Текст книги "Вечное (СИ)"
Автор книги: Мара Вересень
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 9 страниц)
– А по мне – самое время. Это не Новигор.
– Разве? А мне кажется, что очень даже он. А точнее, Навья гора. И болото. Только болота здесь уже лет шестьсот, если не больше, нет.
– Но Нодлут же шестьсот лет назад был! Где?
– Вон там, наверное, – Холин махнул рукой в сторону уходящей в туман дороги и лицо у него было такое спокойное…
– Мар…
– Я не слышу грань. Я всегда ее слышу. Я слышал ее, когда мы были в павильоне, сразу после неудачного выхода, а теперь нет. Совсем, абсолютно. Зато мертвых в болоте – слышу. Их там как грязи и это… Это все… Это…
– Дети, – севшим голосом произнесла я.
Нужна была пауза. Отключиться от внешнего. Чем-то занять тело, чтобы подумать. Я приподняла юбку, прочавкала до багажника, и принялась дергать крышку вверх.
– Что ты делаешь?
– Хочу переодеться. У меня… там… штаны… лежа…
Холин протянул руку и куда-то надавил. Крышка отщелкнула, и из темного нутра на меня, сбивая с ног, бросилась зубастая темная морда с горящими глазами. Мар шмальнул пульсаром.
– Глядь! – заорала я, отшатываясь, наобум выставив щит и падая спиной в грязный мох. – Копать! Холин! А-а-а! Гадство! Тьфу… Пошел вон, зараза! Да не ты! Ты руку сюда давай!
Кот с дымящимся, как древний сельхозмобиль на масле, хвостом успел совершить пару кульбитов у меня на пузе, до того, как Мар помог поднятся, и продолжал с воем нарезать круги и тыкаться в ноги.
Отчистившись от грязи, добыла штаны с рубашкой. При моей удачливости первое, что я всегда делаю – пихаю в пустой багажник запасные штаны и лопату. Кота я туда не приглашала, но против дополнительного утепления в виде шерсти на штанинах теперь совсем не возражала. Становилось холодно. Сырость пробиралась к коже, несмотря на согревающее проклятие, даже в салоне.
Еще и сквозняк. Сквозняк при отсутствии ветра. Не дует, только звучит.
– Сюу-у-у…
Холин вздохнул и посмотрел в сторону убегающих к холму мостков, удрученный тем, что вместе с запасными штанами не нашлось запасных ботинок для него. Модельные туфли не самая лучшая обувь для прогулок по болотистой местности, а проклятия непромокаемости быстро рассеиваются. Задумчиво прошуршал ладонью по приборной панели, потом вышел и принялся пристально разглядывать капот и под капотом. Я выбралась следом.
– Какому ретрограду ты доверила составлять договор собственности? Он тебе мобиль заговорил, как дом. На крови, что ты на договор капнула.
– Ретрограду? Нормальный был нотариус, а вот заговор… Эверн! Феррато сказал, сделай как мне, чтоб никто чужой не покусился.
– А, тогда ладно. Тогда хорошо, – заулыбался Холин. Его пляски вокруг мобиля были такой же паузой на подумать, и улыбался он…
Больше не улыбался.
Болото вздохнуло, качнулись огни, и дрожью по телу, поставив дыбом волоски на руках, протянуло:
– И-и-иди сю-у-уда-а…
Меня повело, ватой забило уши, вязкой тишиной и стылым безмолвием, холодный белый свет и голос, невыразимо прекрасный и такой желанный звал. Мы связаны, мы одно… Я…
Ударилась будто налетела с размаху на стену. Не просто на стену – в зеркало – звон по нервам пошел. Мар, очутившись впереди, перегораживал путь, удерживал меня за запястье так сильно, что начали неметь пальцы. Там, где наши руки касались, на моей коже сначала проступила вязь эльфийского браслета, а затем, поверх и выше – плотно прилегающие друг к дружке спиральные витки, тонкие, как паутина, золотые, серебряные, радужные, жемчужные, алые. На запястье Марека тоже сверкало.
Друг в друга мы посмотрели одновременно.
– Моя заколка, – обрадовался Холин, мгновенно отвлекая меня от нестерпимого желания броситься бегом к холму, и засиял изнутри, как шутейное дерево в новый год, – а я думал, мне в подвале показалось, когда мы…
Внутри, скрипнув сложилось, как было, оставляя другую часть меня – мелочь, осколок – за такой же зеркальной стеной, о которую меня шваркнуло. Я пощупала затылок. Однорожья голова после “жертвоприношения” не только не потерялась, но и впуталась так, что от нее теперь, как от склея, наверное, только ножницами избавляться.
– Твоя у тебя, эту мне взаймы дали. Дал.
– Что он тебе еще дал? – моментально вскипел Мар, проследив цепочку ярких образов от заколки до обнимашек с Альвине. – Помимо того, что хватал за везде полночи?
– Уверенность в себе и немного света и тепла, к нижнему синему он никакого отношения не имеет.
– Еще не хватало, чтоб имел!
– Еще не хватало, чтоб ты на меня опять орал.
– Я не ору!
– Орешь.
– Имею право. Какой тьмы ты вообще о нем думаешь?
– Я?! Ты сам про него…
Справа сверкнуло, хлюпнуло, знакомый мелодичный голос музыкально ругнулся задницей, потом выдержал паузу и добавил по-эльфийски. Полагаю, в том же ключе, я не слишком усердствовала в древних наречиях сверх необходимого.
Мы с Маром одновременно заткнулись, покосились в сторону источника фольклора. Стоящее в мелкой цветущей луже небесной красоты явление переступило в грязи светлыми сапожками на стройных ногах, изящным движением головы откинуло каштановую прядь, уставилось на нас зловеще-мерцающими бирюзовыми глазами и максимально вежливо сквозь зубы спросило:
– Кто. Это. Сделал.
– Не я, – хором заявили мы, а высунувшийся из магмобиля на подозрительный звук Копать резво сдал назад, чтобы и его не заподозрили.
– Да в бездну! – снова ругнулось небесное явление, уронило подобранный, но все равно испачканный край небесного цвета парадной хламиды и прошлепало к нам поближе, на относительно сухое, по кратчайшей траектории.
– Как защита? – спросил Альвине, задумчиво рассматривая окрестности.
– Неплохо, – ответила я, ежась, – а твое мероприятие?
– Оно там, а я здесь, как думаешь?
Мне редко доводилось видеть эльфа в дурном настроении. А уж в состоянии крайнего бешенства вообще никогда. Я чувствовала толчки силы. Он пытался уйти гранью – он может, как-то по-своему, и у него не выходило. Ощущение скользящих в руках нитей, петля, петля, обрыв…
Кажется, мероприятие, с которого его неожиданно и непонятно как выдернуло нашей с Холином разборкой, было чрезвычайно важным. Теперь он тут и у меня вдвое меньше шансов, что получится ускользнуть, а значит – новое зеркало и новый осколок.
– Эльфы, кошки… Сетесериал какой-то. Для полного абсурда не хватает только детей и парочки зомби в массовке, – буркнул Мар, становясь между мною и Эфарелем.
Альвине странно посмотрел, сначала на нас, потом в сторону магмобиля.
– Холин, разве я вам не говорил, что кошки с детьми идут в комплекте?
У меня что-то екнуло и опустилось. У Марека дернулся глаз. А дверца магмобиля открылась.
Замельтешило мушками. Невидимые в салоне, оба дитяти тьмы выбрались наружу. Дара – с истинно темным выражением, что все идет как надо, Лайм – слегка виновато и неуверенно подковыривая пальцем прицепленный на лацкан школьного пиджака шпионский щит-невидимку, строго запрещенный к использованию гражданскими, а оперативникам выдаваемый под расписку.
– Подождем зомби? – съязвил Эфарель и выгнул бровь подковкой.
Мар уставился на сына. Но разносу не суждено было случится, поскольку…
– Да здесь вечеринка, маджен, – низким грудным голосом сказала эффектная и совершенно не-живая вампирша, шагнувшая сквозь расколовшееся гранями пространство. Одна ее рука изящно лежала на плече министра-некрарха, в другой, чуть брезгливо, двумя пальцами вампирша держала зажим для волос с розовой однорожьей головой.
– Твое? – рука с заколкой протянулась в сторону Дары, а алые вишни глаз полные чистой ненависти смотрели только на меня. Видели меня насквозь. И я снова отгородилась за отражениями. От нее, что была мне почти сестрой и погибла, оказавшись втянутой в мои игры с Ясеном Холином, и того, который пришел вместе с ней. Целый зеркальный коридор.
Я уже так делала – пряталась в отражениях. И чем больше осколков собиралось, тем невыносимее делался звучащий Голос.
И-и-иди-и-и…
– Динамическая система – совокупность элементов, для каждого из которых задана функциональная зависимость между временем и положением в пространстве...
Все отвлеклись на вновь прибывших, кроме Дары. В ее наушниках была тишина, похожая на ту, что звучала из старого дома на Звонца с теплыми окнами и фонарем на домашнем крыльце, и дочь единственная не замирала, обращаясь взглядом к плоскому холму.
Дара моргнула и ее губы дрогнули: “Минэ, атта…”
Арен-Тан был спокоен и безмятежен, неподвижен. Сидел нога за ногу и тут его рука с поджатым к ладони большим пальцем, лежащая поверх колена, шевельнулась. Три, четыре…
“Нелдэ, канта, – продолжила я в той же тональности.
Альвине оборвал приветствие для Питиво и Вельты на полуслове, развернувшись ко мне. Он учил меня считать. И сколько учил, столько смеялся, и говорил, что при объективной точности и продолжительности произносимого на выходе получается нечто уникально неправильное, но звучащее удивительно органично.
– Голос должен звучать. И должен быть услышан. Иначе во всем этом нет никакого смысла.
– Я вас не понимаю, светен…
“Лемпэ, энквэ…”, – упрямо продолжала я.
Я тоже не понимала. Что-то не так. Чего-то не хватает. Кого-то.
Женщина, похожая на мою Дару и ворон, Ворнан, как я, вечное пламя. Стихает. И начинает звучать снова.
– В системах с прерывистым временем, к а с к а д а х, поведение системы – последовательность состояний пиковой активности и покоя.
“Осто, толто…”
И две новых зеркальных грани, между которыми поет тишина протянувшаяся во времени, замкнули многогранник. Я…
– Вы в логической петле… Получается, что ваша динамическая система замкнута на себя же и в конечном итоге статична, поскольку ограничена.
Все мои отражения отпустили руку того, кто делает меня целой. Он мой якорь, он держит меня, будет держать всегда, а мне нужно дальше.
Я сама.
“Нерте…”
– Импульс и является якорем, а якорь – импульсом…
Это – зеркало. Зеркало Холин. И значит все должно быть иначе. Значит начать следует с обратного. С конца, как всегда хотела. И чтобы остаться с ними, я должна уйти.
– Любая динамическая система способна эволюционировать, и через заданный интервал времени примет конкретное состояние, зависящее от текущего…
26
О чем можно успеть подумать между двумя ударами сердца? Обо всем. Я уже так делала. Делаю всегда. У меня осталось только всегда. И все, что я могу. А могу я бесконечно много. Тянуться сквозь бездну несчетным количеством сверкающих нитей, на которых дрожат гроздья миров. И еще считать.
Система в работе.
Я физически чувствую, как разворачивается веер, потому что он построен из осколков моей сути. С каждым счетом их становится больше. С каждым счетом становится больше меня.
Мерцающие плоскости, как в визуализации на защите, бесконечно повторяющие сами себя сами в себе треугольники с алой кромкой, будто в глазури…
– Скажи, что это глазурь, – тихо попросила я.
– Это глазурь, – с готовностью отозвался Марек, не моргая и не дыша.
– Мар? – еще тише спросила я.
– Да, родная?
– А что ты делал перед тем, как я пришла?
Я шагнула на мостки. Дерево просело, в щель между досками просочилась черная грязь. По бокам, непонятно как держась в затхлой жиже с купинами колышущегося мха, торчали потемневшие от времени и сырости вешки. Между ними на невидимой нити висели бумажные фонари с тлеющими внутри огоньками: зеленоватыми, тускло-синими, желтыми…
От каждого шага под настилом гадко и лениво хлюпала темная вода, марала потеками с тиной и грязью прогибающиеся доски. По бокам расходились волны, такие же ленивые, и зыбкий ковер мха, чахлых цветов и травы подергивался, перекатывался, как брюхо огромной утробы, в которой кого-то переваривают.
Болото, топь… Багна… Я где-то слышала такое слово.
Снова плеснуло. Гнилая вода, растеклась по доскам. Я в ботинках, а ощущение, будто босиком: озноб по ногам, по всему телу. Зато от фонариков – тепло. Я протянула руку…
– Ма…
Вспыхнуло ярче, и соседние светляки, вспыхивая следом, качаясь и расшатывая вешки, зашептали, не то дразнясь, не то откликаясь на это первое «ма», разнося над топью самое главное во всех мирах слово.
– На тропинке ни души.
Поспешите, малыши, – пело из тумана, и следом вступала флейта.
Не разобрать, где заканчивается одно и начинается другое, так прекрасны они были: и флейта, и голос-струна. Я привязана за эту струну кровью и светом. Я иду.
Настил внезапно пропал, я стояла на твердом.
Плоский холм, круг из камней. Туман низом, такой плотный, что кажется, ступаешь по вате. Тот, что пел флейтой и голосом, стоял спиной. Опустил флейту, молчал и, я точно знала, улыбался. Меня начинало колотить от одной мысли о том, что он сейчас…
Повернулся.
Сначала я решила, что он эльф. Тело у дивных скроено так, что не спутаешь, будто бы чуть вытянуто вверх. А еще уши характерной формы и изумительные волосы и глаза. У этого они оказались красными, такой завораживающе красивый цвет, очень глубокий и сочный, как молодая кровь. А еще клыки. Он улыбнулся. И я онемела от красоты. Вкрадчиво хищный, будоражаще опасный, кошмарно желанный…
– Кто ты? Что за тва… творение?
Он рассмеялся, а у меня подогнулись колени от смеси ужаса и восторга – так звучал его смех.
– Таких как я называют эльфир, но илфирин мне нравится больше.
Я так и осталась сидеть, от голоса этой жутко красивой твари по телу прокатывались судороги. Я упиралась руками во влажную землю, скрытую туманом, и там, где кожи касалось белое марево, мое тело мерцало, проступали то синеватые кости некроформы, то обрисы перьев с тлеющими искрами по краю.
Становилось трудно дышать. От тумана ли, от тлеющих перьев, которыми я, как коркой покрылась изнутри и вот-вот покроюсь снаружи, или от того, что он смотрел на меня. В алых глазах плескало золотом. По краю. Ободок. Тонкий, как волосок Дары, запутавшийся между ключей-Даров, что я обронила, в оке новорожденного светлого источника. Сейчас, под взглядом илфирин, я будто снова лежу там и каменные иглы растут сквозь меня.
– Что тебе нужно?
– Расколотая душа не понимает, почему пришла? – он поднес к губам флейту, белую и тонкую кость в розоватых прожилках, и проиграл несколько тактов.
Веер, выстроенный из осколков моей сути, и продолжающий достраиваться, отозвался резонирующим… звоном. Если бы тишина могла звенеть.
…Фаза один, запуск. Первый контур. Стабильно.
Фонарики, огибающие холм, качнулись, отзываясь тоже. Туман зазолотился, и из него, колеблясь, вытянулись детские фигурки – тени из света. А за спиной прекрасного чудовища полыхнул источник с темной, режущей глаза звездой внутри, сжатой до предела. Фокус в фокусе. Я там, где и должна быть. Была, есть, буду.
Я поднялась. Сама. Сделала шаг вперед. Вокруг меня – кольцо из камней, тени из света и голос. Голос, ломающий волю. Но меня много. В каждом осколке. И их становится больше. Попробуй угадай, которое Я – то самое.
– Я звал не тебя. Вернее, не совсем тебя.
Может, он стал говорить иначе или я перестала реагировать на звуки его голоса, но колени больше не подламывались, а дрожь экстаза можно перетерпеть.
– Ты нежданно забежала на огонек к моему пробуждению, я бы даже сказал, бесцеремонно ввалилась, но мне понравились твои дары.
Илфирин, словно танцуя, взмахнул кистью. На узкую ладонь с длинными пальцами, которые казались еще длиннее из-за острых, алмазно мерцающих когтей упало… мое: ключ Ливиу, ключ Холин и ключ Нери – мой ритуальный клинок из мертвого железа, еще один осколок сути, вдоволь испивший моей крови.
Крови было много. Сразу. Она горела… Глушил мысли, пока не остался только голос, что звал из темноты…
Я здесь, свет мой. Иду к тебе. Весь, сколько есть…
– Мне нужны чистые непорочные души, все, сколько есть, только они могут заглушить пустоту внутри. Нечаянно прибившиеся испорченные отправляются указывать путь ко мне. Твой свет иной природы. И он мне ни к чему. Но в тебе горит вечное пламя, которое… который испортил мне предыдущий праздник.
Снова качнулись фонари, и мне в спину дохнуло теплом.
Фаза два. По схеме. Ровнее. Есть. Замыкаем.
От резкого притока сил сдавило уши, заломило кости. Я вся было – резонанс, каждая часть меня, каждый осколок был полон звенящей тишиной. Флейтист качнул головой, прислушиваясь, повел плечами, будто от сквозняка.
– Те, что зовут тебя, сильны, но не сильнее меня, – прошипел он, нервно сжимая пальцы на своем жутком инструменте, вдохнул, сунул флейту за пояс, улыбнулся, блеснув иглами клыков и сжал в кулаке мою волю – мой ритуальный клинок, дар Нери; сдавил в ладонях мое сердце, крылатый ключ Ливиу; поймал в клетку мою душу – бархатную тьму-на-двоих, дар Холин. Затем рассмеялся во весь Голос и сомкнул ладони.
Дары были живы и не хотели погибать, ранили сдавливающие из руки. Кожа лопалась, и тело эльфира истекало светом как кровью. И вдруг передумал, поддел когтем обмотанный вокруг пальца волосок моей дочери, потянул – черная невесомая спираль сверкала теплым золотом на сгибах…
Дара моргнула…
– Мам? Ты нормально? – позвал Рикорд.
– Ш-ш-ш, не сейчас, – одернула дочь.
– Что происходит?
– Она выбирает…
Я закричала, падая вперед попытке защитить, и упала грудью в центр источника, на каменные иглы, и меня не стало.
Я молча дернула на себя ритуальный клинок из его пальцев, и тут же метнула обратно, в один из изумительно красивых глаз, мертвое железо вошло в глазницу по рукоять, а рука илфирин пробила мне грудину, сердце лопнуло в сдавшихся в предсмертной судороге пальцах и меня не стало.
Я закричала, ударив потоком тьмы, всей тьмой, что было во мне, но слепяще белый и холодный свет тараном ударил в ответ и меня не стало.
Я молча воззвала к теням, которых в этом болоте было, как грязи, и, повинуясь приказу Заклинателя, они бросились на своего хозяина впиваясь в него так же, как он пил из них, но теней было так много, что когда высохшая невесомая оболочка чудовища распалась пылью, внутри меня оборвалось, потому что я исчерпала себя до дна и меня не стало.
Я закричала, разворачивая щиты, превращающиеся в лезвия из света и тени, а он, располосованный до скелета поймал меня за горло, хрупнули кости и меня не стало.
Я молча взмахнула рукой, на запястье которой носила новообретенные Дары и вместо ключей в моих руках оказалось гладкое длинное древко с обсидиановой сердцевиной и ручкой в форме вороньей головы, хищно блеснул черный рубин-глазок, острый клюв вонзился тело илфирин, распахивая тварь от брюшины до ключиц, он закричал, рассыпаясь зеркальными брызгами, но успел дернул меня на себя, трость ударила в сердце, хрупнули осколки и меня не стало.
Дара моргнула и ее губы дрогнули: “Минэ, атта…”
О чем можно успеть подумать между двумя ударами сердца? Обо всем.
Система в работе. Я чувствую, как сжимается спираль веера из осколков моей сути. С каждым новым витком все сильнее. С каждым счетом.
Мерцающие плоскости, бесконечно повторяющие сами себя сами в себе. Я в каждой.
Сколы, осколки… Сколько?
Колючее… Теплое… Мое… Завтра… Сейчас… Всегда…
Я считаю. Звучу. Зову.
Кайнен.
– Иди… – пропел илфирин, натянув волосок между пальцами.
– Сам иди, – сказали позади меня два родных голоса и, не сговариваясь, добавили, куда именно, а поверх моих рук, по которым сполохами плясало пламя из тонких сверкающих нитей, легли другие: вот мой свет и моя тьма, темные теплышки – мое завтра, сейчас и всегда с отражениями, протянувшимися, сквозь время, а с ними моя ненависть и вечная смерть.
– Другое время, другой облик, все тот же яростный огонь. Золотая звезда. Тьма. Тень. Свет. Какой затейливый… тандем.
Склонил голову набок, разглядывая, как диковинную букашку, напрочь игнорируя присутствие остальных, ведь это для меня они были реальны, а для него – эхо, отражения.
– Тем приятнее будет снова убить тебя, пламенная тварь. – Улыбнулся, глядя мне в глаза, приказал: – Гори. – И метнул в меня мой же клинок.
Внимание. Фаза три. Есть разделение. Рассекаю. Закрыва…
Мертвое железо вошло между бровей, опрокидывая меня в слепящую бездну.
– Три, четыре, – говорит учитель и смычок касается струн
Вспыхнуло.
27
МЕЖДУСЛОВИЕ 1-е
Немного до
Мар Холин критически оглядел себя в зеркало и остался доволен. Отросшие волосы больше не мешались, аккуратно убираясь в хвост. Выглядело солидно. А еще он как никогда стал походить на деда, Севера Холина. На висках уже серебром проблескивает.
Замнач прошелся по кабинету и вернулся за стол. Бумажное письмо, которыми почти не пользуются, разве что для торжественных приглашений, вопияло, но печать конгрегации с оттиском знака ордена Арина настораживала.
Любопытство оказалось сильнее. А потрясение – сильнее любопытства. Нынешний глава ордена, Герих Арен-Тан витиевато, высокохудожественно, официально и на полном серьезе предлагал вступить. Но потрясение вызвало не это, светен и раньше делал Мару непристойное предложение, от которого предки Холин, сколько бы их ни было, вернулись бы из-за грани укоризненно посмотреть. Потрясла приписка с приложением.
“Зная, что вы сейчас думаете о попрании чести темной семьи, стоявшей у истоков создания королевства Нодлут и ни в коем разе не намерены ее пятнать, предлагаю ознакомиться с вирт-копией части документа,” – значилось черным по молочному.
Так замнач узнал, что не все светены одинаково светлы и что случалась среди Холинов этакая оказия, как инквизитор. Давно. Чудовищно давно, но случалась. Темный экзорцист Арен-Хол.
Тогда в инквизиторы мог пойти любой. Конгрегация представляла собой нечто похожее на теперешний надзор, правила и законы для темных и приравненных к ним только-только начали формироваться, а орден Арина был официальной верхушкой, а не как сейчас – когда немногочисленные д’арены наблюдатели за кулисами, или, как Арен-Тан, по его же словам, те, кто переворачивают ноты.
Настоящее имя темного уникума было вымарано из родовой книги Холин, будто его вовсе не существовало. От фамилии остался только слог.
Ответ предлагалось оставить на этом же листе ниже, а затем вновь свернуть послание, сомкнув края печати.
Сначала Холин по привычке схватил стилус, потом искал ручку с пером, чтобы писала. Нашел на столе в подарочном наборе, которым ни разу не пользовался.
“Нет, – размашисто написал Мар, подумал и добавил: – Хочу остаться человеком, насколько это возможно в моем случае”.
А когда ставил ручку обратно – смахнул рамку с магфото, и у старой привычной вещи, отломилась ножка. Взялся чинить с помощью склея и вербальных конструкций, но так и не дочинил, почуял, как в Центральное взбудораженным ураганом ворвалось его упрямое, и пошел к двери – встречать.
Близко к
– Не останетесь на банкет, светен? Не боитесь, что пропустите все веселье? Вот-вот начнется. Чувствуете – тянет? – интересовался не-мертвый министр и будто носом потягивал, словно у неприятностей запах имеется. Но если у тишины есть звук, почему бы неприятностям не пахнуть?
– Я должен быть в другом месте. Других местах, – поправился Арен-Тан. – И слегка опаздываю. Я еще пока человек и у меня есть пока человеческие обязанности. К примеру, навестить друга, которому обещал.
– А как же… наша игра?
– Я не играю, маджен Андрзедж. Я переворачиваю ноты. И я уступил вам доску и сферы. Вы играете.
– И вам не хочется? – любопытничал лич.
– Я уже играл. И не раз. И пусть игра всегда идет иначе, суть не меняется – я делаю так, чтобы звучали другие, а мне бы хотелось самому. Вот, держите.
– Зачем? – лич с немалым и вполне искренним удивлением разглядывал протянутую инквизитором кричаще розовую заколку.
– Подарите вашей даме, которую пригласили на концерт. Сомневаюсь, что вы озаботились такой мелочью как подарок.
– Зачем? – снова повторил некрарх.
– Женщины всегда ждут подарков, даже когда не ждут. Как бы ни выглядели. Не надо на меня так пытливо смотреть. Это не мои умозаключения. Эльфы понимают в женщинах куда больше инквизиторов и иногда склонны советовать.
– Вам это эльф дал?
– Нет, это мне дала очаровательная юная темна.
– Зачем?
– Экий вы сегодня непонятливый. Сказал же, для вашей дамы. Когда хладна Мартайн была значительно более жива, чем сейчас, она хотела дочь. Купила горсть таких зажимов, очень они ей понравились. Юной темне они понравились тоже и она попросила у отца такие же. Так что зовите вашу даму и увлекательного вам времяпрепровождения, а мне пора. Если вы успели заметить, я единственный представитель конгрегации, который все еще здесь.
Арен-Тан ушел по-некромантски – не стал прощаться. Лич посмотрел вслед довольно резво сиганувшему вверх магмобилю и подумал, что если он сегодня не понятлив (исключительно от того, что перед глазами все еще мельтешат схемы и образы системы “зеркала Холин”), то светен – внезапно и эмоционально многословен, как обычный живой, который нервничает.
* * *
Годица заняла собой большое кресло в гостиной и спала, иногда посапывая.
– Надеюсь, я не переборщил и правильно все понял. Прабабушкнина книжка зелий такая старая, что я со словарем читал, – тихо произнес Рикорд, хотя разбудить полуорку могло бы сейчас только таранное заклятие.
Дара одобрительно посмотрела на плоды трудов начинающего зельевара и аккуратно забрала из рук Годицы накренившуюся кружку с чаем.
– Что теперь?
Сестра подумала, сделала наушники тише. Сказала:
– Теперь в Новигор. Нужен маскирующий щит, который ты на чемодан выменял, и Копать. Он нас проведет через тени изнанки. Он там уже был и ему это легко.
– В Новигоре?
– В мамином магмобиле. – Вздохнула и принялась объяснять как младенцу: – Сам ты не пройдешь, далеко и опасно, плоскости уже сдвинулись, можно потеряться там навсегда. Такси нас не повезет без разрешения от родителей, а даже если повезет, к павильону нас не пустят без приглашения и допуска. А магмобиль внутри, за оградой, на парковке.
– Щит зачем? – спросил Рикорд и понял, что сглупил. Понятно зачем. Чтоб не заметили и не выставили вон. Еще и родителям позорище.
Дара поняла, что он понял и не стала ничего говорить. Она и так в последние дни столько говорит, что когда все это закончится (ведь закончится же?) замолчит на полгода, а то и на больше.
– Но почему именно мамин магмобиль?
– Кровь, – коротко пояснила Дара и хотя Лайму стало совсем уж непонятно, он не стал уточнять. Кровь так кровь. Наблюдать за происходящим было бы куда приятнее, чем в нем участвовать. но сестер не выбирают, о них заботятся.
28
МЕЖДУСЛОВИЕ 2-е
Все еще близко к
– Здравствуй, Видмар.
– Светен! Вы пришли!
Эльфир приподнялся на локтях. Больничная рубашка натянулась на худом, даже тощем теле. Глаза на узком лице казались огромными и вместо прежнего алого тускло отблескивали серебром, гармонируя с короткими белыми волосами.
– Как ты?
– Сегодня почти хорошо. Лучше, чем вчера. И точно куда лучше, чем в первый день. Это было… неприятно. Очынь.
Арен-Тану сделалось тепло. Оговорка напомнила прежнего Видя. Теперь он редко говорил неправильно. Менялся. И не только обязательная процедура, которую проходят все принятые в орден, была тому причиной. Начать хоть с того, что процедуру эту Видмар проходил не в ордене, а в бывшем медцентре Мартайна, который впоследствии был выкуплен домом Эфар. Капсулу с основным ингредиентом светен принес с собой, а остальное сделали репликационные машины.
– А не физически? Как? – Арен-Тан подвинул высокий трехногий табурет ближе к постели и сел, чтобы эльфиру не пришлось вставать. Из-под кровати выглядывал футляр. Взгляд зацепился за него, когда Арен-Тан доставал из саквояжа сверток с мантией. Сделалось беспокойно, в груди непривычно щемило, сжималось, тянуло и было… жаль. И немного… странно? страшно?
– Мне немного странно здесь, светен, – отзеркалил эльфир, и принялся отвечать. – Я ведь так много времени здесь провел и помню все совсем другим. Понятно, что после взрыва здесь многое перестроили и добавили, но даже в оставшихся неизменными местах – все другое. Или это я другой?
Арен-Тан кивнул. Другой. Живое серебро интегрировалось и эльфир теперь звучал в разы сильнее. Отличный выйдет поющий. Остальных членов ордена Арен-Тан просто поставит перед свершившимся фактом. У него есть такое право. Когда-то д’арены сами выбирали учеников, не дожидаясь одобрения Пастыря Живущих. Но это все потом и без него. Сейчас Арен-Тан здесь не за этим.
– Это сегодня? – спросил Видь, пульсируя зрачками и сам себе ответил: – Сегодня. Почти сейчас. Близко к… А я едва хожу. Так обидно и неловко. Но я все сделаю, как обещал, только… Уместно ли будет выйти вот так? Эта одежда похожа на платье и очень… невыразительная.
– Я принес кое-что поярче. Здесь в свертке. Похоже на мою, но светлее.
Эльфир приуныл. Ему не нравились одноцветные вещи, разве что они были такого цвета, что вышибали слезы из глаз. В этом был смысл. Видь неосознанно отвлекал внимание окружающих от себя настоящего и многие начинали различать безволосую голову, острые эльфийские уши, клыки и глаза как у вампиров значительно позже или вообще никогда, подавленные цветовой вакханалией.
– А чтобы не было скучно – вот, – Арен-Тан достал из кармана лимонные носки в экстремально розовых однорогах. А потом подернул вверх край мантии и брючину, демонстрируя свои, ядовито оранжевые в желтые и фиолетовые звезды.
– Вы носите мой подарок! – засиял солнышком эльфир и Арен-Тана окатило потоком искренней светлой радости. Комментарии к факту ношения были излишни.
– Светен, я могу сам выбрать себе имя? – спросил Видь.
Он уже не лежал, а сидел, будто его, Арен-Тана, присутствие чудесным образом придало сил.
– Можешь. С соблюдением правил, – отозвался светен и вновь отвел глаза от футляра.
– Тогда я хочу, чтобы меня звали Вид-Арен. Фамилии у меня нет, а Атрай, которые приняли меня в клан, не моя семья. А еще в книге про музыку, что вы мне дали, я прочел, что ученики всегда брали второй частью имени имя учителя в знак уважения. Вы ведь мой учитель, светен. Звучит по правилам. Почти. И только я буду знать, что “арен” это от вас, а не от Пастыря, как у всех.
– Ты лукавишь, – улыбнулся уголками губ Арен-Тан. – Как истинный инквизитор, хотя от назначения и двух недель не прошло, но больше как эльф.
– Это плохо?
– Не обязательно.
– Эльфы все лукавят? Я не заметил, что т’анэ Эфар лукавит. Он мне понравился.
– Он умеет нравиться тем, кто нравится ему.
– Все хотел спросить, светен, маленькой темне, дочери прыкрасной Митики Холин, понравилась тишина, что я играл на кристалл?
– Да. Понравилась, она с ним не расстается.
Футляр продолжал упрямо лезть на глаза и Арен-Тан сдался. Тем более время было почти то. Или, как Видь сказал: близко к.
– Ты играл? После процедуры?
– Да. На третий день пробовал, но смычок не удержал и сорвалось. Но вышло на четвертый. Недолго. Как вы и просили. Созидание наоборот. Это… мучительно.
– Пробуй сейчас.
Видмар встал. Больничная рубашка едва закрывала тонкие колени и эльфир смущался своих голых ног. Ровно до тех пор пока в его руках не оказалась извлеченная из футляра черная скрипка. Полупрозрачная от светильника позади кисть со смычком замерла на долю мига и на вдохе…
