Текст книги "Бог спит. Последние беседы с Витольдом Бересем и Кшиштофом Бурнетко"

Автор книги: Марек Эдельман

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц)

А самое интересное было, когда она заболела ветрянкой, и ухаживать за ней прислали немку из лагеря для бывших фольксдойче [67]67
  Фольксдойче – в годы фашистской оккупации восточноевропейских стран лицо, внесенное в специальный список граждан немецкого происхождения и обладавшее значительными привилегиями по сравнению с автохтонным населением.


[Закрыть]. Их там кормили, кажется, даже давали какие-то деньги, и они нормально работали. Немка осталась дома с больной Эльжуней, а мы ушли на работу. Я возвращаюсь домой, смотрю: дверь открыта настежь, Эльжуня сидит на полу, а немки нет. Оказалось, к ней пришел милиционер и принес разрешение на отъезд в Германию, так что она просто бросила ребенка и ушла, даже не закрыв дверь.

Это я просто так рассказываю. Шутки ради.

Но потом был келецкий погром. Приехала пани Ивинская, известный адвокат, которую в 1939 году, как члена городского совета, вместе с мэром Варшавы Стажинским взяли в заложники. Мы едем на извозчике, и она мне говорит: «Эльжуня спасена, но имеешь ли ты право ее здесь удерживать? Если в Лодзи будет погром и ее убьют, это будет на твоей совести».

Эльжуни при этом разговоре не было. А Ивинская настаивает: мол, я отвечаю за девочку, то, сё. Я говорю: «Посмотрите, сколько у меня дома оружия». А она: «Оно нелегальное. Тебя еще за это посадят». Такой вот разговор. Ивинская пользовалась огромным авторитетом. Убеждала меня, настаивала: надо отправить Эльжуню на Запад. Говорила, что нашла для нее чудесных, богатых родителей. Владельцев большого книжного магазина в Нью-Йорке. И действительно, они оказались очень порядочными людьми.

Ну и Эльжуня села в поезд и поехала в Швецию. Туда приехала ее новая мама, сразу купила ей пони, велосипед, лодочку… Уж не знаю, что еще. Карусель, наверно, тоже… шутка. И увезла в Америку. Там эта принцесса блестяще сдала все экзамены и поступила в университет. На втором курсе получила стипендию на учебу в Лондоне. Но ехать отказалась. Ее подцепил какой-то парень, они поженились. А потом, неизвестно почему, Эльжуня покончила с собой. Вот такая история…

Перед тем они целую ночь проговорили с Иренкой Клепфиш, дочкой Михала Клепфиша. Иренка говорит, что не заметила никаких признаков депрессии или чего-либо подобного…

Назавтра Эльжуня поехала в университет, за 200 километров. Не доехала. Приемный отец прямо обезумел: где она?! Ему было почти восемьдесят лет, он ее обожал. Жена ревновала его к этой девятнадцатилетней девочке. Полиция нашла ее в каком-то придорожном мотеле.

– Вы с ней переписывались, когда она была в Штатах?

– Да. Но писем этих у меня нет, Аля [68]68
  Алина Марголис-Эдельман (1922–2008) – жена Марека Эдельмана; с 1968 г. жила во Франции.


[Закрыть]забрала. Эльжуня писала: я все понимаю. Понимаю, почему они меня забрали из Швеции. Но почему от вас они меня забрали?

Что ответишь такой глупышке?

– Мы тоже хотели об этом спросить.

– Я же сказал. Ясно ведь почему. Зачем было ей это объяснять? Впрочем, она… ладно, не важно. Прежнего не воротишь. А какова была причина самоубийства, я правда не знаю. У нее там все складывалось как нельзя лучше.

– Вы говорите, она спрашивала: в Швецию вы могли меня отправить, но как могли меня отдать…

– Как всякие журналисты, вы опять все переиначиваете. Она сказала: «Я все понимаю, но почему от вас уехала, мне непонятно. Почему вы меня отправили в Швецию?» Вот и все. Не создавайте мифов. Она была маленькая, ей тогда было девять или десять лет, и здесь ей было хорошо. Хотя я не был добрым папочкой.

– Действительно сразу после войны была такая антисемитская атмосфера, что надо было ее увезти?

– Был погром в Кельце, был погром в Кракове, да и в других местах убивали евреев. Убили мою приятельницу – она ехала на грузовике, потому что жила в Пабьянице, а других средств сообщения не было. Ее одну вытащили и застрелили прямо на дороге. Поезда останавливали: входили в вагон и тех, кого принимали за евреев, убивали. Одного за другим. В так называемых вагонных акциях погибли несколько сот человек.

После погрома я ехал в Кельце на санитарном поезде и видел лежащих на станциях убитых евреев. Говорю вам, так было везде. Вот вам и антисемитская атмосфера.

– Вам никогда не хотелось объяснить Эльжуне, почему вы ее отправили за границу?

– Нет, мне – нет… А вы что, судьи?

– Нет, но, может, надо было попытаться ей объяснить. Просто по-человечески. В конце концов, она была маленькая, дети нуждаются в объяснениях.

– Я ее больше не видел и ничего не объяснил.

Пани Ивинская говорила: «Увидишь, как ей будет хорошо. Они богатые, она девочка, будет жить как в раю. А что ты можешь ей дать?» Кто-то еще добавлял: «Будь Зигмунт жив, он наверняка бы предпочел, чтобы она жила в Америке, а не здесь, у тебя». Такой вот разнообразный шантаж, ну и…

– А когда вы узнали, что она покончила с собой, вы себя не возненавидели?

– Послушайте, наглецы, перестаньте лезть в душу. Вам бы только о душе…

– Но ведь Зигмунт был вашим товарищем.

– Извините, но здесь она тоже могла покончить с собой. Никаких причин для самоубийства у нее не было, видно, что-то в голове помутилось.

А если бы она здесь покончила с собой, тогда что? Странные вещи вы говорите: если бы да кабы… Я не знаю, что бы было…

Хотите, чтобы кто-то почувствовал себя виновным в том, что другой человек по какой-то причине с собой сделал?

Не получится.

Видно, что-то у нее в уме происходило… Не потому, что она отсюда уехала, и не потому, что жила в монастыре и коленки у нее были стерты и тому подобное. Не поэтому. Что-то там было… Она жила в идеальных условиях, мало кому из детей на свете жилось так хорошо, как ей, так что кончайте говорить глупости!

Вам одно нужно: чтобы я бил себя в грудь и каялся за то, что она покончила с собой без причины, ну или, может, были причины… психические.

Вам нужно, чтобы я чувствовал себя виновным. Это бы вам понравилось.

– А вы были строгим отцом? Мы понимаем, психология…

– Мои дети выросли людьми. Оба. А каким я был, не важно…

Станислав Краевский

Марек Эдельман – личность необыкновенная. Во многих отношениях; в частности потому, что был воплощением противоречивости. То, что он говорил, противоречило тому, что делал. Он говорил о человеке, как о частице природы: будто бы человек всего-навсего животное. И одновременно безоговорочно следовал нравственным законам, то есть вел себя совершенно не так, как животное. В обеих этих ролях он занимал крайние позиции. Говоря о человеке с позиции естествоиспытателя, не оставлял ему места для свободного волеизъявления. А когда требовал быть нравственным, исходил из того, что мы обладаем неограниченной свободой воли. Такого рода противоречивость часто встречается, но столь ярко выраженная – редко. Он говорил, что поведение человека определяют только врожденные рефлексы. Охотно приводил сравнения с поведением животных, например звериных стай, в которых самых слабых особей защищают, но если это невозможно – их бросают. И одновременно он был из тех людей, о которых с полнейшей уверенностью можно сказать: такой – вопреки всему – тебя не бросит. Поэтому следует принимать во внимание не столько его слова, сколько поступки. Точнее, его рассказы, вытекающие из опыта, а не общие рассуждения об устройстве мира и о том, что Бога нет.

В еврейской традиции вера – не самое важное. Гораздо важнее поведение человека. Вера бывает непрочной, бунт против Бога – часть взаимоотношений с Богом. Убежденный атеист остается человеком. Главное, чтобы он был человеком порядочным. Оценивать каждого надо по тому, как тот себя ведет. Да, по традиции человек должен быть на высоте требований – и моральных, и ритуальных. У евреев не десять, а шестьсот тринадцать заповедей. Но в жизни все гораздо сложнее.

Эдельман во время войны оказывался в ситуациях, настолько далеких от нормальных, что – и это правильно – не считал разумным всегда следовать обычным правилам. Еврейская религиозная традиция этому не противоречит. Известно, что заповеди нужно интерпретировать в зависимости от ситуации, в которую человек попадает. Например, во время войны некоторые раввины заменяли традиционную идею освящения божественного Имени (кидуш хашем), то есть мученичества (уповай на Бога, даже если ради этого придется пожертвовать жизнью), более подходящим к беспрецедентной ситуации постулатом почитания жизни (кидуш хахаим).А Эдельман, со времени памятного интервью, которое взяла у него Ханна Кралль, учит меня и всех нас, что заповедь, требующая почитать родителей, может означать призыв отправиться с ними в Треблинку. Чтобы не оставлять их без опеки. И что больше героизма проявляет не тот, кто стреляет, а тот, кто отдает другому свой цианистый калий.

Для Марека Эдельмана главное – человек, а не судьба евреев. Оказалось, что для него еврей – тот, кто живет в сообществе других евреев, с которыми говорит по-еврейски. Оказалось, что, в сущности – я должен это сказать и стараюсь говорить нейтральным тоном, хотя понимаю, что звучит это язвительно, – настоящими евреями он считает еврейские трудящиеся массы, создающие культуру на языке идиш. Таких масс уже нет, даже отдельных личностей почти уже нет, а значит – по его мнению, – нет и евреев. Мое – и подобных мне выходцев из ассимилированных семей – мнение было и остается совершенно иным. Можно стараться быть евреем даже в одиночку; если таких наберется десяток, можно вести полноценную религиозную жизнь. Даже если не знать ни слова на идише.

Соблюдение заповедей – форма свидетельства об Откровении. Это миссия. И задача этой еврейской миссии, во-первых – оценка истории с наивысшей, абсолютной точки зрения, а во-вторых – культивирование надежды на радикальное улучшение мира, то есть надежды абсолютной. Этот, как говорит Левинас, «терпкий вкус абсолюта» хранится в наших священных текстах, вернее, в традиции их изучения, а также в укоренившихся ритуалах. Марек Эдельман полностью игнорировал как ритуалы, так и тексты. Он одновременно олицетворял собой абсолютную моральную оценку и абсолютную надежду Таких людей не могут заменить нам традиции.

Великий религиозный мыслитель Авраам-Иешуа Хешель, тоже родом из Варшавы, подчеркивал, что не только человек ищет Бога (Эдельман, слыша такое, возмутился бы), но и – что важнее – Бог ищет человека. Я не знаю никого, кто бы стал раздумывать, попроси его указать направление этих поисков: Эдельман оказался бы одним из первых в списке кандидатов.

_{Станислав Краевский – философ, математик и публицист. Родился в 1950 году; активный деятель варшавской еврейской общины, сопредседатель Польского совета христиан и иудеев, научный сотрудник Института философии при Варшавском университете. Автор многих публикаций, посвященных межрелигиозному диалогу и истории евреев – в частности, книг «Тайна Израиля и тайна Костела» и «Евреи, иудаизм, Польша».}

Не убивай

Не убивай – хотя многие считают, что правильнее было бы перевести слова этой заповеди: «Не совершай преступления убийства». Разница налицо. Нельзя незаконно отнимать жизнь, ибо это унижает достоинство человека, созданного по образу и подобию Божьему, и никому из людей не дозволено узурпировать право Бога распоряжаться человеческой жизнью. Хотя в Ветхом Завете прямо не говорится о последствиях нарушения этой заповеди, тем не менее ясно, что одним из многих наказаний за преступление убийства является кара смерти. Однако Христос в Нагорной проповеди ужесточил требования, запретив убивать врагов и даже совершать поступки, порождающие ненависть. Слово ведь тоже может убивать.

Но разве убийство (но не преступление убийства) – всегда нарушение Божьей заповеди? Даже во время войны, когда человек вынужден защищаться? Споры об этом ведутся столетиями. Пожалуй, наиболее резко высказывался Иоанн Павел II, осуждавший убийство не только невинного, но и агрессора.

8 сентября 1942 года, во время так называемой большой акции по уничтожению гетто, когда нацисты каждый день вывозят тысячи людей в Треблинку, они входят и в детскую больницу. Адина Бляды-Швайгер (Инка) [69]69
  Адина Бляды-Швайгер (1917–1993) в гетто работала ассистентом в туберкулезном отделении детской больницы Берсонов и Бауманов.


[Закрыть], юный врач, чтобы не подвергать мучениям своих маленьких пациентов, дает им яд…

* * *

– Вы нам рассказывали, как на одном из совещаний Еврейской боевой организации был пойман парень, который, возможно, вас подслушивал. И решено было его убить, поскольку он мог оказаться агентом гестапо.

– И его убили.

– Но ведь не было стопроцентной уверенности, что он агент?

– Стопроцентной уверенности в его виновности не было… Но кто-то видел, как он выходил из дома, где находилось гестапо. Теперь трудно это восстановить… Да и не важно: возникла угроза. Это был чужой человек, никто его не знал, а он просунул голову в вентиляционное отверстие над помещением штаба и подслушивал. Потом он говорил, что хотел записаться в какую-нибудь вооруженную группу. Неизвестно. Но оставлять его в живых было слишком опасно.

– Как реагировали молодые ребята из ЖОБа, ваши подчиненные, когда им доводилось впервые кого-то убить? Они ведь не были солдатами, которых учат убивать.

– Во-первых, убивали не все. А ребят, которые убили Носсига и Фирста, евреев, сотрудничавших с немцами, я плохо знал. Было двое или трое парней, которые ловко и быстро исполняли приговоры. Но про их ментальность я ничего не могу сказать.

Израэль Канал выстрелил в начальника еврейской полиции Шеринского [70]70
  Юзеф Анджей Шеринский (Шенкман; 1892–1943) – крещеный еврей, руководитель еврейской полиции гетто. Активно содействовал нацистам в организации депортации в концлагеря, в выдаче гестапо деятелей подполья. 21 сентября 1942 г. был ранен двумя выстрелами из пистолета командиром одной из боевых групп Израэлем Каналом (это были первые выстрелы в гетто).


[Закрыть], но только ранил его. Приговор Шеринскому был в первую очередь политической демонстрацией, ну а что думал Канал, пытаясь выполнить приказ, я правда не знаю. Да и никто его об этом не спрашивал.

Дело тут было не в переживаниях, а в масштабах: немцы убивали миллионы людей, а мы решили убить одного человека, чтобы показать, что существует сопротивление. Жест чисто политический – что было взять с Шеринского, он был только исполнителем. Кстати, до того немцы на пару месяцев посадили его в тюрьму – почему, неизвестно, – а потом выпустили, тоже неизвестно почему. В конце концов он покончил с собой – видно, все-таки мучили угрызения совести.

Мне трудно это описать с точки зрения психологии. Сам я никакой психологией не руководствовался. Разве что старался действовать так, чтобы все было тихо-спокойно: чтобы пекари давали мне каждую ночь по сорок кило хлеба и чтобы проходило это гладко, чтобы телега с этим хлебом приехала вовремя, чтобы отдел снабжения выдавал на наши нужды 250 тысяч злотых и так далее.

Масштабы разные. Вы ищете какие-то нравственные подтексты, а это просто была практика, это была жизнь, иначе было никак нельзя.

– В конце войны вы с группой тех, кому удалось уйти из Варшавы после восстания, попали в Гродзиск-Мазовецкий. И там прятались на втором этаже дома, где на первом этаже был пост немецкой уголовной полиции…

– Ох, как им нравились наши девушки! На Новый год они напились, поднялись наверх и бегали за этими девушками вокруг стола. А в сортире висел портрет Гитлера… Это было уже хорошее время. Немцы уехали 17 января, когда началось наступление [71]71
  Речь идет о начавшемся 14 января 1945 г. наступлении войск 2-го Белорусского фронта на двух плацдармах севернее Варшавы (освобождена 17 января).


[Закрыть], потом вернулись на час и снова исчезли, уже окончательно.

– …но если бы они сообразили, что вы евреи, то вы бы, вероятно, начали в них стрелять?

– Неизвестно. Во-первых, им было уже не до евреев. Они думали, как бы удержаться здесь, на спокойном посту, а не идти на фронт. Это были немолодые люди, мы с ними практически не соприкасались. Смотрели: если никого нет в сортире, можно туда пойти. А если кто-то из них там, не шли. Хотя они подолгу сидели, потому что там и газету можно было почитать, и пепельница была.

– Расскажите, как лично вы, когда речь шла о жизни и смерти, принимали решение: стрелять или пытаться спастись другим способом?

– Ничего не могу сказать. Там причин стрелять не было – немцы сами прикидывали, как бы получше спрятаться. Вот и все. Это была группа пожилых людей, из фольксштурма [72]72
  Отряды народного ополчения, созданные по приказу Гитлера в последние месяцы войны.


[Закрыть], они патрулировали весь Гродзиск.

– Нам не дает покоя одна история, а вы не хотите об этом рассказывать. В гетто в бункере с вами были две проститутки. Они вам помогали, ухаживали за вашими ранеными. А когда вы собрались уходить по каналам на арийскую сторону, хотели пойти с вами, но вы лично им не позволили. Они остались. Почему не позволили?

– Потому что у меня одно только было в голове: я отвечаю за сорок своих людей. А человека, с которым общался два дня, я не знаю. Не уверен, как он себя поведет.

Главным у нас был принцип: все должны друг другу доверять. Казик пришел с арийской стороны именно за нашей группой, и мы это организовали ради людей, которым доверяли на сто процентов – знали, что они не подведут. А как поведут себя чужие люди, не знали. Как можно включить в слаженную группу двух чужих человек? Пусть даже они кормили раненного в плечо паренька – это еще ничего не значит. Это об их характере ничего не говорит.

А девушки были очень славные и… хотели с нами пойти. Вообще-то люди боялись спускаться в каналы.

– Почему же вы не объяснили этого Ханне Кралль? Она видела это по-другому…

– Не знаю, что там она видела. Не хочу говорить о такой чепухе.

– Однажды вы нам сказали, что никогда не слышали от больного: с меня хватит, мне так больно, что лучше уж умереть.

– Никто мне такого не говорил. Люди хотят жить. Еще раз увидеть внучку, еще раз посмотреть на солнце. Не хотят умирать: даже если очень мучаются, хотят, чтобы, самое большее, не так сильно болело.

Ясно, что, если у кого-то оторвана голова или что-то в этом роде, уже ничего не поделаешь. Но даже тогда нельзя решать, что это уже конец.

У меня был такой случай: женщина родила ребенка, но впала в кому. А сердце у нее продолжало биться. Проходит неделя, другая, третья, муж приезжал каждый день, привозил яйца, хотя, разумеется, она была на искусственном питании и тому подобное. Лежала без сознания, в конце концов даже ксендз на мессе в ее родной деревне сказал, что муж не обязан сохранять ей жизнь, потому что она – уже другой человек, душа ее давно отлетела. Что можно уже не носить ей яйца.

Одна из наших врачей лечила всех епископов. Мы ей сказали: сходи к своим епископам и расскажи им эту историю. Она пошла, ксендза этого выгнали, а через каких-то полгода та женщина проснулась. Встала с постели и стоит – это при искусственном кормлении! И выжила – смогла вернуться к своему ребенку, к семье.

Такое тоже случается. Нельзя заранее решать: этот не жилец. Иногда человек полгода спит, а потом оживает. Ясно?

– В 1999 году вы обратились к президенту Клинтону и другим руководителям НАТО с призывом ввести войска в Косово, чтобы не допустить этнических чисток, угрожавших жителям этой балканской провинции. В польской прессе тогда было опубликовано письмо группы женщин, протестовавших против отправки в Косово польских солдат: польские матери не хотят, чтобы их сыновья погибали на войне.

– Я написал письмо Клинтону и другим, чтобы сухопутные войска НАТО вмешались в ситуацию на Балканах, потому что шовинизм надо задушить силой. Письмо опубликовала «Нью-Йорк таймс», и когда американское правительство решило принять участие в войне, то сослалось, в частности, на это письмо. Американцы хотели показать, что и в Европе их поддерживают. Это не моя заслуга – это доказательство влиятельности «Нью-Йорк таймс»: президент считается даже с тем, что у них напечатано мелким шрифтом на третьей полосе.

– Однако Клинтон не случайно процитировал ваш призыв на саммите НАТО, посвященном пятидесятилетней годовщине подписания Североатлантического пакта. Потом вы ездили с гуманитарными конвоями в Сараево и поддержали антисаддамовскую интервенцию в Ирак. Но в Польше снова раздались голоса: зачем нашим ребятам ехать с миссией за границу – на Балканы или в Ирак, – раз они там могут погибнуть, а возможно, им самим придется убивать.

– Трудно предъявлять претензии американцам за то, что они не представляли себе, что будет с Ираком, после того как свергнут Хусейна. Ясно также, что весь Ближний Восток зависит от нефти, что политические и религиозные интересы тесно связаны с нефтяными интересами и с огромными деньгами. Не все так просто, как кажется, ведь игра ведется за то, сколько долларов можно выручить за баррель.

С этим приходится мириться, но непременно надо знать, чего ты хочешь. Нельзя допустить, чтобы черные силы, которые управляют нефтью, имели решающий голос и правили миром. Вот что самое главное.

Не знаю, с какими намерениями Америка вторглась в Ирак и что она рассчитывала получить. По-моему, на многое не рассчитывала, да это и не важно. Важно другое: воевать они решили не за нефть, а за идеологию. В XX веке произошел колоссальный перелом: мир занялся тем, чтобы помешать диктатору отравлять химическим оружием тысячи курдов. Вот оно – самое существенное.

А то, что проблема с курдами остается нерешенной? Ничего страшного – мало-помалу решится. Надо только запастись терпением. Нужно много, очень много терпения, чтобы дикий зверь превратился в цивилизованного человека: усвоил все человеческие законы и признал, что жизнь – важная штука. И что нельзя убивать ради двух или десяти танкеров с нефтью.

Поэтому я был за то, чтобы покончить с диктатурой в Ираке – не потому, что она зарабатывала на нефти, а потому, что уничтожала людей.

– Но что отвечать пацифистам, которые говорят, что самое главное мир, потому что война это всегда смерть?

– Пацифисты как с луны свалились, они не понимают, что, не будь мощного сопротивления диктатуре, фашизму, коммунизму, пацифизма бы не существовало. Что это такое: пацифизм? Я не слыхал, чтобы пацифисты громко протестовали против того, что в мракобесных арабских странах забивают камнями женщину, которая переспала с любовником. Максимум, что-то тихонько вякнут – не больше того. Обрушиваются с криком на демократические правительства, но не трогают настоящие, жесткие диктатуры. Вот какие они, пацифисты. Во всем, что ни делают, по сути, заложено пренебрежение к человеческой жизни.

– Значит, человек имеет право убивать, если защищает свою жизнь и жизнь своих близких?

– Это всё теоретические рассуждения. Каждый человек защищается, каждый хочет жить… Как не защищаться, если тебя хотят убить?

– Вы когда-то сказали нам очень важную вещь: в гетто стреляли не обязательно для того, чтобы убить. Иногда только чтобы напугать.

– Да, но в конечном счете убивать приходилось – недаром для этого выбирали не ангелов, а бандитов. Цель была, в частности, такая: чтобы другие бандиты испугались и поумерили свой пыл.

– Какое у вас было оружие? Из чего вы сами стреляли? Из пистолета или…

– По-разному бывало. Когда-то у меня даже был ППШ.

Тогда было много вроде бы «специалистов»… Антек [73]73
  Антек Ицхак Цукерман (1915–1981) – сионистский деятель, член штаба Еврейской боевой организации, во время восстания в гетто – связной с АК, участник Варшавского восстания. После войны уехал в Палестину, основал в Израиле кибуц им. Героев гетто.


[Закрыть], например, впервые выстрелил из противотанкового ружья во время Варшавского восстания. Он не знал, что нужно открыть рот, и сразу оглох, и потом всю жизнь был глухим на одно ухо. Вот вам прирожденный стрелок…

Да ну, вы глупые, вам этого не понять.

– Мы даже не знаем, как выглядит противотанковое ружье и как из него стреляют.

– Оно тяжелое, носили его вдвоем. А вам нужно пройти начальный курс обучения.

– Нам уже не нужно, но мы хотим, чтобы люди знали.

– Да, вам уже ничего не поможет.

Кристина Захватович

Мне очень трудно сказать про Марека: БЫЛ.

Нам очень его не хватает – его мудрости, исключительно справедливых суждений, снисходительности, тепла, – но я верю, что его слова, его поступки накрепко запали в память и, к счастью, останутся с нами навсегда.

Познакомились мы с ним, если не ошибаюсь, в 1980 году, во времена «Солидарности», когда Лех Валенса создал Фонд здоровья «Солидарности», куда вошли известные врачи – Марек Эдельман, Зося Куратовская, Анджей Щеклик (а я была секретарем Фонда).

Все мы верили, что сумеем создать службу здравоохранения, независимую от государственной, – разумеется, это было невозможно. Но если нам тогда удалось достать аппаратуру для маммографических исследований и для слабослышащих детей, то в основном благодаря упорству Марека. Нам очень помогала его жена Алина Марголис – врач-педиатр, замечательный человек: она с 1968 года жила во Франции и работала в организации «Врачи без границ».

Марек был очень общительным и любознательным – до самого конца он просил друзей его навещать, расспрашивал, что происходит в мире и особенно в Польше. При этом – внимание! – он был крайне чувствителен ко всякой фальши. Людей неискренних отвергал сразу. И уж в особенности тех, кто пытался к нему подлизываться, льстил…

Признавал он только тех, кто способен был проявить независимость. И сам хотел, чтобы его принимали таким, какой он есть, – а он бывал порой чересчур категоричен, я хорошо помню его: «Сиди тихо, глупышка, ты в этом ничего не понимаешь…»

Он был очень верным другом. Помню, когда Анджею делали операцию на сердце и я все время сидела с ним в больнице – а тогда уже появились первые сотовые телефоны, – Марек каждый день звонил мне по мобильнику, чтобы узнать, как Анджей себя чувствует, но первым делом спрашивал: «Ну, что еще ему сделали эти коновалы?» И успокаивался только после того, как я подробно докладывала, что было сделано. Тогда он бормотал: «Ну хорошо, хорошо…»

Тогда, в ходе этих разговоров, Марек рассказал мне о своей работе с профессором Молем в Лодзи – о первых операциях с использованием байпасов и о том, как на кардиологическом конгрессе им кричали: «убийцы»… Сегодня установка таких байпасов – почти рутинная процедура, они спасают жизнь сотням людей, но в то время часто случался смертельный исход, поскольку оперировали только тех пациентов, кто был уже в очень тяжелом состоянии, безнадежных… Для меня это было живым примером того, как старался Марек «опередить Господа Бога».

_{Кристина Захватович – художник театра и кино, актриса; закончила отделение истории искусств Ягеллонского университета и Краковскую академию изобразительных искусств; много лет выступала в кабаре «Пивница под Баранами»; как сценограф в основном была связана со Старым театром в Кракове, преподает в Краковской академии изобразительных искусств. Жена кинорежиссера Анджея Вайды, дочь архитектора и историка архитектуры Яна Захватовича, внучка психиатра, политика и общественного деятеля Витольда Ходьзко.}