Текст книги "Развод. Она не твоя (СИ)"

Автор книги: Маргарита Дюжева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 13 страниц)

Вторая мысленная пометка.

Спиридонов никогда никого не поддерживает, если ему это не выгодно.

Прямой выгоды я в Абрамове не видел. Есть и более одаренные, исполнительные и надежные. Возможно, у него есть какие-то скрытые таланты, а озможно его просто готовят как ягненка на закланье.

Дальше раздел по личной жизни.

Женат. Есть дочь.

Жена угодила в клинику несколько дней назад после того, как выскочила на дорогу с ребенком на руках, намереваясь свести счеты с жизнью.

Я трижды перечитал этот абзац.

Мария? Собралась что-то там сводить?

Да в ней, даже бледной и измученной было жизни больше, чем во многих других.

Очень жирная пометка.

Причины такого поступка? Нет данных.

Наследственная склонность к деструктивному поведению? Нет данных.

Предпосылки и психические отклонения? Нет данных.

Какие-то обследования, консилиум врачей для постановки и подтверждения диагноза? Нет данных.

Заявление в полицию. Отсутствует.

Просто ни с того ни с сего совершила нечто странное и ее тут же отправили на принудительное лечение? Без какого-либо разбирательства?

Странно.

Как будто ее поспешно убрали с шахматной доски, чтобы не закрывала обзор и не мешала сделать выгодных ход.

Я откинулся на спинку кресла и, задумчиво потирая подбородок, вспоминал нашу с ней встречу. Теперь осознанно, проговаривая каждое слово, произнесенное ей.

Меня подставили и держат здесь насильно. Это все обман. Не отдавай меня им. Они хотят забрать мою дочь.

Кстати, о дочери.

Я принялся смотреть дальше и нашел запись, согласно которой Семен уже запустил процесс лишения Марии родительских прав по причине того, что она давно и неизлечимо больна. Не контролирует свои поступки и может причинить вред окружающим.

Все интереснее и интереснее.

Быстрый мужик, предприимчивый.

Ну и в конце, вишенкой на торте, информация о том, что сегодняшнюю ночь он провел у себя дома. Со своей дочерью и Анной Каталовой.

За день я еще несколько раз возвращался к этому делу. Перечитывал отдельные моменты, анализировал, долго смотрел на изображении Марии.

Фотография свежая. Судя по пометкам от Артёма, сделана в начале этого лета.

На ней она спокойна, уверена в себе и счастлива. В ней не было и тени той измученной, перепуганной женщины, которая набросилась на меня в клинике и умоляла спасти.

Значит, «отклонения» начались недавно.

Я набрал Артема.

Он, как всегда, ответил после трех гудков:

– Слушаю.

– Я по тому делу, на которое ты мне прислал информацию…

– Там все мутно, – сразу отреагировал он, – ты сказал, что данные нужны срочно, и это то, что я успел нарыть за ночь. Но уверен, что если копнуть глубже, то там будет много всего.

– Копнем, но чуть позже, – согласился я, уже зная, что не успокоюсь, пока во всем не разберусь.

Возможно, я бы отступил, забыл о пациентке из закрытой клинике, если бы не встреча в театре. Если бы ее муж, днем страдающий из-за болезни любимой жены, вечером не якшался со Спиридоновым и не лапал за задницу других баб.

Но теперь…теперь нет.

Чутье подсказывало, что эту ниточку нельзя упускать из вида. Возможно, она приведет к чему-то крайне интересному.

– Позже? – хмыкнул Артём, уже понимая, что его ждет очередное задание, – а что делась сейчас?

– Сейчас ты должен выкрасть из клиники Абрамову Марию Витальевну, – твердо сказал я, – причем сделать это так, чтобы никто не догадался о том, что ее кто-то забрал. Все должны быть уверены, что она сама покинула клинику, на своих двоих. Сбежала в неизвестном направлении.

Он задумался всего на пару мгновений, потом уточнил:

– Сколько у нас времени?

– Я подозреваю, что ее собираются подсадить на препараты, поэтому времени нет вообще.

– Понял. Сделаю, – сказал Артём и отключился.

А я еще раз глянул на фотографию Марии и ее дочери, досадливо цыкнул. Пазл пока не складывался – не хватало входных данных.

Кому она мешала?

Мужу? Чем?

Ну допустим, она узнала о его похождениях. И что дальше?

Миллионы мужиков гуляют на стороне, и большая часть из них рано или поздно прокалывается на какой-то мелочи, и тайное становится явным. Однако далеко не у всех жены после того оказываются в дурдоме.

Повздорили – помирились. Подарил машину, шубу, брильянты и живут дальше.

Или, наоборот, развелись и к стороне. Дальше каждый сам по себе.

Снова перед глазами возникла шахматная доска.

Сдать пешку, чтобы добраться до короля?

Променять обычную жену на дочь Спиридонова?

Вот это уже больше похоже на правду.

А Каталовой-то какой резон связываться с седеющим женатиком? С таким папашей, как у нее, она может рассчитывать на гораздо более выгодную партию.

Тогда почему? Приказ самого Спиридонова, использующего дочь, как лакомый кусок для привлечения жадных придурков? Или она преследует какие-то свои цели?

Не понятно.

В этой истории вообще до хрена всего не понятного. В мотивах каждого поступка надо разбираться отдельно и с увеличительным стеклом.

Единственное, что я знал наверняка – Марию надо забирать.

И не только потому, что внутри меня что-то ярится и рычит от неправильности происходящего, но и потому что она может быть полезна.

Не это ли мечта всех преданных женщин – отомстить неверному мужу. Раздавить его в ответ на измену, сделать так чтобы локти кусал, понимая, что дороги обратно нет, и что он сам просрал свое счастье.

Я дам ей так такой шанс, а взамен…взамен она поможет мне. Потому что нет ничего опаснее обиженной женщины, и матери, желающей защитить своего ребенка.

Артему потребовалось два дня, чтобы провернуть дело с «похищением».

Все было обставлено так, словно Мария пришла в себя и самостоятельно покинула клинику.

Он показывал мне записи с камер наблюдения, на которых отчетливо видно, как она, поматываясь, идет по одному коридору, по второму, потом спускается по лестнице к черному ходу и толкает дверь.

Конечно, это была не Мария, а помощница Артема, занявшая ее место.

Сама Абрамова была не в состоянии не то, что ходить, но и просто подняться в постели.

Ее вынесли в тот момент, когда в другом крыле клиники сработала пожарная тревога, и весь персонал поспешил туда. Потом заменили записи на видеокамерах, подчистив все хвосты.

Для такого специалиста, как Войнов это было не сложнее, чем увести леденец из-под носа у сопливого ребенка.

Мне было плевать, как ему удалось это провернуть, главное результат.

А он был таков, что Абрамову увезли в загородный дом, который принадлежал мне, но который никак нельзя было со мной связать – куплен через третьих лиц, концов не найдешь.

Там ей выделили комнату. Туда же приехал мой доверенный врач – Олег Макаров – с целым арсеналом препаратов.

– Не переживай. Прокапаем. Выведем все, что в нее залили.

Я и не переживал.

Вроде.

Только почему-то каждый раз обнаруживал себя в ее комнате. То просыпался в кресле, с затекшей спиной. То вдруг выныривал из тяжелых мыслей, стоя у окна, выходящего на алею между молодыми соснами. А то просто сидел, облокотившись на колени и рассматривал ее.

Бледная, с темными кругами под глазами, и потрескавшимися сухими губами.

Вообще никакая.

Я все смотрел, смотрел, смотрел. Не понимая, почему не получается отвести взгляд.

Наваждение какое-то.

На вопросы, когда она придет в себя, Олег разводил руками:

– Делаю всевозможное. Накачивали ее качественно, сильнодействующими. Продержи они ее на таком «лечении» пару недель, и диагноз стал бы реальным. Так что не гони.

Я глухо рычал в ответ на его слова.

Хотелось найти Абрамова и приложить его пару раз мордой об стену, потому что…

Хрен знает почему.

Это не поддавалась никаким логическим объяснениям, но я зверел от одной мысли, что было бы не столкнись я тогда с ней в коридоре.

Две ночи она проспала спокойно, как мышка, а вот на третью начала метаться.

И я, неожиданно для самого себя был вынужден переквалифицироваться в няньку.

Олегу, круглые сутки дежурившему возле Марии, тоже нужен был отдых. И я его отпустил, дав возможность поспать в соседней комнате, а сам остался с Абрамовой. Сидел возле ее кровати, держал за руку, когда начинала стонать во сне, нес какую-то успокаивающую ересь.

Она-то раскутывалась, потому что была горячая словно печка, то начинала стучать зубами и трястись, и я не придумал ничего лучше, чем лечь рядом с ней и прижать к себе.

– Тише, Маш, тише. Ты в безопасности, – шептал, когда она снова начала метаться.

Услышав мой голос, она замерла. Потом, не просыпаясь и не открывая глаз, принялась бессвязно бормотать.

Она все бубнила, бубнила, бубнила, затем начала всхлипывать. И на одном из таких всхлипов, мне удалось разобрать ее слова:

– Не отдавай меня им…

За грудиной царапнул острыми когтями. Так сильно, что сбилось дыхание, и сердце внезапно разогналось до бешеного гула.

– Не отдам, – сказал я, – не бойся.

Она не слышала меня, продолжала стонать и шептать. То звала Арину, то умоляла кого-то оставить ее в покое.

Все твердила про какие-то шторы, про платье и резиночки. Про духи. Про ремонт.

Похоже на бред сумасшедшего, но я был уверен, что все это имело какой-то смысл. И слезы, катившиеся из-под опущенных ресниц, были настоящими. И отчаяние, с которым она молила вернуть ее ребенка.

– Вернем, Маш. Не переживай. Все вернем, – повторял я, гладя ее по спутанным волосам, – с ней все будет в порядке. И с тобой тоже. Я обещаю.

Я действительно пообещал это. Не только ей, но и самому себе.

Чтобы не случилось в дальнейшем – я помогу ей. Клянусь.

Эта ночь была пиковой. Несмотря на то, что Олег вернулся к пациентке буквально через пару часов, я сам ни на минуту не сомкнул глаз. Мне все казалось, что стоит мне только отвлечься и случится непоправимое.

Лишь дважды спускался вниз, чтобы залить в себя конскую дозу кофе, и обратно.

– Саш, иди спать, – повторял Олег, – с ней все в порядке. Это просто откат после препаратов.

– Я останусь.

– В этом нет никакой необходимости.

– Я останусь!

Он больше не поднимал эту тему. Молча менял мешки на капельнице, подносил воду, когда сквозь сон просила пить, время от времени проверял реакцию зрачков на свет.

А я мрачной тенью сидел в углу, в кресле и ждал, неотрывно наблюдая за происходящим. И только когда настало утро, и Мария открыла глаза, смог нормально выдохнуть.

Она обвела растерянным взглядом комнату. Задержалась на враче, потом на мне и хрипло произнесла:

– Где моя дочь?

Глава 11

Слишком жарко и мягко…

Я будто тонула в душном облаке, окутывающем со всех сторон. Хотела выбраться, но не могла – тело не слушалось. Меня будто выпотрошили и набили ватой пустую оболочку.

Никакая. Без сил. Без осознания происходящего. Без стержня.

Аморфная, бесформенная ни на что не способная куча.

Эта мысль убивала. Драла когтями изнутри, причиняя мучительную боль.

Я знала, что мне куда-то надо, но не помнила куда.

Знала, что у меня нет времени, но не помнила почему должна спешить.

Боялась, но это страх был направлен не на меня. Я боялась за кого-то другого, кого-то кто мне бесконечно дорог и нуждается в моей защите.

Сквозь зыбкую пелену пробивались чужие голоса. Я не могла понять ни слова, будто говорили на другом языке. Смысл сказанного ускользал, а может его и не было, смысла этого. Может, уже ни в чем не было смысла.

Отчаяние накатило горькой волной, утягивая за собой в черную пучину.

Я чувствовала себя настолько одинокой, что было жутко. У меня ничего не осталось. Ничего… Зачем барахтаться, зачем карабкаться и пытаться что-то делать, если он все заранее продумал. Он победил…

Кто этот «он» я не могла вспомнить. Кто-то плохой, коварный, злой. Кто-то кому нельзя было верить. Никогда. Кто-то, для кого я была всего лишь игрушкой.

Я силилась вспомнить, кто это и не могла. Проваливалась в муторное забытие, дрейфовала в беспокойных мыслях, тонула в них, не в силах подняться на поверхность.

Потом пелена снова истончалась, и я снова возвращалась к попыткам вспомнить хоть что-то. С каждым разом горечь на языке чувствовалась все отчетливее, и в груди ломило все сильнее.

Мне было плохо. Я была несчастна. Я должна была что-то сделать, немедленно, потому что потом будет поздно. Потому что потом он победит.

Он…Он…Он!

Постепенно сквозь ту кашу, которой набили мои мозги, проступил образ мужчины.

Статного, в неплохой форме для своих сорока пяти.

Откуда я знала, что ему сорок пять? Знала и все.

Как и то, что он закрашивает седину на висках, чтобы казаться моложе.

Как и то, что порой после обильного чревоугодия его мучает дикое несварение.

Как и то, что он предатель.

Предатель…

Слово осталось на языке мерзким послевкусием.

Следом за ним потянулись картинки – дождь, толстый врач с равнодушными, как у маньяка глазами, детский плач, шторы, зловеще покачивающиеся на ветру. Платье в горошек, темноволосая девушка со змеиной улыбкой. Бумаги, которые почему-то нельзя было подписывать. Милая розовая комната, навевающая чувство ужаса и брезгливости.

Обрывки кружили перед глазами, прожигая сквозные дыры в душе и постепенно складываясь в цельную картину.

Я вспомнила. Все вспомнила.

Кто такой «он». Кого я должна спасти. Почему у меня нет времени.

Вспомнила, но ничего не могла сделать! Мутная пелена не отпускала меня. Я готова была вскочить, но ни одна мышца тела не реагировала на мои мысленные порывы. Я была все такой же бессильной, вялой кучей, не способной ни на какие действия.

Страшно. Как в тюрьме, из которой нет выхода.

Жутко.

Холодно.

Они что-то сделали со мной. Тот страшный врач и муж-предатель. Они сломали меня…

Я хотела кричать, но не могла. Ничего не могла.

Ужас захлестывал меня, и я ничего не могла с ним сделать. Я была одна…

Хотя нет, не одна.

Кто-то был рядом со мной. Кто-то твердый, как камень и в то же время надежный. Кто-то, от чьего голоса страх отступал. Кто-то, рядом с кем просыпалась моя внутренняя девочка. Она тянулась к нему, умоляла не оставлять, не отдавать, не отпускать.

Я цеплялась за ощущением его присутствия. Оно успокаивало, гасило страх, нашептывало о том, что я под защитой. Не одна. Не сломлена. Не уничтожена.

Я пыталась рассказать о том, что со мной случилось, о том, что мне нужна помощь, но проклятая слабость не позволяла этого сделать. С губ слетали отдельные слова. Жалкие и никчемные, но я знала, что их слышат. Я чувствовала это.

А потом пришло настоящее пробуждение. Не было ни ощущения подъема с глубины, ни толчка, ни падения. Я просто открыла глаза и поняла, что жива. Нахожусь черт знает где, понятия не имею как тут оказалась, и что за люди рядом со мной, но жива. И единственное, что меня волновало в этот момент – это не мое состояние, не то как и почему я оказалась в этом месте, а Арина.

– Где моя дочь? – вопрос дался через силу. Во рту было так сухо, что язык еле шевелился и горло отреагировало болезненным спазмом.

В тот же момент появился стакан с трубочкой.

– Попейте.

Пара глотков воды показались мне слаще всего, что я пробовала в жизни.

– Где моя дочь? – спросила уже более отчетливо.

– Этим вопросом мы займемся сразу, как только я удостоверюсь, что с вами все в порядке, – произнес мужчина, стоявший надо мной.

Врач. Даже несмотря на то, что без белого халата.

Не тот, который равнодушно взирал на меня в клинике для душевнобольных. Не такой. Правильный. Настоящий.

А за ним…за ним кто-то незнакомый. Молчавший, но заполнявший всю комнату своим присутствием.

Пристальный взгляд. Губы, сжатые в тонкую линию. Напряженная поза – будто тигр перед броском.

Я вспомнила.

Это за его пиджак я цеплялась в коридоре, во время моего несостоявшегося побега. Это его я умоляла не отдавать меня им.

– Кто вы? – спросила я, переводя взгляд то на одного, то на другого.

Тот, кто давал мне пить, бросил вопросительный взгляд на молчавшего мужчину, потом сказал:

– Меня зовут Олег Сергеевич. И на данный момент я ваш лечащий врач.

Памятуя еще об одном враче, я подозрительно уточнила:

– И отчего же вы меня лечите?

– Пока что были только капельницы, чтобы привести вас в сознание. А дальше…многое зависит от вас, – после этих слов он обернулся к третьему человеку в комнате, – оставь нас наедине.

Прищур темных глаз стал более хищным:

– Я мешаю?

– Нет, но есть такое понятие, как профессиональная этика, – спокойно ответил врач.

После этих слов мужчина поднялся с кресла и так же молча ушел.

Однако несмотря на то, что его попросили на выход, создавалось четкое впечатление, что именно он был тут главным.

С его уходом стало холоднее и в то же время легче дышать.

Я позволила Олегу провести первичный осмотр – проверил зрачки, давление, пульс, взял кровь на анализ. Потом помог сесть, бережно поддерживая за локоть, заставил выполнить несколько команд.

У меня ничего не двоилось, не тряслось и не отказывало. Даже шишка, которую я уже успела нащупать на лбу и то не беспокоила. Разве что слабость была такой, что после пяти минут в вертикальном положении снова захотелось опуститься на подушки и заснуть.

– Это нормально.

– Вы собираетесь убедиться, что я чокнутая? – спросила, хмуро наблюдая за тем, как он открывает кожаный портфель и достает оттуда папку в плотной обложке.

– Скорее наоборот, – со сдержанной улыбкой Олег опустился на стул возле кровати.

Дальше были вопросы. Много вопросов. Некоторые из них я уже слышала в клинике, некоторые мне задавали первый раз.

Я отвечала. А что еще делать? Как бы мне не хотелось сорваться с места и ринуться на поиски Арины, это было невозможно. Я не в том состоянии, чтобы совершать геройства, а Олег не производит такого угнетающего впечатления, как Владислав Петрович.

Этот вел себя крайне профессионально и деликатно. Не смотрел на меня со смесью снисхождения и брезгливости, не улыбался, демонстрируя улыбкой скрытую угрозу. Он слушал, смотрел, наблюдал за моей реакцией и с каждой секундой все больше мрачнел.

Некоторые вопросы повторялись, но я продолжала отвечать, однако тоска нарастала все сильнее и сильнее.

Я лежала тут, как фаршированный овощ, а где-то там в лапах мужа была Аринка. Возможно, он уже вручил ее как ценный презент Анечке Каталовой, а может, придумал какое-то другое коммерчески выгодное применение…

При мыслях о дочери меня затрясло.

Олег Сергеевич это сразу заметил:

– Вы нервничаете?

– Простите, что прерываю. Но мне нужно идти, – я попыталась сесть. Он не остановил меня, но и не бросился помогать. Вместо этого продолжал наблюдать.

– И куда же?

– К дочери. У меня дочь. Арина. Полтора года. И в этот самый момент, возможно, она… – я остановилась, не зная, как передать незнакомому человеку весь ужас нашей ситуации, – возможно ей…

Слова так и застряли поперек горла.

А вдруг это один из людей Семена? Вдруг меня загнали в очередную еще более жуткую ловушку и проверяют, как сильно я уже опустилась, и что делать со мной дальше.

– Возможно ей…что? – Олег Сергеевич поднял брови, ожидая моего ответа.

Я ничего не смогу им противопоставить, если это очередной виток издевательств. Ничего…

– Возможно ей уже подбирают новую, более подходящую мать, – горько сказала я и перевела взгляд на стену, по которой лениво ползали резные тени.

– А чем вы не подходите? – аккуратно поинтересовался он.

– Положением в обществе и финансовой составляющей.

Да. Именно так.

Именно этого так жаждал мой драгоценный муж – положения в обществе и денег. А я была просто перевалочным пунктом на пути к великой цели. Общепитом, в котором можно недорого полноценно питаться, пока не предоставится шанс перейти на All inclusive в дорогом ресторане.

Почему я раньше не понимала этого? Почему?

Почему не слушала мать с отцом, которые в силу опыта чувствовали подвох?

Почему верила? Почему тянула лямку, вместо того чтобы сказать «хватит»?

Все просто.

Потому что любила. Потому что верила. Потому что классическое «кто, если не я будет останавливать коней на скаку и ходить в горящие избы, ради любимого мужа». Надо просто затянуть пояс покрепче, собрать силешки в кулачок и тащить на себе всего и побольше, не требуя ничего взамен, как порядочная, надежная жена.

Правильно говорят, что на дураках воду возят. Я тот самый дурак. Дура. Ставшая ненужной сразу, как только начала доставлять неудобства.

Вот и вся любовь. Вот и вся верность. А кто напридумывал себе чего-то большего, светлого и бесконечного – тот сам себе злобный Буратино.

К глазам подкатили слезы, но я справилась с ними. Проглотила тугой ком, поморгала, пытаясь согнать влагу с ресниц, потом перевела взгляд на врача, который все это время наблюдал за мной:

– Я хочу уйти.

– Боюсь, это решать не вам.

– Опять, – я обреченно прикрыла глаза.

– Не делайте поспешных выводов, Мария, – неожиданно мягко произнес он, – вам предстоит разговор с Александром.

Александр…

Тот молчаливый мужчина с темным пронзительным взглядом…

– Мне не о чем с ним говорить.

– А я вот уверен, что вы найдете темы для бесед, интересных вам обоим.

– Например?

– Сами все узнаете чуть позже, а пока давайте завершим осмотр.

Мне и правда не хотелось ни с кем говорить, но кого интересовало мое мнение?