Текст книги "Демонические наслаждения (ЛП)"
Автор книги: Марго Смайт
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 11 страниц)
С тихим всхрапом Роксана переворачивается на спину, вырывая меня из моих воспоминаний. Когда я поворачиваюсь к ней, мой взгляд сперва падает на полуночный ореол её волос, рассыпанных вокруг лица, а затем меня поражает уязвимость её закрытых глаз и полных, приоткрытых губ.
Внезапно я вспоминаю, как сильно мне нравилось смотреть, как она спит, в первые годы нашего брака.
Это воспоминание печалит меня, потому что даже спустя все эти годы и даже зная о ней то, что я знаю теперь, я всё ещё хотел бы быть женатым на той девушке вечно, а не на женщине, которой она стала, на женщине, какой она себя показала. Я скучаю по ней ещё сильнее оттого, что знаю: её никогда по-настоящему не существовало, что я лишь спроецировал на неё фантазию, в которую она более чем охотно позволила мне поверить.
Чтобы отвлечься от горькой ностальгии, скапливающейся у основания горла, я позволяю взгляду скользнуть ниже. Тогда я замечаю более тёмные пятна на ткани её сорочки, низко на груди. Касаюсь одного из них, стараясь не разбудить её. И когда убираю руку и рассматриваю пальцы в рассветном свете, вижу, что их кончики измазаны кровью. Топот паники проносится у меня в ушах, а жидкий ужас ревёт по венам с такой силой, что у меня кружится голова. В груди болит, и при любых других обстоятельствах я бы подумал, что у меня вот-вот случится сердечный приступ. Но при этих обстоятельствах коронарный приступ кажется одним из лучших возможных исходов.
Уже зная, что именно увижу, я поддеваю пальцем шов её ночнушки и приподнимаю ткань, чтобы взглянуть на до сих пор кровоточащую верхнюю часть перевёрнутой пентаграммы, которую Я вырезал у неё на коже.
Всё ещё в своей фланелевой пижаме, я выбегаю наружу с пальто, наброшенным на руку, и с голыми пятками, торчащими из туфель, которые я даже не потрудился нормально обуть, потому что срочная потребность выбраться из дома и подальше от жены затмевает всё остальное.
На этот раз я даже не думаю о том, чтобы не разбудить Роксану, и позволяю двери с грохотом захлопнуться за моей спиной. Влажный порыв ледяного ветра обрушивается на меня, и я решаю, что важнее надеть пальто, чем нормально завязать туфли, пока несусь вниз по ступеням нашего крыльца. Это оказывается ошибкой, потому что я тут же спотыкаюсь о развязанные шнурки, лечу вниз и едва успеваю защитить лицо от слишком уж близкого знакомства с холодным асфальтом дороги.
И всё же, выпрямившись, я задерживаюсь на месте ровно настолько, чтобы до конца втиснуть ноги в туфли и заправить шнурки внутрь, а потом снова трусцой направляюсь в сторону главной части кампуса.
Как и каждый день последние три месяца, погода туманная. Но сегодня туман настолько необычайно густой, что мне кажется, будто я бреду сквозь плотную вату. Ни один звук не проходит сквозь него, а величавые кроны окружающих дубов остаются скрытыми, даже когда я прохожу прямо у них под ветвями.
Было бы так легко заблудиться, если бы я не знал этот маршрут так хорошо, если бы не мог пройти его с завязанными глазами, если понадобится, когда направление каждого нужного шага глубоко врезано в мою мышечную память.
Приятно знать, что хотя бы одна область моей памяти не пострадала, учитывая, что из-за её отказа в других областях я даже не знаю, какой сегодня день недели и должен ли я вести занятия. Впрочем, я бы всё равно не стал.
Как я могу, когда теперь знаю то, что подозревал уже довольно давно? Что нутром чувствовал как правду, но отказывался принимать, пока не столкнулся с неопровержимым доказательством… Но теперь я больше не могу этого отрицать. Теперь я знаю с абсолютной уверенностью, что психически болен. Нестабилен. Безумен. Опасен.
Все те странные сны, что снились мне в последнее время, казались воспоминаниями потому, что они и были воспоминаниями. Воспоминаниями о том, что я делаю во время своих провалов. Воспоминаниями о том, в кого я превращаюсь. А превращаюсь я в того, кому нельзя разгуливать на свободе. В того, кого следует запереть.
Я понимаю, что должен сам лечь в психиатрическую клинику, что это не то, что можно исправить парой сеансов у психотерапевта.
Но затем на меня обрушивается ужас, затмевая всё остальное. А что, если это нельзя исправить? Что, если я сдамся сам, только чтобы оказаться запертым до конца жизни? Разве это справедливо? Я хороший человек! Я никогда никому не причинял вреда! Я этого не заслуживаю!
Когда я приближаюсь к часовне, мигающие синие огни врываются в молочно-белый кокон вокруг меня, а приглушённые голоса неохотно доплывают до моих ушей сквозь густой, влажный воздух.
Теперь я уже достаточно близко, чтобы видеть очертания часовни, квадратной и неприметной, и полицейские машины, припаркованные перед ней, и офицеров в их форменных громоздких зимних куртках, которые что-то записывают в блокноты и входят в главную дверь и выходят из неё.
И когда осмеливаюсь подойти ещё чуть ближе, думая обо всех уликах и ДНК, которые я неизбежно должен был оставить внутри, мой взгляд цепляется за другую форму слева от общего движения.
Там, выступая из промокшего зеленовато-жёлтого газона, виднеется зловещий силуэт. Тот, что раньше был на крыше. Его более короткий верхний конец ушёл в сырую землю под перекошенным углом, а одна сторона перекладины касается самых высоких травинок.
Перевёрнутый крест.
Солнце садится, когда я возвращаюсь домой. Ранее я сбежал от часовни, выскочил за украшенные ворота кампуса и поднялся по узкой тропе на север. Я провёл весь день, блуждая среди скользких утёсов и знакомых каменных туров, глядя на неподвижные горные озёра, отражающие стальной серый небосвод. Я спустился с тех одиноких высот лишь тогда, когда начало темнеть, и только добравшись до нашей входной двери, понял, насколько сильно замёрз.
Дом молчит, первый этаж тёмен и пуст. Отчаянно нуждаясь в смене одежды, потому что я всё ещё в пижаме пропитанной моим потом и влажностью воздуха, я крадусь наверх и объявляю о себе лишь тогда, когда выхожу на площадку и вижу свет, проливающийся из-под закрытой двери спальни.
– Эй, Рокси, – нерешительно зову я.
Мне страшно. Страшно от того, что она знает, что решила скрыть от меня. И больше всего – страшно от причин, по которым она предпочла ничего мне не говорить, позволяя мне клеймить её ножом и делать бог знает что ещё…
– Агрх! – стоит мне подумать слово «бог», как в голове взрывается жгучая боль, и я падаю на колени, вцепившись в виски.
Дверь спальни распахивается, и в проёме появляется Роксана в незнакомом белье: чёрном и откровенном, с кружевным бралеттом7, скрывающим её раненую грудь.
– А, это ты, – говорит она, в голосе я различаю презрение и разочарование.
– А кого ты думала… – я обрываю фразу, осознавая смысл. – А.
Она думала, нет, надеялась, что я приду другой я. Тот, кем я становлюсь, когда я не я.
Я поднимаюсь на ноги, раскрывая рот, чтобы упрекнуть её в скрытности. Но она разворачивается и, не говоря ни слова, уходит обратно в спальню. Несмотря на ситуацию, я всё ещё мужчина, и – как у любого мужчины – мой взгляд скользит вниз к её упругим, сердцевидным ягодицам.
Живот у меня проваливается, когда я замечаю на них бледнеющие лиловые линии: следы, которые я оставил тростью во время одного из тех приступов, похожих на кошмар, но слишком реальных.
Я иду за ней словно в трансе, сердце разгоняется, а затылок покалывает предчувствием чего-то ужасного, что, я уже чувствую, ждёт меня за этой дверью.
Включена только лампа на прикроватной тумбочке, шторы задвинуты, поэтому почти вся комната погружена во тьму. Глазам требуется мгновение, чтобы привыкнуть. И когда они привыкают, из моего горла вырывается леденящий кровь крик, и я во второй раз за эту ночь падаю на свои и без того избитые колени, когда воспоминания обрушиваются на меня с высот моего забвения.
Эта нависающая фигура в зеркале, поднимающаяся из дыма, приближается ко мне всё ближе и ближе. Короткие чёрные рога, пылающие красные глаза, острые зубы, оскаленные в жестоком разрезе рта. Огромные руки с длинными когтями тянутся ко мне сквозь поверхность зеркала.
Я не могу сбежать от него.
Мне негде от него спрятаться.
Он уже завладел моим телом.
Теперь он пришёл за моей душой.
– Хотела бы я увидеть тебя в твоём истинном облике, – сказала я Сангрэлю вчера, будто мимоходом, словно эта мысль только что пришла мне в голову и вовсе не была тщательно продумана и важна.
Мы только что вернулись из часовни, свет в передней ярко горел над нашими головами, углубляя линии на его лице. Я была истощена почти до изнеможения. Когда действие обезболивающих постепенно сходило на нет, свежая метка на моей груди начинала пульсировать болью.
Я ожидала, что он сразу меня раскусит и откажет, но вместо этого он улыбнулся.
– А что, если я скажу, что ты можешь не только увидеть, но и почувствовать настоящего меня?
В ответ я лишь выжидающе улыбнулась, слегка наклонив голову и прикусив губу, показывая ему, а не словами объясняя, насколько мне нравится эта идея.
– Моя порочная прелесть, – он обхватил моё лицо ладонью и провёл большим пальцем по моей нижней губе. – Я испорчу тебя для всех смертных мужчин.
Теперь мы в спальне, и я наблюдаю, как знакомое лицо моего мужа меняется, когда Сайлас отступает, а Сангрэль берёт под контроль его черты. Желание уже ритмично тянет мой клитор, а предвкушение пульсирует в самой моей глубине.
– Я вижу, ты уже принесла зеркало, – говорит он, когда его преображение завершено.
– Сегодня подходящий день для этого, – замечаю я. – Двадцать четвёртое февраля.
Это Драгобете, языческий праздник, посвящённый любви и началу весны – румынский фольклорный аналог Дня святого Валентина.
– Ты права. Идеальная ночь, чтобы растянуть твою красивую киску и заставить её рыдать о каждой капле моей спермы.
Он возвышается надо мной, скрестив руки на груди, мышцы напряжены. Но каким бы внушительным он ни был, я больше не чувствую ни капли страха в его присутствии. Может, дело в том, как он стоит – плечи чуть ссутулены, будто он тянется ко мне в притяжении. В его позе нет ничего угрожающего. А может, дело в том, что я научилась связывать его кривоватую, хищную ухмылку с удовольствием. В любом случае, даже зная, что собираюсь сделать, я не боюсь.
Он тяжело вдыхает, бросая взгляд на зеркало, прислонённое рядом с кроватью к кухонному стулу, который я притащила сюда снизу. Между его бровями появляется обеспокоенная складка. Затем его взгляд снова возвращается ко мне, излучая редкую интенсивность.
– Если мы это делаем, ты будешь хорошей папочкиной девочкой и сделаешь в точности то, что он тебе скажет, верно?
Делаю шаг назад, ближе к кровати, её чёрные атласные простыни аккуратно застелены и отражают свет лампы на прикроватной тумбочке.
– Да, Папочка.
Я чувствую себя взбудораженной и словно пьяной, сдерживая смешки, готовые вырваться из самой глубины груди. Но, если подумать, я понимаю, что сегодня не выпила ни капли вина. Твою мать, это впервые за долгое время.
– Ты будешь держать глаза на зеркале, – его голос как бархат и гравий, а взгляд прожигает мою душу.
– Да, Папочка.
Он хватает меня за подбородок, заставляя смотреть на него, в жесте, который так же привычен для меня, как и неотразим. Всё ещё странно – и странно льстиво – осознавать, что он выкачал это из того, что осталось от души Сайласа, именно потому, что мне это всегда нравилось.
– Я постараюсь сдерживаться. Но ты должна сказать, если я причиняю тебе боль. Слишком сильную, – он проводит большим пальцем по моим губам. Электричество пронзает меня, и я закрываю глаза с тихим стоном.
– Ты же знаешь, что для меня никогда не бывает слишком много, – возражаю я сладким голосом.
Он решительно качает головой.
– Ты ещё не была со мной так, Роксана, – говорит он, линия его рта сурова в тщательно выверенном обрамлении щетины. – Мне нужно, чтобы ты держала меня в узде. Если буду неосторожен, я могу уничтожить тебя удовольствием.
– А разве это не прекрасный способ умереть? – я мягко прикусываю его большой палец, и он вздыхает с видом страдания.
– Ложись на кровать, – приказывает он и шлёпает меня по ягодице, когда я поворачиваюсь.
Острая боль расходится по телу и всё ещё жжёт, когда я плюхаюсь на спину на прохладные, успокаивающие атласные простыни.
– Глаза на зеркало.
Поворачиваю голову в сторону, не удивляясь, когда встречаю в изящной чёрной раме своё тенистое отражение – выглядящее моложе и красивее, чем когда-либо. Спальня вокруг неё темнее и лишена всякой мебели, кроме кровати. По стенам тянутся бра с чёрными свечами.
Я слышу шорох его шагов по ковру, когда он приближается – медленно, в его походке заметна нерешительность.
– Теперь ты сможешь увидеть меня в зеркале. Не бойся, порочная прелесть.
– Не буду, – обещаю я, и это правда.
Меня всю покалывает от нервного предвкушения, дыхание сбивается, сердце бьётся быстро, а в глубине собирается текучее возбуждение. Но среди множества моих нынешних эмоций нет ни следа ужаса, потому что правда в том, что я чувствовала себя в безопасности с Сангрэлем и спокойнее рядом с ним, чем с кем-либо другим, с того самого момента, как он предложил мне вторую сигарету в той уборной несколько месяцев назад. Возможно, в моей крови всегда было отдавать предпочтение обществу демонов, а не людям.
Он делает ещё один шаг.
И наконец я вижу его.
Он огромен. Намного выше метра девяносто двух Сайласа и шире в плечах. Всё его тело словно создано, чтобы внушать страх. Человекообразный, сухой и выточенный, его окутанная дымом фигура излучает неестественную силу. В его коже есть каменно-серый оттенок, но с пылающими понтонами, из-за которых мне кажется, будто под земной корой струится лава.
Его лицо выглядит… как лицо красивого мужчины, который ни разу в жизни не испытывал ни одной доброжелательной эмоции. Ни морщинок от улыбок, ни складок сострадания. Лишь тёмные, жестокие глаза, как бездонные ямы, точёная челюсть и беспощадная линия рта.
Он снимает свой плащ, позволяя тому упасть на пол, но брюки оставляет.
– Глаза на зеркало, детка, – напоминает он голосом мягким и хриплым одновременно. – Вот так, хорошая девочка.
Когда он склоняется надо мной, обжигающий жар его тела окутывает меня. Это как стоять рядом с камином холодной ночью.
– Теперь ты чувствуешь меня, не так ли, моя порочная прелесть? – он поддевает пальцем кружево моих стрингов, и когтеобразный ноготь разрезает ткань, словно масло. Ткань распадается на лоскуты.
– Д-да, – подтверждаю я.
– Зеркало – это портал, – напоминает он. – Врата между этим миром и Подземным. В его близости реальности сливаются. Если ты будешь смотреть на отражение, если сосредоточишься не на том, что здесь, а на том, что по ту сторону, ты сможешь почувствовать всё. Позволь мне показать тебе.
Просунув свои звериные руки между моих коленей, он широко разводит мои ноги и наклоняется вперёд. Он открывает рот, и я задыхаюсь, когда его язык выскальзывает вперёд, длинный, змееподобный. Тот раздвоен почти наполовину, что Сангрэль демонстрирует, по своей воле разводя острые кончики в стороны и прижимая одну половину, свернувшуюся изящной «S», к моему клитору, а другую, шершавую и горячую, вводит в мою киску, пока не оказывается на уровне моей точки G.
Я задыхаюсь.
И тогда крик вырывается из самой глубины моего горла, когда я обнаруживаю, что его язык не только похож на змеиный, но и трепещет, как у неё, и сейчас дразнит самые чувствительные точки моего тела быстрыми вспышками вибрации.
Блаженство проникает в каждую клеточку моего тела. Оно покалывает в кончиках пальцев. Сводит пальцы ног. Заставляет веки распахнуться, а глаза закатиться, и заливает моё тело жаром, прокатываясь по мне сейсмическими волнами.
– Блядь, это намного лучше моего вибратора! – выдыхаю, когда переваливаюсь через край и обрушиваюсь в раскалённые глубины оргазма, дёргаясь, сжимаясь и покрываясь потом.
– Я же говорил, что он тебе больше не понадобится, – говорит он, втягивая язык обратно после того, как я прихожу в себя после нескольких мгновений полного отсутствия осознания чего бы то ни было – даты, года, окружающего мира, собственного имени, всего, кроме эйфории, текущей по моей крови, как опасность.
И хотя у меня есть собственные причины не соглашаться с его утверждением, я держу рот закрытым на эту тему и лишь жалобно шепчу:
– Я хочу ещё тебя, Папочка. Я хочу всего. Оплодотвори меня.
С ухмылкой он выпрямляется и сходит с кровати, чтобы избавиться от брюк, словно сотканных из дыма. Но когда он делает это, и я осознаю, что именно видят мои глаза, я задыхаюсь в протесте:
– Да ни за что, мать твою.
Потому что каменно-твёрдая длина в его руке настолько огромна, что я не смогла бы обхватить её ладонями. Её поверхность покрыта дымкой, как и остальное его тело, но вздувшиеся вены пылают, как линии вулканической лавы, а с её головки сочится знакомая мутно-красная субстанция, словно предэякулят.
– Это никогда не поместится!
Я сжимаю ноги в защитном жесте, прежде чем он успевает оказаться между ними. Он хватает меня за колени, словно собираясь резко раздвинуть их, его длинные когтистые пальцы почти достигают середины моих бёдер. Моё сердце ускоряется, дыхание сбивается.
– Поместится, – резко возражает Сангрэль, но затем в его голосе появляется мягкая нота: – Теперь отведи взгляд от зеркала, порочная прелесть, – а когда я не двигаюсь, застыв в шоке, он повторяет: – Роксана, поверни голову и посмотри на меня.
Я отрываю глаза от отражения, и они падают на знакомое человеческое лицо моего мужа: его грудь тяжело вздымается, на губах бездыханная улыбка. Я украдкой бросаю взгляд в зеркало, всё ещё удерживая его в поле зрения, и теперь вижу обе его формы – человека и демона, Сайласа и Сангрэля, – обоих, стоящих на коленях у моих ног на кровати.
– Смотри вперёд.
Я делаю, как мне велят, резко переводя взгляд с отражения на знакомое щетинистое лицо Сайласа.
– Видишь, ты можешь принять меня вот так, правда? – мурлычет он. – Раздвинь для меня ножки.
Я делаю это, хоть и с некоторой неохотой.
– Вот так, ещё немного.
Скользя пальцами вниз по моим бёдрам к бокам, он наклоняется и входит в меня, его губы одновременно накрывают мои в поцелуе. Затем он начинает двигаться во мне так, что я понимаю: он намерен довести моё удовольствие до максимума, медленно и мощно толкаясь, под таким углом, что всё давление приходится на переднюю стенку. Его член медленно и настойчиво задевает мою точку G, словно преодолевая сопротивление. Он продолжает, пока я не выгибаюсь дугой и не начинаю стонать, каждый его толчок сопровождается громкими шлепками нашей плоти и влажными звуками моего возбуждения.
Прикусываю губу до вкуса крови и тянусь вверх, чтобы запустить пальцы в его волосы, дёргая за пряди.
– Тебе хорошо, порочная прелесть? – его ладонь обхватывает моё лицо.
– Уххмм, да, Папочка, пиздец как хорошо.
Я посасываю его большой палец.
– Ты так красиво рассыпаешься для меня, – хрипит он, а затем приказывает: – Теперь глаза на зеркало.
Я подчиняюсь и поворачиваю голову в сторону, встречаясь взглядом со своим эфирным отражением. Затем мой взгляд скользит по моим рукам к ладоням, лежащим на его голове. И ощущение под моими пальцами меняется: вместо шелковистых волн волос Сайласа – что-то грубое и округлое, что-то твёрдое.
Потому что в зеркале я держусь за рога Сангрэля, пока он продолжает толкаться бёдрами в такт моим, намеренно медленно и осторожно, его черты застыли от усилия сдерживать себя. Теперь я вижу, что он не входит в меня полностью. И именно тогда понимаю, насколько он себя ограничивает, когда мой взгляд падает на обнажённую часть толстой, угрожающей длины между его и моими телами. И именно тогда я наконец… чувствую его.
– ЕБААААААААТЬ, ТВОЮ МАТЬ СУКА! – выдыхаю сквозь стиснутые зубы, сжимая его рога для опоры, пока костяшки моих пальцев не белеют.
Я заполнена до краёв и переполнена раскалённым жаром, исходящим от его члена и посылающим по мне ударные волны, когда он давит на каждую чувствительную точку внутри меня. Как бы осторожен он ни был, он растягивает меня до невозможного предела, и кажется, что одного неосторожного движения будет достаточно, чтобы я просто разорвалась на части. И я осознаю, что мы оба были правы: он действительно мог бы убить меня таким образом, но, сука, это была бы охуительно эффектная смерть.
Экстаз полосует мои нервные окончания, стирая меня изнутри. Я таю в месте нашего соития, становясь бесхребетной и бесформенной. Не в силах пошевелиться, не в силах дышать. Блаженство расходится от самого нутра к конечностям покалывающими волнами. Я открываю рот, но не издаю ни звука. И вот оно – я срываюсь в бездну, мои лёгкие опадают, сердце замирает, глаза закатываются. Тьма сгущается, и мир вокруг перестаёт существовать – я перестаю существовать – и больше нет ничего. Ни мыслей, ни ощущений. Ничего, кроме абсолютного, всепоглощающего наслаждения.
Когда прихожу в себя, я не смотрю в зеркало, и потому первое, что вижу, – лицо Сайласа, обычное, человеческое, за исключением глаз. И первое, что я ощущаю, – прикосновение его левой руки, край обручального кольца, мягко скользящий по моей челюсти.
Я поворачиваю голову и изо всех сил сосредотачиваюсь на нависающей тенистой фигуре в зеркале. Вскоре я снова ощущаю обжигающий жар его тела и чувствую, как он всё ещё глубоко внутри меня, его член пульсирует неумолимой потребностью, упираясь в мою измученную шейку матки.
Увидев, что я готова, Сангрэль готовится к толчку, выходя из меня почти до самого конца и ещё сильнее растягивая и без того тугие края моего входа.
– Сзади! – перебиваю я прежде, пока он не ворвался в меня. – Я хочу тебя сзади. Хочу видеть твоё лицо в зеркале, когда ты зальёшь меня изнутри.
С безмолвным кивком он помогает мне подняться и опуститься на четвереньки лицом к зеркалу. Прогиб в моей спине углубляется, когда я выгибаю её, поднимая ягодицы высоко в воздух.
– Это, вероятно, будет больно, – предупреждает он, выравнивая свой член с моей киской и начинает медленно входить.
Он не ошибается. Одно дело – почувствовать переход к его истинной форме, когда он уже был внутри меня, и совсем другое – когда он прорывается в меня вот так.
Я всхлипываю и шиплю, затем утыкаюсь лицом в атласные простыни. Впиваюсь зубами в ткань, чтобы заглушить свои кошачьи вопли. Как-то приспосабливаюсь, когда он входит так глубоко, как только может, но борьба возобновляется с его толчками, менее осторожными, чем прежде.
Их удары беспощадны.
Его демоническая кожа грубее человеческой, и задние поверхности моих бёдер с каждой громкой, жестокой пощёчиной его бёдер натираются до сырости. Он смещает мои органы и отталкивает их в сторону, будто они для него ничего не значат. Не думаю, что к тому моменту, как он закончит вбиваться в мою шейку матки, словно молотом, от неё вообще что-то останется.
Но ту боль, что он мне причиняет, щедро уравновешивает яростное удовольствие, рвущееся из моей точки G, притупляющее все прочие ощущения. Ещё один оргазм уже проносится сквозь меня, а затем почти сразу следующий, как феникс, восстающий из собственного пепла.
Я безумно содрогаюсь, пока бессмертная эйфория кипит в моих венах, и едва замечаю, как он запрокидывает голову с рыком, его когтистые пальцы впиваются в плоть моих бёдер до крови, когда он дёргается в собственном оргазме.
Мой центр горит его семенем. Его красная сущность вытекает из меня и кружится вокруг нас, смешиваясь с клочьями тёмного дыма, непрерывно поднимающегося от его тела. Жжение вырывает меня из моего пика прежде, чем Сангрэль полностью спускается со своего, и это даёт мне время действовать.
Жаль, что мы больше никогда не сможем сделать это снова, – думаю я с лёгкой грустью, задерживая взгляд на его рогах, больших руках, на резкой рассечённой линии рта, скрывающей тот чудесный язык.
Я могла бы пробраться к нему в офис на работе и сделать это тайком. Но когда я сказала, что хочу видеть его лицо, я в основном имела в виду, что хочу видеть его в тот момент, когда запру его, лишая портала, лёгкого пути к бегству.
Я хочу насладиться выражением его глаз, когда он поймёт, что облажался. Что я знаю: он не причинит мне больше, чем я смогу вынести, потому что Сайлас никогда сознательно не смог бы мне навредить. Слабые мужчины причиняют вред другим только тогда, когда твёрдо убеждены, что поступают правильно. В душе Сайласа нет выносливости для намеренного зла. А значит, с этого момента мы с Сангрэлем будем играть по моим правилам.
– Это было очень приятно, Папочка, – сладко говорю я. – Но теперь пришло время заслужить порку.
Потянувшись вперёд, я обхватываю пальцами раму зеркала и роняю его на пол, где хрупкое старое стекло разбивается на дюжину острых осколков.
