Текст книги "Вечное (СИ)"
Автор книги: Мара Вересень
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 9 страниц)
Арен-Тан закрыл глаза, так оказалось легче. Под веками было мокро. Герих забыл слезы. Так хорошо забыл, что сначала не понял, что происходит: пока-человек упрямо сопротивлялся неизбежному. И это было правильно. С людьми всегда так. А еще обратное Созидание в исполнении эльфира, отчего-то звучало как Надежда.
– Учитель, – робко спросил Видь, внутренне передергиваясь от только что исполненного, – не так?
– Так. Просто струны не те. Когда будут те – будет так.
– Вы для этого пришли, – тихо сказал эльфир и его брови домиком приподнялись над переносицей. Все же он еще слишком юный и слишком… теплый. Но это как раз именно то, что нужно.
– Ты ведь сам понял, что сегодня, – сказал инквизитор и приподнял рукав мантии. Запястья были сплошь увиты нитями и хвостик одной торчал, пристегнутый заколкой.
– Краси-и-ивая, – тут же запел эльфир, нечаянно использовав Голос.
Арен-Тан отстегнул зажим, отдал эльфиру и поддел нить вытянувшимся алмазным когтем.
Система в работе.
“...Будешь первым”, – эхом отзывались в памяти слова пастыря.
Что же ты имел в виду, отец мой Арин? Что я возглавлю орден и стану твоей дланью в этом мире или я просто очередная неслучайная случайность в системе вселенной, инструмент, искусно настроенный и послушный любому движению?
Потянул.
Чувствовал, как разворачивается спираль, потому что она построена из нитей его сути. Чувствовал, как сжимается. С каждым витком нитей становится больше. С каждым витком становится меньше Арен-Тана, а Гериха? Гериха почти не осталось, но это не важно. Главное, что он прозвучит. Впервые.
– Учитель…
29
МЕЖДУСЛОВИЕ 3-е
Все еще близко к
– Где Холины?! Хоть один! – вопил в набрякшее сумерками небо Став. Отвратительное, надо сказать, небо, гадкое, с вяло перекатывающимися облаками, больше похожее на утробу, в которой кого-то переваривают.
– Могу я вам чем-то помочь, комиссар? – замогильно ровным голосом спросили рядом.
– Тьфу, Тьма побери, я не вас имел в виду, Кастор, – сказал Став и чуточку отошел, – а вашего сына и его гениальную супружницу, гули б ее драли за такое бездное везение.
– Гулям не обломится, комиссар Став, мастер Холин с магистром Холином куда-то еще почти в начале банкета шмыгнули, – задорно, будто начинающийся бедлам доставлял ему удовольствие, отозвался вездесущий Пештин в модном костюмчике. Вот же… здоровый, а везде без масла пролезет.
– О! Стажер! – обрадовался комиссар. – А ну бери свои перья в руки, этого вот Холина и займитесь толпой толкущихся на парковке теоретиков, отделите козлищ от гражданских, вторым даете напутственного пинка, первые пусть помогут оперативникам освободить место отсюда и до Нодлута, и найдите кто тут главнее меня, мне на ухо не упало этим дурдомом командовать. И так уже магфон оборва…
– Став!!! – заорали сначала у ворот, но очень быстро практически в ноздри.
– Лодвейн… – гном провез пятерней по лицу, еще слюней вампирских на носу не хватало, и уныло спросил. – Ты со своим рылом тут что забыл?
– Я что забыл? … ! Я … … потому что все … … здесь! Ни одной начальственной жо… рожи в городе нет! А там, глядь, такое, что уже домохозяек со скалками в патруль впору ставить. Из всех щелей прут.
– Домохозяйки? – спокойно уточнил Став.
Орать, когда другие орут было неинтересно. Слышно плохо и вообще…
– Крысы! Дохлые! Крысы, гули, беженцы из Новигора и гуль пойми куда всех девать.
– Да как всегда, родненький, как всегда, в бездну всех, главное, чтоб порядок был. Ехай, наводи. Сейчас я тебе начальственных жо… рож в нагрузку дам, у тебя мобиль большой, целый кузов напихать можно. А то тут у всех магаккумуляторы вдруг высосало разом, а гранью ходить… там такое, я минут пять кусты деликатесами удобрял, как на изнанку выглянул. Фу-у-у… Вспомнил только… Или это от тебя?
– От меня, от меня, – вдруг отвлекся Лодвейн, прикипев глазами к новому мобилю Гарпии. – А глава Феррато тоже тут?
– Еще не хватало. Это свежеиспеченной магистрессы Холин тележка. Так пассажиров тебе в грузовик совать?
– Суй, – отмахнулся Дан и шмыгнул к мобилю.
От “МА-Хинэ” тянуло ненавистной магией крови, причем в незабываемом исполнении горячо уважаемого наставника. Дан поизучал вязь, ухмыльнулся, добыл из кармашка лезвие, свое личное, а не какой-то там одноразовый лед, кольнул острием над венкой на запястье, выдавил тягучую темную каплю, и довернул пару завитков. Так то лучше. Теперь он тоже этой прелести свой, почти что кровный родственник. А Гарпия договор с ним заключала и своей кровью поила. Тогда, то после Видькиного приветственного кола, поганенько было, а пара капель в бодрящее зелье и как новый. Даже повело. Добавки хотелось, чуть сдержался, чтоб в руку ей зубы не вонзить. Вкус он хорошо помнит. И запах. А теперь знает, как это изобразить.
* * *
К ночи стало совсем дурно. И что с этим делать, не знал ни Став ни умные головы. Контур щита зеркалом протянули между Нодлутом и Новигором, а толку? Если опять на станции полыхнет – купол сдвинется и все по новой рисовать, а сил уже со щепотку и взять негде. Став не помнил, когда в последний раз вот так грани не слышал. Ходить сам не мог, как внекатегорийные бегают, но выходить – выходил и на пороге бывал столько, что не счесть. Внутри будто пружина сжималась, та, из веера, что Гарпия всем показывала. Лопасти ложились одна на другую, как лепестки цветка. Затейливо. Да, почти как на вырванной из рекламного проспекта странице, что ему под нос совали.
– Красиво. Сам рисовал? – спросил Став а потом разглядел сквозь мигнувший морок, ЧТО перед ним стоит… – Глядь!
Шмальнуть тленом помешала другая рука некрарха. Знакомая шляпа и морда морока под ней знакомая. Так и есть, из Корре знакомец. Однако… как тесно королевство Нодлут. Рядом с личем, пощелкивая коготками и вертя в руках розовую детскую приколку, переминалась еще одна… одно… не пойми что. Девка. Кукла. Красивая и не-живая.
– Вот это нужно, уважаемый. Ваша поделка хороша, учитывая условия, скорость и ресурсы, но нужно – это. Иначе у тех кто там, – лич качнул тростью в сторону демоновой станции, – шансов будет в разы меньше.
– У тех, это у кого? – спросил Став и сам же и понял. Гарпия, чтоб ее… дома заперли еще лет на много. Так тихо было…
Лич продолжал стоять с протянутой рукой.
– Как я это изображу? Все полупустые уже. Тут даже кладбища приличного нет. Грань не слышно, сквозняк один голый. Если выложимся, как тут выходит, – начал Став, потом вздохнул, поднял глаза на ЭТО: – Ты больной.
– Я мертвый. Это не лечится.
– Знаете что, маджен? Идите в… Идите и сами командуйте, а я рядышком постою и все сделаю в свою очередь.
– Не выйдет. Мне нужно туда, – трость снова качнулась к станции.
– Шансы?
– Они самые. И не переживайте, я сам доберусь. У меня есть проводник. А силы… Обратитесь к темным истокам, комиссар.
– Вы мне на жертву намекаете?
– Это было бы лучше всего, но в ваш цивилизованный век лучше обойтись кровью. Здесь много сильной крови.
– Время?
– Почти сейчас, – зубасто улыбнулся лич, кивнул своей кукле, та взяла вечно-не-мертвого под руку, сдавила приколку в ладони, дернулась, будто выворачивалась из своей шкуры и шагнула в расслоившуюся реальность как в покрытое трещинами зеркало. Силуэт пары раздробился в осколках, хрупнуло, выровнялось. К горлу Става подкатил кислый комок. Нужно быть и правда мертвым на всю голову, чтоб соваться в месиво граней изнанки и изнанок грани.
Сейчас
Видь присел на бортик фонтана, не слишком заботясь, что испачкает новую алую мантию. Тело пока слушалось не слишком хорошо, и руки, которыми он прижимал к себе футляр, немного дрожали. Ноги тоже, но вот посидит, отдохнет. Нельзя чтобы дрожало. Особенно в руках. Он обязательно сделает, как нужно и когда нужно. Пока еще не.
Пока можно достать скрипку.
Дом напротив был теплый. Оба дома: старый, заброшенный, но живой, и тот, с зеленой крышей, по другую сторону фонтана, обычный, но тоже теплый. Как отражения. А фонтан был никакой. Камень и камень. И тень кривляется, но это все глупости. Отдохнуть бы, руки немного дрожат и ноги. От остановки пешком шел. Хотелось присесть, но играть сидя – неуважительно к учителю, да и не игралось никогда сидя. Видмару нравилось, когда звук разгоняется по телу и становится сильнее.
Дрожали не только руки. Внутри. Метроном. Не обычный, а как бы по кругу. И момент, когда щелкнет, все никак не наступал. От этого и дрожало. А потом… хрустнуло, будто зеркало лопнуло и осколки сдвинулись.
Дома поблекли и выцвели, из подворотен потянуло болотной сыростью, туман полез. Трогал мостовую блеклыми пальцами, подтягивался и снова выпускал отростки.
Там, куда тянулась мостовая, превращаясь в деревянные мостки, пело. Красиво пело, но неправильно.
– Не ходи, серебристый свет, теплый, а то станешь, как я, – свирелью, сбиваясь до шелестящего шепота, донеслось с другой стороны фонтана. – Я пошел… Теперь холодно… Мне холодно… Где ма?..
Голос звучал-зудел в голове, заглушая далекую и близкую флейту. Видь вытянул шею и заглянул туда, откуда шел странный звук. Из-за бортика выглянули удивительные темные глаза с радужными искрами, маленькое худое тело ребенка мерцало, пальцы-прутики гладили по сбившейся шерстке мертвого котенка.
– Кошка пришла погреть, маленький свет, я не так. Не хотел. Так не хотел. Чтобы весь. Не помню. Кто идет, пугаю – не ходи…
– Я не пойду. Я только пришел.
– Зачем?
– Чтобы стало иначе.
Внимание. Фаза три. Есть разделение. Рассекаю. Закрыва…
– Три, четыре, – прошептал Видь.
Щелкнул маятник метронома. Сжатая пружиной тишина ударила, подтолкнув, и замерший над скрипкой смычок коснулся струн.
30
КАЙНЕН (Десять)
О чем можно успеть подумать между двумя ударами сердца? Обо всем.
Система в работе. Я чувствую, как сжимается спираль веера из осколков моей сути. С каждым новым витком все сильнее.
Мерцающие плоскости, бесконечно повторяющие сами себя сами в себе.
Сколько? Сколы, осколки…
Я считаю.
Кайнен.
– Иди… – пропел илфирин, натянув волосок между пальцами.
– Сам иди, – сказали позади меня два родных голоса и добавили, куда именно. Поверх моих рук, на которых сполохами плясало пламя легли другие.
Вот в плаще из мрака и тени моя бархатная тьма со страшным ликом, что отражается во мне даже там, где не может быть отражений. Вот лучистый свет, что пророс в меня теплом своего сердца и останется там всегда, что бы ни случилось. Вот мои темные теплышки: Дара Элена, на плече которой сейчас лежит сотканная из золотого сияния рука женщины из другого мира, – две золотые звезды в коконе мрака; и Рикорд Лайм, забавно серьезный со встрепанными черными, похожими на перья волосами, за которым рядом, но не касаясь, мужчина, такой же серьезный, даже хмурый, – два ведьмака, два защитника, для которых беречь превыше всего. И вечная ненависть, потому что своей мне всегда не хватало. И вечная смерть, потому своей у меня и так в избытке.
Я – зеркало между ними и каждый во мне отражается. Зеркало из осколков, которые делают меня целой. Целой вселенной, расцвеченной мириадами золотых нитей, на которых дрожат, сверкая, как бусины, бессчетные миры.
– Другое время, другой облик, все тот же яростный огонь. Золотая звезда. Тьма. Тень. Свет. Какой затейливый… тандем. Тем приятнее будет снова убить тебя, пламенная тварь.
Илфирин улыбнулся, посмотрел мне в глаза и, приказав: “Гори”, метнул в меня мой же клинок.
И пока он стремительно медленно летел в меня, я вспомнила, что против вечной жизни может выстоять только вечная смерть, что душу нельзя поймать в клетку, корни всегда уходят глубже, чем кажется, а моя воля – превыше всего. Я черномаг. Я все могу. У меня тоже есть три дара, пламя запределья и мое все.
А еще – рука судьбы с алмазными когтями, которая как динамический якорь, который вписывается в систему, потому что должен с ней взаимодействовать, а не только удерживать. Но все равно извне, в другой плоскости.
Внимание. Фаза три. Есть разделение. Рассекаю. Закрыва…
Мертвое железо вошло между бровей, смычок коснулся струн, колокол в белой башне из камня и боли качнулся, тишина пролилась в мир.
Вспыхнуло.
Но перед тем, как осыпаться пеплом на серую дорогу междумирья, я отпустила пружину-веер.
И все стало иначе.
Все стало.
* * *
Видь дрожал. Пальцы болели. Те, что держали смычок так и держали, потому что не могли разжаться, а те, что прижимали струны, были изрезаны до кости. Тянуло, затягивалось и сочилось. Алое с золотом и серебром, живое, собиралось каплями-сферами, катилось по черному лакированному дереву, истаивало светом, темной дымкой, жемчужными полупрозрачными лентами и сыпалось с края продолговатыми зернами кислых ягод, что растут на колючих ветках во дворике медцентра.
Внутри корпуса пряталось эхо.
– Вы были правы, учитель, – прошептал Видь скрипке, все еще прижимаясь к ней подбородком. – С нужными струнами вышло, как надо.
– Это моя, – прозвенело звездноглазое дитя выбираясь из-за бортика фонтана, сделало несколько неуверенных шагов навстречу, одной рукой держа свою мертвую кошку, а другой держась за бортик, будто боялось отпустить, как мамкину юбку. – Моя, – вновь прозвенел и сбился на шелест. – Чтобы спать. Не так. Было не так. Обратно. В обратную сторону. Но когда звучало правильно, я спал.
– Колыбельная? – все еще дрожа спросил Видь и присел на бортик, бережно уложив скрипку на колени.
– Колыбельная, – серьезно кивнул ребенок и перестал мерцать, прижатый рукой котенок завозился. – Тепло, – улыбнулся мальчик. – Щекотно. Как тебя зовут?
– Видь. Вид-Арен.
– Странное имя, будто тебя двое.
– А тебя как зовут?
Ребенок потупился и пожал плечами:
– Забыл. Меня давно никто не звал. Было похоже, на музыку, которой не слышно, но скоро.
– Виен’да’риен, – пропел Видь, вплетаясь в звучание детского голоса. – Так я слышу.
– Мне нравится, – тихо-тихо произнес ребенок. – Теперь можно?
– Что можно?
– Уйти. Там больше не страшно, – тонкая рука вытянулась в сторону проступающего сквозь клубящийся, жемчужный туман луга и вымощенной светлым деревом дорожки.
– Иди, если хочешь, если не страшно. А там что?
– Теперь только старая дверь, которую не открыть. Заперто на все ключи. Вот, – мальчик порылся в кармане потрепанных штанов, и на алую ткань мантии рядом со скрипкой упал шарик, будто свернутый из тумана. – Такое зерно. Посадишь – будет дом. Там прямо. Только сам потом ему пой, чтобы рос. А я возьму мою флейту. Тянет. Идешь?
– Я потом, – сказал Видь и понял, что действительно – потом. И посадит, и споет, у него теперь два голоса.
Мальчишка пожал плечами, махнул рукой и вприпрыжку поскакал в туман. Маленькая кошка, бежала рядом, смешно топорщила хвост морковкой, норовила запутаться в детских ногах.
Больше не дрожало. Скрипка легла обратно в футляр. На горизонте стало светлее. Туман растаял, а шарик из тумана – нет. Видь… Вид-Арен, покачал в пальцах хаулитовую бусину и положил к скрипке. На потом.
* * *
Видь в инквизиторских шмотках, не-живое дитя… И музыка. Внутри до сих пор… будто против перьев гладят.
Такой странный сон. Сон наяву. Быстросон.
За грудиной ныло, между бровей будто кол всадили, горло драло и нестерпимо хотелось проверить целостность позвонков в шее. Как же это все-таки мерзко.
– Что мерзко, – глухо спросили рядом.
– Умирать, – сипло отозвалась я, медленно соображая, что лежу ничком на земле.
– Помнишь что-нибудь?
– Не… Не помню, только... все серое. Холодно. И свет. Свет, чтобы ж…
– Ж, – согласился Мар. – Вроде все как надо, но через это самое.
Организм передернуло. Я нащупала руку, его, но свою, пальцы Холина прижали мои, будто обняли.
– Такое ощущение, что я в этот раз раз шесть, как минимум, и все по-разному, – поныла я.
– Раз шесть, – повторил Марек, подбираясь ближе и целуя меня в макушку, – как минимум. И все по-разному. Договорились.
Я со вздохом и скрипом развернулась и, не открывая глаз, уткнулась ему в грудь, просовывая руки под пиджак и сладко дыша теплым и родным с едва уловимым запахом карамели с намерением больше не отпускать. Никогда. Но на всякий случай предупредила:
– Это ничего не значит.
– Как скажешь.
– И ты больше не будешь.
– Не буду.
– Я тебе не верю.
– А мне плевать. Это ведь ничего не значит.
Я слышала, что он улыбается и улыбалась тоже. На краю сознания уютно устроился мой свет, как фонарь на домашнем крыльце. Рядышком возились темные теплышки, устраиваясь поудобнее. Раз родители валяются на траве, им тоже можно. Грязи-то нет. Это вам не полигон с полосой препятствий. А больше никого и не было. Куда делась не-мертвая парочка, я потом подумаю. Может, остались в одном из отражений, может улизнули так же, как пришли. Сделали свое дело, напомнили вечно живому и всех ненавидящему существу, что смерть тоже бывает вечной, а ненависть – преданной.
Так что вот, вроде все свои. Но чего-то не хватало.
– Я тут подумала, – цапнула я за хвост шальную мысль, – нам нужен третий.
– Сама ему скажешь или мне это сделать? – спросил Мар.
– Кому?
– Твоему белобрысому ушастому зануде. Представляю, как он удивится. Особенно, если я ему такое предложу.
– Холин, ты!..
– Маньяк?
– Придурок!
Я по-прежнему не видела, но точно знала, что он не просто улыбается – у него сейчас рот до ушей. Улыбающийся темный – в принципе шокирующее зрелище, но на сей раз это была улыбка совершенно счастливого и весьма довольного собой мага.
Я почувствовала, как Альвине подошел, и открыла глаза.
– Третьим будешь, – спросил Холин, приподнимаясь на локтях.
– Наденешь мой подарок? – спросил Эфарель.
– Два придурка.
– Будете лежать или пойдем к магмобилю? – вглядываясь вдаль произнес эльф. – Как-то мне не по душе местные пасторали, будто наизнанку вывернуло.
– Раз шесть, как минимум? И все по-разному? Может гранью? – предложил Мар.
– Меня вывернет еще раз и не факт, что не на вас, магистр Холин. Мика, – он протянул руку и помог подняться, улыбаясь гримасе Марека, позвал детей, отбежавших, едва он подошел, и сейчас с увлечением наблюдающих, как Копать всеми четырьмя лапами рьяно зарывает что-то в землю.
Затем мы не слишком опрятной толпой направились к магмобилю. Дара терлась рядом с Альвине, и Мар с Рикордом с совершенно одинаковым выражением лица следили за ней, а она словно дразнилась, то делала вид, что собирается его за руку взять, то в лицо заглядывала. Эфарель был невозмутим как статуя снаружи и лучился смехом изнутри, что еще больше дергало Марека. Так что когда все принялись запихиваться в торчащий посреди луга магмобиль, Мар категорически указал эльфу на переднюю дверь, а мне с детьми и котом на заднюю.
– Что он там хоронил? – шепотом спросила я у Лайма.
– Палку, – ответила Дара вместо брата, и дети переглянулись.
Палку так палку. Должны же у них быть свои секретики, вроде выменянного на “чемодан” маскировочного щита.
– Странно что мы не на стоянке, – сказал Марек, поднимая “хинэ” вверх и направляя мобиль к городу.
– Чуточку сдвинулись. Сквозняк сильный был от источника. И пружина еще. Он ругался и по изнанке щелкнул. Хотел войти, а тут пружина и грани сомкнулись. Теперь долго обратно. Его далеко-когда отбросило, – щебетала дочь.
– Кого? Эльфира? – удивилась я.
– Арина.
Теперь переглядывались все, кроме детей. Альвине с Мареком между собой, я с ним в зеркало. В одной части зеркала был черный глаз, в другой бирюзовый и оба в шоке. Бирюзовый сильнее, может просто больше понял.
– А илфирин?
Дара пожала плечами.
– У Вид-Арена спросишь, он его провожал. – Подумала и добавила, тише и серьезнее: – Илфирин долго жил, глубоко врос, он был первым голосом мира и одним из тех, кто держал его над бездной. Без него будет иначе.
Надо было это как-то переварить и я молча протянула руку, в которую Мар вложил леденец. Насупился и одарил каждого, чтобы было что переваривать.
Меня все еще мутило, а от конфет делалось легче. Надо как-то уравновесить рацион, а то уже которое утро с леденцов начина… Вот Тьма!
– Холин! – взвыла я и тут же зашипела змеей ему в лохматый хвост, в который напуталось травы: – Только посмей сказать, что ты не хотел.
– И не собирался. Потому что хотел. И ты тоже хотела. Третьего. Если я правильно разобрал то, что ты там по тьма-связи орешь на смеси тролльего и древнеэльфийского.
Альвине молчал. Он настороженно смотрел вперед, на приближающийся Нодлут, и в знакомом виде не хватало детали – статуи Посланника, которая была гораздо выше всех строений в городе.
Мар, наверное, специально пробирался к дому по дуге, чтобы отсутствие не давило, а во дворе за деревьями было уже не понять, что чего-то не хватает. Я повела детей в дом, Холин с Альвине остались снаружи. Закрывая дверь, я видела, как они направились к воротам и как Эфарель на ходу избавлял от грязи свой балахон.
* * *
Альвине Эфарель и Мар Холин стояли у выхода из сквера на площадке пологой лестницы, спускающейся к остановке магбуса, и смотрели на медленно тающее в воздухе пятно – все, что осталось от статуи Посланника над храмом.
Ощущение оборвавшейся струны почувствовали все без исключения, когда свернутая и стянутая до предела спиральная конструкция, наполненная тишиной, развернулась, рассекая гранями нить бесконечной жизни илфирин, отвлекшегося на вечную смерть. Было похоже на…
– Каскадный рывок, – кивнул Эфарель.
– Вам откуда знать?
– Я наблюдательный.
– Будто на шаг ближе к бездне, на…
– На пороге, – подхватил Альвине.
Мареку на миг привиделся храмовый зал с источником, только на алтаре больше не было обломка, похожего на кусок гигантской косы.
– Так теперь везде? – Было неуютно, саднило, как свежая заноза.
– Боюсь, что да.
– И что теперь, как думаете?
– Теперь – сами.
Помолчали.
– Одолжите мне денег? – вдруг сказал Эфарель.
– Сколько?
– Много.
– Разве все ваши закончились?
– Увы. Все. Репликация дорогое удовольствие.
– Но хоть что-то осталось?
– Практически то, что на мне.
– На вас алмазный венец в половину моего годового жалования в надзоре, – упрекнул Холин.
– Подделка, – вздохнул эльф.
– А? – Мар перебрал пальцами намекая на перстни с камушками.
Альвине снова вздохнул и признался:
– Тоже.
– Почему сейчас?
– Инквизиция.
– Взятка?
– Зачем? – удивился Эфарель. – Совсем нет. Практически половина конклава так или иначе вложились, в частном порядке.
– Тогда какой бездны они до сих пор не дают вам разрешение?
– Потому что второй половине взнос не по карману, – сказал эльф. – Так что они там сами с собой спорят, а меня раздражает, что я не могу начать испытания как положено, а не тайком. Ко всему прочему, в свете последних событий они, я полагаю, захотят придержать активы.
– Почему бы и мне так не сделать?
– Вам любопытно. Так одолжите?
– У меня дети.
– Это для детей. – Т’анэ Эфар дернул бровью и уставился в черные наглые глаза замнача. – Холин, прекратите ломаться, как девственница перед ритуалом. Хотели бы отказать, сразу бы сказали “нет”.
– Мне приятно смотреть, как вы унижаетесь. Я не скоро увижу это снова.
– Увы, действительно не скоро. Мне придется уехать. – Альвине снова смотрел туда, где когда-то возвышалось изваяние Пастыря живущих. – Из-за Элены. Надолго. Она должна вырасти вдали от меня. Так будет правильно.
– Эфарель, вы ведь понимаете...
– Хотите мне нос сломать?
– О, не только. И не единожды.
– Прошу вас, я даже постою неподвижно, чтобы вам было удобнее.
– Мне лень, – сказал Мар, сунул руки в карманы и качнулся с мысков на пятки.
– Вам не надоело прикидывается придурком, Холин? – спросил Эфарель.
– Нет. Это бывает довольно забавно. Сами как-то сказали. Будете скучать?
– А вы?
Они посмотрели друг на друга и тут же отвернулись, разглядывая… пустоту? Новые горизонты звучали более обнадеживающе.
– Знаете, т’анэ Эфар, вы меня невероятно бесите.
– Взаимно, магистр Холин.
– Очень мило. Взаимность в наши дни вещь редкая и оттого невероятно ценная. Не находите? – сказал некромант, пряча улыбку в уголках губ, прищурил черные глаза, развернулся и ушел в дом, мазнув по эльфийскому плечу длинными шелковистыми, темными как предутренний час волосами.
– Придурок, – буркнул Альвине и направился вниз к остановке. Давно он на магбусах не ездил.
31
ПОСЛЕСЛОВИЕ
1. Человек.
– Где его нашли?
– В старом сквере в Восточном, у пруда на лавке сидел, думали придремал на солнце старый человек. Потом только, как стемнело, поняли. Паспорт при нем был, разрешение на захоронение на этом вот кладбище, где уже с полсотни лет не хоронят, и записка. Ни магфона, ни еще какой приблуды. Даже ИД-кода по крови не нашли. Только выяснили, что родичей нет никого. Один он. Чуял, видно, что все, вот и сел, где найдут быстрее.
– А в записке что?
– Просил написать на надгробии: “Человек”.
– Он же вроде сирен, вон жаберные щели за ушами видны.
– А ты пиши “Человек”. Облезешь? Или резца казенного жалко? Не человек ты что ли? Пусть ему лежится спокойно. Кто бы он ни был. Сейчас некроманта подождем, чтоб покой ему прочел, и домой. Темнеет, а тут сам знаешь, всякое случается. Видел в Восточном нового мастера?
– Это ирийца что ли?
– Ага. Здоровый лось. Такой без экзорцизма и уложит, и поднимет.
– За деньги, – раздался глубокий сочный голос.
– Что? – опешили могильщики разом поворачиваясь.
– Уложить и поднять во внерабочее время – только за деньги, – пояснил новый мастер. – Где клиент?
– Так вот он. Смотреть будете или заколачивать? У нас готово все, вас только ждали.
Молодой некромант обошел загородивших обзор мужиков, глянул в гроб и закаменел лицом.
– Свободны, – глухо сказал он.
– А?
– Дуйте отсюда.
– А закопать?
– Закопаю. Кто первый?
Могильщики наперегонки рванули к воротам, побросав лопаты.
– Дурной, – пропыхтел один. – Что это на него нашло?
– Может знал этого, который человек? А может так. Темные все с придурью.
Кай-Моран прочел упокоение, дернул плечами, потом стянул форменную мантию и расправил крылья, перо с мягкой опушкой покачиваясь, опускалось на землю. Пештин поймал беглеца, повертел в пальцах и положил под скрещенные на груди руки бывшего инквизитора.
– Так теплее, – пробормотал он, накрыл гроб крышкой, сам забил уже торчащие в крышке железные гвозди, немного неловко опустил в яму и зарыл.
Увлекся и чуть надгробие на забыл. Простой обтесанный камень с закругленным верхом и оттиском длани встал косовато, но зато не нарушал гармонию места. Руны надписи легли ровно и, пока свежие, чуть мерцали.
Было тихо, высоко и ярко сияла луна, цвел шиповник. Он тут почти круглый год цветет. Тянуло спеть что-нибудь заунывное. Или даже повыть. Но Кай не стал, еще за гарпию примут и патруль вызовут, вот смеху будет.
2. Живые
– Зарево видал?
– Какое? Какое видал? Нас как в подвал запихали, так я ничего кроме чье-то спины не видал, женка бубнела, дети орали, трясло, потом выпустили и по домам разогнали.
– А я видал, сховался, когда авакуе… эвыковыривали всех. Не так уж и смотрели по шкафам. А потом-ка вылез. У меня кухня как разочки на запад. Так над станцией так жахнуло, что час еще не видал ни пальца. Ух!
– Вот пустое, а если б того?
– Если б того, мне б уже до бездны было, не?
– Ну-у-у…
Над столом воздвиглась хозяйка “Погребка” и руки в пышные бока уперла. Монументальная женщина!
– Платить будем или опять патруль звать? Битых два часа над одной сосиской и полпинтами сидите.
– Чего это сразу битых? Не надо никаво бить. Мне во, конфетсацыю дали.
На стол гордо легла монетка в пять чаров, а нерадивые клиенты попытались отползти к выходу вместе с табуретками.
Полуорка сменила гнев на гнев пожиже, забрала монетку и ушла к другому столу щебетать, видать, знакомцы какие сидели или клиенты при деньгах. У одного, здоровенного детинушки в некромантской мантии на отвороте надзоровский значок блестел. Парень единственный из компании нет-нет да и утыкался глазами в кружку, будто на поминках.
3. Хранящие
Эру наконец дотащился. Смотрел на арку врат и ему захотелось обругать себя гадкими словами со значением отсутствия ума и сообразительности, которые так любят сочинять во всех мирах. Что стоило сразу пройти туда, откуда притащились блудные ушастые? Может удалось бы разбить поток, ослабив разрушительное действие. Но арка как возникла, так и стояла, а волны возмущения разбежались по мирозданию.
Эру оставил Каратель, от которого вновь ныло плечо, отрастил анализатор, поскреб субстанцию врат. Красноглазый Мор уселся на арку и таращил красные зенки, любопытничая.
Судя по остаточным следам, арка-исход, оставшаяся где-то в мире, была создана на основе печатей внутреннего перемещения, где неучтенное измерение времени – незначительная погрешность, компенсируемая за счет перемещающегося. Блудные ушастые, элфие, как они себя именовали, живут достаточно, чтобы было им начхать, что пару дней пропадет. В межмировых масштабах погрешность превратилась в глобальную ошибку. Срабатывание кустарно скроенного портала породило волнообразное возмущение, тряхнувшее соседние ветви мироздания. Элфие вышли, а прочие миры ветви огребли. В мир Нодлута волна приходит раз в 300-400 лет. А поскольку мир один из основных – Истинный – и сам отбрасывает отражения, все связанные с ним Подобные миры тоже дергает.
И тут… Не дернуло, а как струной натянулось, вот-вот оборвется.
Да как так? Только же успокоилось!
Эру бросил взгляд на Ловца душ, но тот не рвался никуда лететь и никого хватать, а значит живущие без присмотра опять учудили.
Подхватил Каратель и спустя несколько шагов понял, что опаздывает и без Ускорения – никак, а от него потом над дорогой “штормит”, но тянуло И Эру, вытащив из закромов памяти координаты храма и навёвшись на источник как на маяк, свернул время.
На выходе его ударило… Мир завернулся в грани субреальностей и был похож на развлекушку, виденную в одном из миров, оклеенный зеркальными осколками шар. Осколки перемещались и резали вектор перехода. Ощущение было что он явился домой, а там уже кто-то другой живет и ключи сменил… Ключи! Эти паразиты умудрились запереть мир Ее ключами!
Каратель ударил по зеркальной скорлупе, Посланник ломанулся в мир и…
Глядь!
Ощущение пинка под зад было новым. Еще ни разу Эру не получал такой оплеухи. Чем? Чем это таким… Хотелось отвесить челюсть. Образ сжатой и распрямившейся спирали Развития с импульсом-резонансом Созидания, задевшей его краем, отпечатался… Где только не отпечатался. А если бы не краем? Вряд ли бы он сейчас… А где он сейчас?
– Хашши’ин, – прошипел Посланник, открыл глаза и тут же закрыл.
Солнце стояло высоко и мгновенно налепило пятен на сетчатке. По бокам от него качались какие-то колосья, мухи гудели, под спиной кололось, плечо болело и копчик ныл… Эру поднялся, подобрал косу, выглядевшую странно и больше похожую на серп на длинной ручке. Пастырь живущих чувствовал себя удручающе живым, голым и… смертным.
