Текст книги "Бог спит. Последние беседы с Витольдом Бересем и Кшиштофом Бурнетко"

Автор книги: Марек Эдельман

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 10 страниц)

Не прелюбодействуй

Эту заповедь можно трактовать как запрет супружеской измены – большинство наверняка с этим согласится. Однако по сути ее смысл гораздо шире: запрет распространяется на всю интимную сферу жизни. Только вот сегодня такие запреты многим могут показаться неудачной шуткой. Тут секс и здоровье, а там – ограничения? Нет, в современном мире того, кто попытается вмешаться в эту сферу, подымут на смех – у него нет шансов на успех. Так, может быть, сейчас из этой заповеди следует извлечь еще один смысл – может быть, речь в ней идет просто о прочности чувств? Ну а как себя вести в экстремальных ситуациях?

Марек Эдельман в книге «И была любовь в гетто» вспоминает сочельник 1942 года, когда в квартиру, где жили четыре связные Еврейской боевой организации, неожиданно, перед самым комендантским часом, постучался старый еврей, только что сбежавший из полицейского участка. Идти ему было некуда, и он остался у девушек на Рождество, а потом все пятеро легли спать на полу. И «одна из наших связных целую ночь на глазах у всех занималась с ним любовью. <…> Этот старый еврей с длинной полуседой бородой влюбился в нашу связную и остался с ней. Они не расставались до начала Варшавского восстания. Такая большая была любовь, что они забыли про всякую осторожность и ходили по городу, держась за руки».

* * *

– У вас бывали в гетто приятные минуты?

– Ну, целоваться с девочками было приятно.

– Вы говорите, что самое главное – жизнь, а свобода на втором месте… и часто повторяете, что в гетто, кроме смерти, страха, голода, была и любовь.

– Без любви никто бы не выжил. Без близости, без ощущения безопасности, без поддержки… Это необязательно должен был быть парень, это могла быть мать, сестра… Одному было очень трудно. Кое-кто из парней еще мог быть один, но девушки – нет.

Помню Злотогурского и его девчушку… Здоровенный был мужик, выходил из гетто, приносил нам хлеб и другие вещи. А она была крохотная, но прехорошенькая. Блондинка. В комнате, кроме них, спали и ходили между кроватями еще двадцать человек. Встаешь утром, а эта девочка лежит у него на плече, вся величиной с его руку, – видно было, чувствует себя в безопасности, потому что он рядом, потому что она целиком поглощена им, их любовью. Конечно, потом оба погибли, но это совершенно не важно. То время, что они были вместе, они прожили в покое. Такая девчушка ни дня не прожила бы одна. А так ей выпали два-три месяца радости, любви, тепла, безопасности. Ясно, что безопасность была относительная. Но, повторяю: в тех условиях ей обеспечил минимум безопасности этот огромный парень, к которому она могла прижаться, обнять рукой за шею. Она не была одна.

Одиночество – страшная штука. Одинокие люди сплошь и рядом погибали. Да, были активные ребята, которые продержались в одиночку, хотя и у них всегда была какая-то поддержка – товарищей, родных или кого-нибудь на арийской стороне.

Поэтому так важно было иметь свиве– не столько «среду», «окружение», сколько ощущение поддержки, особой ауры: сейчас мы вместе.

– Не само ли сознание, что в любую минуту можно погибнуть, вызывало такое жадное желание жить на полную катушку?

Вы рассказывали о девушке, чья мать покончила с собой, чтобы дочке достался ее «талон на жизнь», то есть справка, свидетельствующая, что, несмотря на ликвидацию гетто, обладатель такой справки все еще нужен для работы – это позволяло прожить на несколько месяцев дольше. Та девушка влюбилась в какого-то парня, он был ее первый мужчина, и они занимались любовью, ни на кого и ни на что не обращая внимания. Наконец-то она начала что-то получать от жизни и хотела в максимальной степени это использовать.

– Неправда. Она осталась одна в большой квартире на Павьей, 2. Пришел парень, она в него влюбилась, а у него была возможность выйти на арийскую сторону, и они вместе вышли. Это была ее первая любовь, она впервые легла с парнем в постель и три месяца была счастлива. Ее выдали, оба погибли, но эти три месяца для нее были… лучше не бывает.

В одиночку она и дня бы не прожила, потому что в гетто постоянно были облавы, а этот парень повертелся-покрутился и нашел способ вывести ее на арийскую сторону, где у него было какое-то жилье.

Обратите внимание: мало кто выжил на арийской стороне без всякой помощи. Это было невозможно. Почти у всех там были какие-то связи: либо с подпольными организациями, либо с друзьями, либо с довоенными организациями, либо со знакомыми.

Но главным тут были вовсе не знакомства, главным было это ощущение безопасности, когда рядом друзья. Взять хотя бы доктора Голиборскую: она имела все возможности перебраться на арийскую сторону, но считала, что, поскольку до войны заведовала лабораторией в больнице Берсонов и Бауманов, то и во время войны обязана продолжать там работать. И хотя могла не идти в гетто, пошла туда и руководила этой лабораторией. Потом вышла на арийскую сторону, жила у своих друзей на Жолибоже. Но когда во время Варшавского восстания мы прорвались на Жолибож, она не ночевала в своем надежном убежище, а приходила к нам и спала на кровати без матраса, на голых пружинах. Потому что у нас была атмосфера безопасности. Хотя ее друзья, муж и жена Глинские, замечательные люди, прятали ее в своей квартире и она чувствовала себя в безопасности, но душой была с нами – с теми, вместе с кем пережила три или четыре года войны.

Здесь была ее жизнь – и дело было не в любви к мужчине, а в любви к людям, с которыми Тося чувствовала себя связанной. В гетто она была опорой для своих лаборанток. Потом все эти девушки погибли, Тося осталась одна, и ее опорой стали мы.

Она выжила, но из Польши уехала. В 1945 году жила в Лодзи, работала в лаборатории. Но к ней стали приходить какие-то люди, запугивали ее, она сломалась психологически и уехала в Австралию. Там сделала большую научную карьеру. И усыновила троих еврейских детей с парохода, который Австралия не захотела впустить в свои порты. Люди садились в лодки, проплывали в территориальных водах 12 миль и забирали с этого парохода детей. Тося взяла девочку и двух мальчиков. Вырастила их, все трое получили высшее образование, прекрасно. Девочка стала лаборанткой, один мальчик – специалистом по кораблестроению, профессором в Норвегии, второй – архитектором, строил Шанхай. А Тося разработала метод исследования крови, с помощью которого можно было быстро определить группу крови у любого жителя Австралии. Но потом ей сказали «до свидания», и она осталась на бобах. И вот у нее уже заканчиваются последние деньги, она думает, что теперь будет, а тут приходит чек на 40 тысяч долларов в благодарность за ее работу. Она купила себе домик и жила с того, что сдавала комнаты. Но опять осталась одна.

– Вы виделись с ней после войны?

– Да, она приезжала в Польшу. Тося дружила с Генриком Волинским [74]74
  Генрик Волинский (1902–1996) – юрист, полковник Армии Крайовой, работал в Бюро информации и пропаганды главного штаба АК, собирал для польского эмигрантского правительства информацию о положении евреев в оккупированной Польше.


[Закрыть]. Это благодаря ей мы установили первый контакт с Армией Крайовой, благодаря ей я познакомился с Волинским.

– А может быть, люди, чувствуя, что жить им осталось несколько недель или месяцев, хотели, по крайней мере, нагуляться вволю? хотя бы выпить водки?

– Вы оперируете какими-то абстрактными понятиями. Думаете, когда жизнь в опасности, хочется удариться в разгул? Понятное дело, если выдастся свободный вечер, можно поиграть в карты, чтобы убить время, но ведь угроза чувствуется постоянно. Даже ночью в карты играть опасно, потому что в любую минуту может прийти вахман и перестрелять всех, не спрашивая, зачем они собрались. Или вдруг явится какая-нибудь боевая группа и заберет деньги, которые лежат на кону. Так что особо не погуляешь.

Да, водку пили, конечно. Одна женщина варила потрясающий фасолевый суп, ешь его и наслаждаешься. В основном-то ели снетки, хотя бывало и кое-что получше, из контрабандных продуктов. Но никто не ставил перед собой такой цели – нагуляться вволю.

Когда месяцами стоишь на краю могилы, не до разгула. И не до танцев. А даже если танцуешь или надираешься… мир-то вокруг все равно особый. По теперешним понятиям тот мир – абстракция. Сегодня пойти в кабак означает совсем не то, что тогда: в кабаке было так же опасно, как в любом другом месте. Над людьми постоянно висела угроза смерти – даже когда играли в карты или пили водку.

– В гетто была водка?

– Разве в Польше хоть где-нибудь водка недоступна? Вы прямо как дети.

– Снетки – это рыба?

– …длиной в пару сантиметров. Их продавали на вес, и ели эти вонючие снетки с каким-то соленым соусом.

– А тот замечательный фасолевый суп, которым вас иногда кормили в какой-то столовой?

– Одна женщина открыла столовую, потому что у нее были связи с каким-то типом, который промышлял контрабандой, и она варила супы. Тот фасолевый был настоящий, довоенный, густой суп. Не помню, сколько он стоил.

– Деньги в гетто имели какую-то реальную стоимость или ценились только товары? Человек, у которого много денег, был в лучшем положении?

– Тот, у кого были деньги, мог купить продукты получше. Хотя это зависело от ситуации с контрабандой. Бывали периоды, когда контрабанда процветала, а бывали, когда замирала. Но вообще, с деньгами было легче выжить. Деньги никогда не мешали.

Те, у кого денег не было, не могли, например, выйти на арийскую сторону. Ведь там надо было платить за жилье, связи, еду – за все. Это стоило огромных денег. Если кто-то был связан с организацией, она за него платила. У нас были деньги – хотя бы от эксов [75]75
  Принудительное изъятие чего-либо (экспроприация).


[Закрыть], и мы платили за жилье наших людей и тому подобное.

У нас была сеть явочных пунктов для встреч с девушками-связными, которые помогали тем, кто прятался на арийской стороне. Обычно у наших людей не было ни гроша за душой, так что деньги им давала организация.

– Вы лично тогда ненавидели немцев, да?

– Наверное, да. Хотя не помню. Во всяком случае, не любил. Желал им самого худшего.

– Что же в гетто в первую очередь помогало людям выжить? Ненависть? Или, может быть, наоборот – любовь?

– Ненависть нельзя съесть. А любовь… Если холодно, рядом с девушкой согреешься.

Магдалена Шрода

Мало о ком можно сказать: он всегда был «самим собой». Он не лицедействовал, не старался понравиться, приспособиться, говорить и вести себя так, как принято. Бывал ужасно язвительным, раздражительным.

Мало о ком можно сказать: он был таким аутентичным, каким только может быть человек, которому незачем доказывать миру или самому себе, что он – личность. Он был Личностью.

Помню, как однажды его попросили выступить перед огромной аудиторией, в филармонии, и сказать что-нибудь про будущее Польши. Его страшно раздражали и место, и тема. «Вы спрашиваете меня, старого еврея, о будущем, а что я могу о нем знать?! Я, кого будущее всегда заставало врасплох… Если бы я в молодости знал, что случится! А я не знал, ничегошеньки не знал, и теперь не знаю. Оставьте меня в покое!» – добавил и… стал рассказывать о прошлом. Это был прекрасный рассказ, из которого можно было сделать вывод, что в жизни надо поступать так, чтобы ничего не стыдиться в будущем. Только это он хотел сказать про будущее.

Мало о ком можно сказать: его жизнь была великим испытанием силы человека и человеческих возможностей. Важную ли роль в такой жизни играли Бог и Декалог? Эдельман, наверно, сказал бы, что один слишком далеко, а другой слишком разрекламирован. Так называемые основополагающие нормы, содержащиеся в Декалоге, существуют в каждой культуре. Декалог имеет значение историческое и символическое, но не практическое. Разве, чтобы быть порядочным человеком, необходимо верить в Бога? Разве в определенных ситуациях справедливость не требует от нас лжесвидетельства? Разве супружеская верность действительно очень важный показатель нравственности? Разве норма «не убивай» всегда обязательна?

Жизнь ставит перед нами столь разнообразные моральные проблемы, что Декалога для их решения недостаточно, а иногда проблемы эти носят такой трагический характер, что мы вынуждены забыть о Декалоге.

«Что здесь делают попы?! Повсюду эти попы», – покрикивал Эдельман на похоронах Лешека Колаковского [76]76
  Лешек Колаковский (1927–2009) – философ, эссеист, публицист, прозаик. В 1968 г. вынужден был эмигрировать, с 1970 г. жил и работал в Англии.


[Закрыть]. Сидящая с ним рядом профессор Барбара Скарга [77]77
  Барбара Скарга (1919–2009) – философ, историк философии.


[Закрыть], в тот день не надевшая слуховой аппарат, спрашивала: «Что ты говоришь, Марек? Что ты говоришь – я не слышу!» – «Я говорю о попах – что они тут делают?!» – еще громче кричал Эдельман. Скарга и Эдельман вместе прощались с Лешеком Колаковским. Попрощаться с Эдельманом Скарга уже не успела. Их нет. Нет.

_{Магдалена Шрода – профессор Варшавского университета, философ, этик, публицист, феминистка, специализируется в области истории этических идей, политической философии и женской проблематики, была уполномоченным правительства по делам равноправия женщин и мужчин (в правительстве Марека Бельки). Редактор журнала «Пшеглёнд филозофичны», постоянный фельетонист «Газеты выборчей», автор нескольких книг, в том числе «Женщины и власть» (2009).}

Не кради

Заповедь указывает, что необходимо уважать имущественные отношения, и это – непреложная норма человеческого общежития. Между тем в сотнях случаев, когда происходит кража, мы прощаем или хотя бы понимаем виновника. Иногда объясняя себе это тем, что категорически запрещать красть – как-то не по-людски. Причем порой по соображениям весьма прозаическим: из эгоистического желания избежать лишних хлопот. Однако, с другой стороны, мы прекрасно понимаем, что кража краже рознь…

Январь 1943 года. Всем ясно, что гетто обречено на уничтожение. Несколькими месяцами раньше, в сентябре 1942 года, после большой акции по ликвидации гетто, оттуда отправился последний эшелон в Треблинку [78]78
  Невдалеке от деревни Треблинка в 80 км от Варшавы немцами были устроены два концентрационных лагеря: Треблинка-1 (так называемый трудовой лагерь) и Треблинка-2 (лагерь смерти).


[Закрыть]. В сильно «урезанном» гетто осталось около сорока тысяч человек – пока еще нужных Третьему рейху. В этой ситуации Еврейская боевая организация пытается спасти что только возможно и фактически начинает управлять гетто. Но чтобы действовать, нужны средства, поэтому ЖОБ собирает контрибуцию с самых богатых обитателей гетто. Иначе не удастся обеспечить тех, кто еще там остался, хотя бы минимальными средствами существования. Кто не платит, должен быть сурово наказан. Марек Эдельман не любил об этом говорить, но иногда в его рассказах возникал жуткий образ стоящего на коленях над ванной человека, который сейчас будет расстрелян, поскольку отказался отдать бойцам ЖОБа часть своих денег.

* * *

– «Не кради» важная заповедь?

– Конечно: красть плохо. Но иногда ты вынужден красть – с голоду, ради ребенка, которого нечем накормить. Ну а если крадешь, чтобы обогатиться, – это совсем другое дело.

– В гетто ваша организация проводила так называемые эксы – конфискацию имущества у более-менее богатых соседей. Что могло кое-кому не нравиться – ведь это своего рода кража. Но может быть, вы чувствовали, что люди вас в этом поддерживают?

– Эксы вообще были побочным занятием – способом добыть деньги, необходимые для покупки оружия. Это не имело отношения к нашей идеологии. Нам было нужно оружие – вот она, наша идеология.

Для этого требовалась поддержка общества. Кто-то радуется, что у соседа забрали 10 или 100 тысяч злотых? – ну и пускай. Эксы для нас вообще были делом второстепенным. Поймите: это такая мелочь…

Если мы убили одного отказавшегося платить, то не потому, что именно он попался под руку. Ведь таких, что не хотели платить, было много. А он был хуже других, и были еще причины, по каким он этого заслуживал. Просто непорядочный был человек. Когда он отказался дать деньги, мы пригрозили: не отдашь до четырех часов, убьем. Он не поверил, сказал, что плевать на нас хотел, потому что у него есть связи то ли в еврейской полиции, то ли среди немцев. Ну и мы пришли и его убили. А когда об этом разошлись слухи, больше не было случая, чтобы кто-то нам отказал. Мы начали управлять этим городом. Нам подчинялись несколько десятков тысяч людей – наше слово было закон, нас слушались беспрекословно.

Коммунисты пытались ставить нам палки в колеса, но мы их приструнили. Они сами устраивали эксы, то есть тоже отнимали деньги на нужды подполья, только отправляли их на арийскую сторону. Ведь Россия этой Польской рабочей партии ничего не давала, буквально ни гроша, вот они и решили добывать деньги в гетто. Ну и мы подстерегли их ночью, когда они возвращались с экса, и все отняли. С тех пор они перестали этим заниматься.

Но в гетто были и эти, в лапсердаках, у которых имелись деньги. Они даже по ночам играли в рулетку. Однажды мы пришли за эксом в нелегальное казино, и кто-то из наших схватил одного игрока за галстук. А из-под булавки для галстука как посыплются бриллианты… Мы их горстями сгребали. Вот только не сумели потом хорошо продать…

Конечно, нападение на Польский банк в Варшаве – там забрали миллионы или миллиарды, точно не знаю, – было также и политическим ударом по оккупанту. [В ноябре 1942 года отряд коммунистической Гвардии Людовой [79]79
  Гвардия Людова – военная организация Польской рабочей партии, действовавшая на оккупированной территории в 1942–1943 гг.; 1 января 1944 г. была преобразована в Армию Людову.


[Закрыть]напал на центральное отделение Коммунальной сберегательной кассы в Варшаве на улице Траугутта и конфисковал около миллиона злотых. – Прим. В.Б. и К.Б.] Но когда приходят за деньгами к человеку, у которого дома лежат 10 или 100 тысяч злотых, а подпольщики у него забирают 5 тысяч, – это вообще чепуха. Важно, на что пойдут эти деньги: на покупку оружия или на водку. Если не на водку, а на оружие, то общество на твоей стороне и вообще не замечает таких эксов.

– А если бы на водку – это была бы кража?

– Да и пропить-то эти деньги нельзя – ведь в такой акции участвует не один человек.

– А на что вы жили? Получали какие-то деньги с Запада?

– Помощь с Запада… Ее никогда не было достаточно – нам только на покупку оружия требовались миллионы. Револьвер на черном рынке стоил от 20 до 30 тысяч злотых, а ведь нужны еще патроны и так далее. Чтобы купить сто пистолетов с патронами, нужна была масса денег. А с Запада я в гетто один раз получил 5 тысяч долларов. Это были большие деньги, но их не могло хватить.

– А какой тогда был курс доллара?

– Не помню… По-разному бывало, курс сильно колебался. Хотя доллар – это всегда было много. А пять долларов – уже целое состояние. Только не всегда они у тебя были…

– Золотой доллар, конечно, ценился выше бумажного?

– Примерно в четыре раза. Кажется, если не ошибаюсь, золотой доллар стоил три шестьдесят. Не помню только, в марках или в польской национальной валюте. Но столько он стоил.

– Вы рассказывали, что у вас был казначей, который скрупулезно учитывал все поступления и расходы. Как это было возможно в таких условиях?

– Когда есть порядочные люди, это возможно в любых условиях.

– Как вести такую бухгалтерию, если…

– Можно вести. Если человек порядочный – можно. Без вопросов. Да у меня где-то в ящике лежит эта тетрадь.

– У вас еще хранится тетрадь с расчетами?

– Лежит где-то в ящике. Наш казначей, Леон Файнер, записывал, сколько кому в месяц давали наши связные.

– Но бывало, что связную хватали с деньгами, и девушке, чтобы ее отпустили, приходилось давать взятку из тех денег, которые она кому-то несла.

– Она нам об этом сообщала. Вот и все.

– И ей верили на слово?

– Да. А на что она могла эти деньги потратить? Лицо за деньги не переделаешь.

– У Армии Крайовой имелись для вас деньги?

– Конечно, ведь помощь с Запада польским евреям была частью помощи польскому подполью. Не знаю, могли ли они устраивать какие-то махинации, брать себе что-то из еврейских денег… Наверняка довольно скоро над всем этим установили контроль. Ясно, что они как минимум следили за курсом доллара и иногда эту помощь придерживали, чтобы заработать на бирже, – ведь курс то поднимался, то падал, и нужно было отслеживать эти перемены, чтобы не потерять, а заработать.

– В Варшаве во время оккупации действовала – разумеется, нелегально – валютная биржа?

– Да, под колоннадой бывшего здания настоящей биржи около Саксонского сада. Когда нам не хватало денег, это очень тревожило Бартошевского – он распоряжался этой помощью, и деньги были у него. Он жил где-то в районе Сапежинской.

– Это ведь рядом с гетто.

– Да, но по другой стороне. Бартошевский нигде об этом не пишет, но я помню, что именно он непосредственно передавал нам деньги.

– К кому попадала помощь от польского правительства в Лондоне?

– Не знаю. К нам большая часть денег приходила из Штатов через Американский еврейский рабочий комитет – через Дубинского, председателя профсоюзов, Хельда, Пата. Всех фамилий не помню… Эти люди создали фонд, в Польшу деньги фонда приходили через Лондон.

– А само правительство?

– Кажется, у них в бюджете что-то было… Не могу сказать, потому что точно не знаю. Какие-то суммы, вероятно, были – правительство предназначало какую-то часть бюджета на «Жеготу» [80]80
  «Жегота» – подпольный Совет помощи евреям, существовавший с декабря 1942 г. вплоть до освобождения Польши в январе 1945-го и финансировавшийся представительством польского правительства в изгнании («Делегатура»), Бундом и Еврейским национальным комитетом. В. Бартошевский был одним из учредителей и деятелей «Жеготы».


[Закрыть]. Надо спросить у Бартошевского.

– Мы проверяли – около 30 миллионов злотых, большая по тем временам сумма. А коммунисты тоже вам помогали?

– Коммунисты сами были лопухи, им самим не на что было жить. Это от нас они иногда получали какие-то гроши, например, чтобы заплатить за квартиру в Гродзиске. На их деньги нельзя было рассчитывать, но на них самих – можно. Какая разница, коммунисты, не коммунисты – важно, какие люди.

Нам помогали Юзвяк, Ковальская, Матывецкий, другие. Между нами существовала простая человеческая симпатия. Впрочем, что там они могли… Это была немногочисленная слабая группа, их деятельность в подполье практически сводилась к распространению листовок. Ни популярности, ни хорошей организации… Но отдельные люди были симпатичные. Взять хотя бы чудесную Ханку Ковальскую. Мы ее подкармливали, когда ей нечего было есть. Я, Антек…

Яцек Куронь потом смеялся: «Ты один содержал коммунистическую партию!» Неправда, Ханку я кормил, потому что она была голодна. И она нам помогала. Не физически, конечно, это ей было не под силу, но если ты лежишь избитый, а кто-то говорит тебе, как тебя любит, это приятно. От аковцев мы такого не слышали. Понимаете? Конечно, не принимайте мои слова буквально.

– А Гомулка [81]81
  Владислав Гомулка (1905–1982) – партийный и государственный деятель, генеральный секретарь ЦК Польской рабочей партии (1943–1948), первый секретарь ЦК Польской объединенной рабочей партии (1956–1970). После жестокого подавления выступлений рабочих в 1970 г. был вынужден уйти в отставку.


[Закрыть] какой был? Что о нем тогда говорили?

– То же самое.

– Но если в гетто кто-то занимался грабежом, пускай даже с голоду, ведь часто он обкрадывал того, кто тоже голодал.

– Не всегда. Вот, например, хапер [82]82
  Хапер – ловец (идиш).Для сравнения: в Российской империи указом 1827 г. еврейские общины обязали отдавать в рекруты определенное количество детей начиная с 12 лет; главы общин во избежание недобора нанимали специальных хаперов, заманивавших или даже похищавших детей, чьи родители не отдавали их добровольно.


[Закрыть]– мальчишка, который стоял возле базара и, когда ты покупал четвертушку буханки, наскакивал на тебя, выхватывал хлеб и сразу вгрызался, ел. Иногда у тебя в пакете было мыло, но он-то этого не знал, а иногда что-то, купленное на последние деньги, но даже если и нет, то что? Как можно его осуждать? Это что, кража? Конечно, буханка хлеба тогда стоила 72 злотых, я зарабатывал 52 злотых, а он схватил – и с концами. Да, конечно, это кража – ну и что? Перестаньте говорить такие вещи. Во время войны мораль особая – мораль голода, это вам не нормальные условия, когда мамочка отводит тебя в детский сад, кормит манной кашкой, правильно воспитывает и так далее. Это вообще нельзя сравнивать. И что, по-вашему, делать с таким хапером? Он вор, значит, в тюрьму его, да? Ну, скажите.

– Конечно, если кто-то крадет, потому что голоден, это не кража. Но ведь хапер обкрадывал человека такого же голодного, купившего этот хлеб на последние гроши.

– Опять вы занимаетесь буквоедством. Я не такой моралист, чтобы об этом судить. Каждый человек, как может, старается выжить, но не каждый считает, что должен иметь сто или двести миллиардов… Их же с собой в могилу не унести, верно?

Да, у кого-то имеются большие деньги, и что с того? Пусть живет и радуется! Мне столько не нужно, мне хватает того, что у меня есть. Хватает на то, чтобы дать девушке 200 злотых – пускай купит себе модные сапожки. Хотя не знаю, зачем они ей, если у нее и без того красивые ноги.

Леопольд Унгер

В похоронной процессии все идут вместе, но каждый несет свою скорбь.

У всех у нас общий Декалог, но у каждого есть свой. И у Эдельмана тоже. Возможно, такой…

1. Да не будет у тебя других богов, кроме меня. Твой Бог воплощен в Хартии прав человека, в убежденности в том, что каждая личность имеет право на свободу, что другие должны признавать ее ценность, уважать достоинство и автономность.

2. Не произноси имени Бога твоего напрасно, а только дабы провозгласить, что все люди – братья, что они рождаются свободными, равно достойными и обладающими равными правами; защищай права на свободу каждого человека в самом широком смысле, при условии, что не будут ущемлены права других.

3. Помни день субботний, чтобы святить его, но не думай исключительно о своей корысти и не забывай, что у каждого человека есть все права и свободы независимо от расы, цвета кожи, пола, языка, вероисповедания, политических и иных взглядов, национальности, общественного и имущественного положения, происхождения и т. п.

4. Все, что ты делаешь, делай исключительно ради того, чтобы обеспечить признание и уважение прав и свобод других. Учитывай вероятные последствия твоих поступков для окружающих. Будь по мере возможности объективен, но никогда не оставайся нейтрален.

5. Почитай отца своего и мать свою. Чужих тоже.

6. Не убивай, разве что защищаясь, в борьбе против тирании и гнета и только тогда, когда насилие – единственный выход и нет альтернативы. Человеческая жизнь – святое.

7. Не кради, разве что перед лицом смерти от голода.

8. Не произноси ложного свидетельства на ближнего твоего. Каждый человек имеет право на свободу мнений и свободу их выражения, на распространение информации и воззрений разными способами, но не доноси, не лги, не сплетничай и не очерняй.

9. Не желай ничего, что есть у ближнего твоего. Напротив, будь с ним солидарен и лоялен, когда его ближним и его имуществу грозит опасность.

10. Каждый человек имеет право покинуть любую страну, включая свою собственную, и имеет право вернуться к себе на родину. Покинуть и вернуться, даже если речь идет об Израиле.

_{Леопольд Унгер – журналист, эссеист, один из самых выдающихся современных политических комментаторов. Родился в 1922 году во Львове. После войны был сотрудником газеты «Жице Варшавы». В 1969 году в связи с чистками в ходе антисемитской кампании был вынужден эмигрировать; поселился в Брюсселе, где стал звездой газеты «Суар», много лет сотрудничал с парижским журналом «Культура» и радио «Свободная Европа», а также газетой «Интернэшнл геральд трибюн». В настоящее время публикует статьи в «Газете выборчей» [83]} 83
  Леопольд Унгер скончался 20 декабря 2011 г., уже после выхода польского издания этой книги.


[Закрыть] _.