замираю, понимая, что он никогда раньше об этом не спрашивал. Ни разу. Даже когда три года назад я объявила, что собираюсь опубликовать первую книгу.

– Это просто то, что я могу делать вот отсюда. Ну то есть да, я могла бы быть удалённым инженером-программистом или, скажем, графическим дизайнером, наверное, но у меня нет головы для кодирования, а те несколько раз, когда я пробовала графический дизайн, мне хотелось выдрать себе волосы. Я училась на литературе. Писа̀ть я реально умею, понимаешь?

– Да, но зачем вообще что-то делать?

В его голосе нет обычного снисхождения, нет той нотки, словно он просто потакает моей прихоти. Нет этих завуалированных упрёков, что если это не приносит прибыли и не делает меня счастливой, то смысла продолжать нет. Поэтому я впервые отвечаю, вместо того чтобы послать его к хуям.

– Я хотела чувствовать, что не просто гнию тут. Что не просто сижу здесь и медленно морщусь и увядаю. Я хотела чувствовать, что что-то строю, а не только смотрю, как всё рассыпается.

– Хм, – задумчиво мычит Сайлас с хмурым, сосредоточенным видом, молчит секунду, а потом возвращается к прежней теме: – А что именно ты пишешь?

– В основном романтическое фэнтези, – говорю я ему.

Сначала мне становится немного обидно, что он этого не помнит, но потом я осознаю, что дело может быть в том, что бы там ни было с ним «не так». Как бы мне ни претило называть словом «не так» всё то, что включает в себя его круглосуточный трах. И поэтому я продолжаю и объясняю ему сюжет: совершенно обычная девушка, которая на самом деле является наследницей волшебного королевства, угрюмый бессмертный принц, вынужденный просить её о помощи, и злодей-граф, желающий узурпировать трон.

По мере того как я продолжаю, Сайлас хмурится всё сильнее.

– С какой стати ты вообще это пишешь? – прерывает он, не давая закончить, а затем, видя выражение моего лица, добавляет чуть мягче: – Я имею в виду, почему тебе интересно писать эту историю и этих персонажей?

– Потому что романтическое фэнтези популярно. Оно продаётся, – отвечаю капризно, не скрывая обиды в голосе.

– Только не у тебя.

Прежде чем я успеваю послать его на хрен, он развивает мысль спокойным тоном, будто совершенно не осознавая, как сильно меня ужалило его замечание:

– Думаю, что твои попытки писать такое – это всё равно что попытка выдрессировать добермана, чтобы он стал хорошей комнатной собачкой.

Заинтригованная ходом его мыслей, я проглатываю ругательства, которые хотела на него излить.

– Благопристойный мир, полный волшебных существ? Добросердечные, безупречные, высоконравственные персонажи, которые находят сладкую-сладкую любовь, защищая своё королевство? Это не ты, Роксана, – он улыбается, его зубы остро блестят. – Ты – маленькая тёмная озабоченная извращенка. От благопристойности тебя перекашивает. Ты считаешь добросердечных людей идиотами, сладкая любовь наскучила бы тебе до смерти, а единственный в этой истории, кого ты сочла бы хоть сколько-нибудь трахабельным, – это злодей. Скажи мне, что я не прав.

Смех вскипает у меня в горле и странным эхом отскакивает от стен.

– Ты прав, – признаю я. – Я бы трахнула злодея.

– А я бы разорвал его душу в клочья. Не за его преступления – им я аплодирую, – а за то, что он коснулся того, что принадлежит мне.

Я смеюсь еще немного. Он – нет.

– Будь верна самой себе, вот и всё, что я говорю. Пиши то, что у тебя получается хорошо.

Я не отвечаю на это, обдумывая его слова и одновременно думая о том, что тот Сайлас, которого я знаю, никогда бы не сказал ничего подобного.

– Можешь принести мне воды? – спрашиваю, указывая на пустой стакан на его тумбочке.

Он вскидывает брови, словно хочет отказаться.

– Э-э, нет. Ты доводишь меня до края часами, а потом трахаешь вот так? Иди и принеси мне мою грёбаную воду, иначе у нас будут проблемы.

Его губы растягиваются в ироничной усмешке. Он встаёт с кровати, берёт стакан и уходит в ванную.

Я проваливаюсь глубже в подушки и закрываю глаза. Полностью выжатая, со всё ещё частым сердцебиением и чуть поверхностным дыханием, я вдруг осознаю жгучее ощущение между ног.

– Принеси мне ещё туалетной бумаги! Тут из меня всё вытекает! – кричу я Сайласу.

Он что-то бурчит в ответ, но я не разбираю.

Я тянусь вниз и вытираю немного смеси его семени и моего возбуждения. Подношу ближе к лицу, резко втягиваю воздух, и едва успеваю понять, что вижу, как уже перекидываю ноги через край кровати и бросаюсь за ним.

Дверь ванной распахивается ровно в тот момент, когда я добегаю, и я едва успеваю вскинуть руки, чтобы прикрыть лицо, прежде чем врезаюсь в массивную грудь Сайласа. И в ту же секунду мои пальцы задевают мой нос и губы.

– Там кровь, по-моему! – говорю Сайласу, заталкивая его обратно в ванную.

Я провожу языком по губам, и у меня чуть глаза не вылезают из орбит.

– Какого хуя ты сегодня ел? – спрашиваю я, рот мгновенно наполняется слюной, пытаясь потушить адское пламя, разгорающееся внутри. – Это на вкус как чистый чили!

Отодвинув в сторону шторку в горошек, Сайлас садится на край ванны, почти как в тех моих видениях, которые часто появлялись тут в минуты одиночества. Он складывает руки на груди и вместо ответа смотрит на меня с забавляющейся улыбкой. И на миг я позволяю себе отвлечься не только на эту едва заметную усмешку, чуть насмешливую, словно он знает какой-то секрет, до которого мне не дотянуться, но и на то, насколько более подтянутым и крепким выглядит его тело, как вздуваются мышцы, как темнеют выступающие вены, как кожа туго натянута на его фигуре.

Но вместе со всем остальным это скорее тревожит, чем заводит, и я быстро возвращаюсь к теме, буквально, у меня на руках:

– Видишь красные полосы?

Я подношу пальцы ближе к его лицу, и тут же замечаю, что эти полосы не смешиваются с белой жидкостью так, как смешалась бы кровь. Наоборот, вещества остаются раздельными: красное клубится сквозь белое и вокруг него, как… струйки багрового дыма.

– Что это, мать твою? – выдыхаю я, желудок неприятно сводит. – Сайлас, что это такое?

Его жуткое спокойствие при виде того, что я обнаружила, пугает меня до дрожи. Мой муж, мистер «я один раз чихнул, пора в больницу», никогда, никогда бы не оставался таким невозмутимым при намёке на то, что с ним может быть что-то не так физически. До этого, даже во время его перепадов, в нём оставалось что-то знакомое, какая-то базовая суть. Но сейчас, в эту точную секунду, передо мной чужой человек.

С больно колотящимся сердцем я поднимаю взгляд и встречаюсь с его глазами.

Но глаза, которые смотрят на меня, не принадлежат моему мужу.

Это глаза Эндрю Уилсона, какими они были в ту последнюю ночь ноября.

Эти радужки, окантованные красным, тёмные и большие…

Грудь сжимает так сильно, будто рёбра складываются внутрь, раздавливая лёгкие. Голова кружится, в кончиках пальцев появляется покалывание, и всё вокруг темнеет.

30 ноября прошлого года.

То, насколько отвратительно у Уиллоу Бэйкер пахнет изо рта, само по себе доказательство её мерзости. Даже при том, что по зданию разгуливает стрелок, я скорее предпочту столкнуться с ним лицом к лицу, чем ещё минуту торчать напротив неё.

– Уиллоу, да отпусти ты меня нахуй! – рычу на неё, но бесполезно.

Держа меня за обе руки, она всё пытается вытащить меня за дверь, волосы у неё взъерошены и стоят дыбом вокруг распухшего, свекольно-красного лица.

– Нам надо идти, нам надо идти! – визжит она, в ноздри бьёт новый порыв гнили и жвачки со вкусом арбуза. – Тут только один выход, мы не можем здесь оставаться, если он нас найдёт, нам будет некуда бежать⁠…

Желудок неприятно сводит, хотя трудно сказать, от её слов это или просто от неё самой.

– Если он нас найдёт, он пристрелит нас на месте. Нам надо прятаться, тупая ты пизда, – шиплю на неё, даже не пытаясь смягчить слова.

Во-первых, через час мы будем мертвы, а во-вторых, судя по её выпученным, обезумевшим от паники глазам, она всё равно ничего не вспомнит, даже если мы чудом выживем. Несмотря на серьёзность ситуации, несмотря на собственный страх, который обматывает меня льдом, есть что-то невероятно освобождающее в том, что я могу сказать ей в лицо всё, что хочу, без последствий. И, господи, я собираюсь насладиться этой свободой, если это последнее, что у меня будет. Особенно если это последнее, что у меня будет.

Уиллоу продолжает тянуть меня, издавая звуки, похожие на ослиный рёв.

– Отпусти меня нахуй. Ты вообще представляешь, как сильно я тебя ненавижу? Как ты меня, блядь, достала, постоянно пытаясь говорить со мной о своих тупых личинках? С какого хуя ты решила, что мне это интересно? И твои ёбаные замечания про то, как я одеваюсь, и твои бесконечные напоминания, что я не из этой страны? Ой, зелёный чай, Роксана, это вы там в Польше пьёте? А как это будет по-польски, Роксана? Ой, какие мы, должно быть, странные для польской девочки, – передразниваю я её нытьё, а потом голос у меня становится жёстче. – Я из Румынии! Не из Польши! Десять ёбаных лет этого дерьма! – я пытаюсь вырваться, но хватка её коротких, унизанных кольцами пальцев оказывается на удивление сильной. – Мне поебать, что ты будешь делать, только отъебись от меня. Выкручивайся сама! И прекрати этот ёбаный шум, он тебя услышит, и ты нас обоих угробишь!

Не то чтобы они и так не доставляли мне удовольствие, но мои слова доставили бы мне ещё больше радости, если бы хоть как-то действовали на Уиллоу. Но она полностью не в себе. По её лицу вообще не видно, чтобы она понимала хоть слово из того, что я говорю.

Как это недостойно!

Мне тоже страшно, страшнее, чем когда-либо в жизни: конечности немеют от ужаса, руки дрожат. Но я не думаю, что когда-нибудь смогла бы вот так потерять контроль над собой. Люди, которые могут, отвратительны.

Я смотрю в зеркало над тумбой у раковины: в отражении виден длинный туалет, два ряда деревянных кабинок друг напротив друга на фоне потрескавшейся белой плитки. И мы с ней впереди, в нашем враждебном полуцепе. На моём лице написано, что с меня хватит.

Я с силой вгоняю колено Уиллоу в промежность. Приём работает против женщин так же хорошо, как и против мужчин, одна из немногих полезных вещей, которым меня научили в школе. Уиллоу наконец отпускает меня и зажимает руки между ног, задыхаясь и сгибаясь пополам. Как бы ни было приятно на это смотреть, я не трачу ни секунды. Резко развернувшись, иду к кабинкам, чтобы спрятаться в одной из них.

Но я делаю всего несколько шагов, когда позади раздаётся громкий хлопок, а следом почти сразу второй, оглушительный. По мне проходит резкая дрожь, словно холодный фронт разрезает воздух.

Медленно оборачиваюсь, настолько уверенная в том, что увижу, что, когда взгляд наконец упирается в картину передо мной, меня почти накрывает дежавю, ощущение, будто я проживала этот миг тысячу раз. Уиллоу распластана на полу, брызги её крови марают белизну плитки рядом с сушилкой для рук, а более крупная лужа молча расползается вокруг её безжизненного тела.

Эндрю, блядь, Уилсон в вельветовых брюках стоит над её неподвижным телом, пот блестит на его лысеющей голове. Как пара смоляных глаз, ствол его дробовика смотрит прямо мне в лицо. Ужас скручивается в животе, как клубок змей, вымоченных в кислоте.

Эндрю холодно смотрит на меня, прищурив один глаз у своего клювовидного носа, целясь в меня.

– Подожди! Подожди! – выдавливаю, поднимая руки в жесте сдачи, совершенно не представляя, что именно сказать, чтобы он не пристрелил меня на месте.

Взгляд цепляется за прямоугольную выпуклость в кармане вязаного платья Уиллоу.

– Дай мне стрельнуть у неё сигарету, – показываю на неё, не понимая, что именно хочу сказать, пока не говорю. – Я бросила два года назад, потому что Сайлас меня заебал своим нытьём, и, сука, как же я жалею, что бросила. Дай мне выкурить одну. Давай, Уилсон, я же не так уж много прошу.

Он молча смотрит на меня одно мгновение, ноги у меня грозят подломиться.

Но потом он опускает дробовик и резким движением головы даёт мне разрешение. Я, спотыкаясь иду к телу Уиллоу, если это уже тело.

Не могу решить, присесть ли рядом с ней на корточки или опуститься на колени, и в своей бешеной нерешительности делаю что-то среднее: неловко падаю на одно колено, а вторую ногу сгибаю перед собой. Колготки рвутся по вертикали прямо в паху, и я, по-дурацки, чувствую смущение. Я злюсь. На себя и на Уилсона. Он сейчас меня пристрелит. Я не обязана сохранять перед ним приличия. Даже если я от страха обделаюсь, а люди, уверена, в таких ситуациях так и делают, я не собираюсь краснеть из-за него. И так достаточно того, что он видит меня напуганной. Он не имеет права видеть меня ещё и униженной.

Пальцы у меня заметно устойчивее, чем раньше, когда я лезу в карман Уиллоу, нащупываю обёрнутую фольгой пачку и вытаскиваю. Меня накрывает новая волна тошноты, когда взгляд цепляется за маленькое багровое пятнышко на фольге, всего в сантиметре от большого пальца. Подавляю позыв к рвоте и вместо этого сосредотачиваюсь на том, чтобы достать сигарету, одновременно поднимаясь. На фольге остаются жирные отпечатки там, где касаются её мои пальцы.

Выпрямляясь во весь рост, насколько это вообще возможно, я фиксирую взгляд на Уилсоне.

И тут я замечаю, что с его глазами что-то не так: радужки темнее и больше обычного, а если приглядеться, по краю будто обведены красным. Он под наркотиками? Я не знаю, какое вещество могло бы дать такое. Я думала, расширяются только зрачки. И Уилсон последняя на Земле персона, от которой я бы заподозрила злоупотребление. И всё же это многое объясняет.

Даже если так, меняет ли это что-то для меня? Он, вероятно, ещё более нестабилен, ещё более непредсказуем. С ним сложнее говорить рационально. Но, возможно, на эмоциональном, инстинктивном уровне он поддастся легче. Может, и не важно, что я скажу. Как и с Уиллоу раньше, в этих четырёх стенах, с обезумевшим Уилсоном в качестве единственного свидетеля, у меня есть свобода говорить всё, что угодно. Всё, что захочется. Позволять словам слетать с языка не думая.

– Твою мать, приятель, ты просто оказал миру услугу, – киваю в сторону обмякшего тела. – Несносная баба, – мне удаётся выудить сигарету из пачки. – Жаль только, что я, похоже, не успею насладиться тишиной.

Зажав незажжённую сигарету губами, я взбираюсь на тумбу у раковины и откидываюсь спиной на зеркало. Расшнуровываю ботинки и даю сначала одному, потом другому с глухим стуком упасть на пол, и этот звук зловеще отдаётся в тесном помещении. Столешница слишком широкая, чтобы я могла удобно на ней развалиться, не высунув ноги наружу. Поэтому просто решаю: «да и хуй с ним» – и сажусь, согнув ноги в коленях перед собой, так что край тумбы впивается мне в ступни. Я прекрасно осознаю, что моё и без того короткое платье задралось ещё выше по бёдрам.

Моя пизда теперь выставлена напоказ перед Уилсоном, прикрытая лишь крошечными чёрными кружевными стрингами и тонкими колготками, шов которых проходит вдоль моей щели, словно приглашение. Впрочем, моя поза намеренна. Я могу только надеяться, что это зрелище спровоцирует его изнасиловать меня. Это дало бы мне ещё несколько минут, как минимум, и они могли бы стать решающими – успеет ли кто-нибудь (полиция, охрана, кто угодно) добраться сюда вовремя.

Я подношу зажигалку к кончику сигареты, прикрывая её ладонью. Глубоко затягиваюсь, и первый никотиновый удар проносится по всему телу, как электричество. Выдыхая, закрываю глаза.

– Так, сука, хорошо! – говорю я. – Мне не следовало бросать.

Уилсон смотрит на меня, не говоря ни слова, но что-то в его выражении лица меняется. Будто в нём что-то ожило: предвкушение или… любопытство. Неужели я заинтриговала его? Возможно ли, что я, может быть, смогу удержать его внимание достаточно долго, чтобы успела прийти помощь?

– Кого ещё ты достал? – спрашиваю я.

Пусть расскажет о своих завоеваниях. Мужчины всегда любят это делать, и не так уж важно, что это за завоевания: животные, рыба, аватары в компьютерных играх, коллекционные марки, игрушечные поезда, женщины, жертвы убийств… мужчины любят свою добычу. Они ничего не могут с собой поделать. Этот хищный инстинкт охотника вбит им в гены ещё с доисторических времён. Каждый мужчина – охотник. Каждый мужчина – хищник.

Я бы даже пошла так далеко, что сказала бы: мужское предпочтение очень молодых женщин связано не столько с женской фертильностью, сколько с уязвимостью. После определённого возраста мы, женщины, уже никогда не сможем в полной мере воспроизвести ту наивность с распахнутыми глазами, ту податливость наших юных лет, которая непреодолимо влечёт мужчин на первобытном уровне.

Всё это означает, что единственный верный способ зажать мужское внимание в тиски, которые его не отпустят, – это заставить его видеть в тебе своё завоевание. И истинное искусство заключается в том, чтобы заставить его видеть в тебе завоевание, так и не став его добычей. Именно в этом я потерпела неудачу в своём браке.

Делаю глубокую затяжку, удерживая ароматный пар в лёгких как можно дольше, чтобы максимизировать эффект, прежде чем выдохнуть через нос. Я собираюсь сделать то же самое снова, но тут осознаю, что моя жизнь может продлиться лишь до тех пор, пока горит сигарета, и ограничиваюсь лишь скромным вдохом.

– Ну? – подталкиваю я Уилсона.

– Оливер Уиткомб, Шарлотта Хенсли, Амелия Фэйрборн, Генри Блэквуд…

– Ебать фантастика! – прерываю я, чтобы похвалить его усилия. – Блэквуд был таким мерзким типом.

– Айрис Блэквелл, Эдмунд Вейл, Джонас Редгрейв…

– Ох, как жаль, мне нравился Джонас. Мне нравилось смотреть на его задницу. Ну да ладно. Всё в порядке. Я бы хотела поблагодарить тебя за Вейла. Этот ублюдок сделал своей личной миссией никогда не позволять миру забыть, что я когда-то была студенткой Сайласа, – я стряхиваю пепел в раковину.

– Клара Рэйвеншоу, Роуэн Эш, Люциан Харроу, Тесса Уитлок.

– Представь только! Этот кампус без постоянного бронхитного хрипа Эша! И без пятен пота Харроу и ужасного цветочного платья Уитлок. Помнишь, как оно вечно застревало между булками её жирной задницы? О, теперь это место станет куда более сносным.

То «что-то» в его лице застывает в улыбке. Она едва заметная, но она есть, и это даёт мне надежду.

– Что, ты думал, ты единственный, кто хотел их пристрелить? – отвечаю ему взаимностью. – Поверь, приятель, многие из нас фантазировали об этом достаточно часто. Разница лишь в том, что ты встал и действительно сделал это, – поднимаю руку с сигаретой, словно салютуя ему бокалом.

В этот момент я осознаю, что она почти догорела, и новая волна ужаса обрушивается на меня. Стряхиваю пепел, маленький огонёк неуклонно пожирает последние крохи табака. Я сглатываю, поднимая глаза на него, и обнаруживаю, что он пристально наблюдает за мной, не мигая, а на его лице теперь играет отчётливая ухмылка.

– Кстати, было бы неплохо, если бы ты прихватил и Оуэна Пэмброка, – предлагаю я, пытаясь изобразить ответную улыбку: сообщническую, с лёгким намёком на соблазн. – Этот мерзавец однажды лапал меня на вечеринке, а когда я рассказала Сайласу, тот ответил, что я сама виновата из-за своего платья.

– Оуэн Пэмброк, – серьёзно кивает Уилсон, повторяя за мной. – Хочешь ещё одну? – спрашивает он, указывая на мою сигарету.

– Да! – бросаю окурок на пол и вытряхиваю из пачки ещё одну сигарету. – Иди к мамочке, – глупо щебечу я, прежде чем зажать её между губ и прикурить.

Уилсон посмеивается – звук низкий и гортанный, но не угрожающий.

– Что? – спрашиваю в перерывах между затяжками, пока дым застилает мне обзор.

– Ты, – просто отвечает он и опускает дробовик. – Ты мне нравишься. Очень нравишься.

Люминесцентная панель над нашими головами мерцает, свет и тени пляшут на лице Уилсона. Его губы приоткрываются, обнажая выступающие вперёд зубы. С каждой жуткой вспышкой в его привычно добродушном, лишённом подбородка лице обнажается что-то новое. Что-то похотливое. Что-то… вожделеющее.

Что-то, что заставляет меня впервые в жизни взглянуть на него как на сексуальный объект. Я чувствую, как меняется атмосфера между нами, и хотя мой разум продолжает лихорадочно соображать, ритмы тела успокаиваются: пульс замедляется, дыхание становится глубже, сами мои клетки улавливают едва заметные сигналы о том, что опасность миновала. Это заставляет меня осознать, хоть я и не совсем могу в это поверить, что я чувствую себя в безопасности.

– Конечно, я тебе нравлюсь, – откидываю голову назад и выдыхаю три идеально ровных кольца дыма. – Я женщина, которая нравится.

Поддавшись дикому импульсу, осторожно, так, чтобы это было заметно, но не выглядело нарочитым, я раздвигаю ноги чуть шире. Я чувствую, как тонкая полоска стрингов глубже врезается между ягодицами. И в то же время осознаю, что вся эта область кажется холодной от влаги, а возбуждённая кровь приливает под чувствительную кожу.

Горловой звук Уилсона, тихий, но выразительный, говорит мне о том, что он заметил моё возбуждение.

Хочу ли я, чтобы он трахнул меня по каким-то иным причинам, кроме желания повысить шансы на выживание?

Что ж, будь я проклята. Кто бы мог подумать? Но нет, дело не в том Уилсоне, которого я знала. Дело в этом новом, опасном Уилсоне, в этой его тёмной, неизведанной… личности… которая обладает надо мной безраздельной властью, которая задевает что-то глубокое и дремлющее внутри меня.

Вторая сигарета докурена, но я слишком заинтригована, чтобы снова чувствовать страх. Слишком заинтригована даже для того, чтобы кокетничать.

Я раздвигаю ноги ещё шире. Лезу между ними, сквозь прореху в колготках. Мои пальцы нежно и чувственно касаются плоти, когда я отодвигаю стринги в сторону, открывая Уилсону полный вид на мою пизду. Не обязательно в качестве приглашения. Скорее, как признание. Как причастие.

Смотри, – говорю не словами, а каждой похотливой пульсацией, каждой блестящей капелькой, украшающей мой вход. Посмотри, что ты со мной делаешь. Теперь я тебя вижу! А ты видишь меня? Мы с тобой – лишь зеркальные отражения друг друга.

И то, как напряглись морщинки вокруг его рта, говорит мне, что он действительно видит, и волна животного облегчения омывает меня. Всё моё тело обмякает, расслабляясь так, как никогда раньше.

– Я вернусь за тобой, Р-роксана, – говорит Уилсон, и, к моему огромному удивлению, он произносит моё имя не так, как англичане, а с твёрдой раскатистой «р», как люди на моей родине.

Он со скрипом толкает дверь.

– Куда ты теперь? – спрашиваю его.

Он бросает на меня последний взгляд перед уходом и произносит ровным тоном, словно говорит об очевидном:

– Как это куда? Иду убивать Оуэна Пэмброка.

В ту же секунду, как он выходит из комнаты, лампа перестает мигать. Соскользнув со стойки, я, спотыкаясь, бреду к ближайшей туалетной кабинке, и меня с силой рвёт.

Наши дни.

Мои глаза дрожат и открываются. Я лежу на спине в дверном проёме: верхняя половина тела на тёплом, мягком ковре спальни, нижняя – на холодной, твёрдой плитке в ванной.

Надо мной нависает лицо Сайласа. Над густой шапкой его волос я вижу светильник над аптечным шкафчиком: он мягко светится оранжевым.

Мой взгляд встречается с его взглядом – тёмным и неестественным. Мы смотрим друг на друга так долго, что это кажется вечностью, в тишине, более громкой, чем церковные колокола в семь утра в тихое воскресное утро.

– Ты здесь, – говорю я, когда неподвижность становится невыносимой. Простая, двусмысленная фраза, которая не выдаёт до конца моих нарастающих подозрений.

– Я здесь… Р-роксана, – спустя мгновение говорит он моё имя, после короткого колебания произнося его с идеальным румынским раскатистым «р», и в ту же секунду на его лице прорезается грешная ухмылка.

Светильник над зеркалом подмигивает мне коротким мерцанием.