Текст книги "Дурная Кровь (ЛП)"
Автор книги: Манзини Антонио
Жанр:
Прочие детективы
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 10 страниц)
ГЛАВА 15
14 апреля 2002 года, воскресенье. 21:00
В ресторане «У Эрнесто» на пьяцца Санта-Мария-Паганика Пьетро и Глория без аппетита ковыряют санье с гуанчале. Есть не хочется.
Колокол бьёт девять, зал пуст, кроме двух мужчин в глубине, которые едят и тихо разговаривают. Достаточно взглянуть на одежду Пьетро и Глории, чтобы понять: они не влюблённые и не двое на первом свидании, надеющиеся стать парой. Никто не пытается произвести впечатление. Скорее наоборот.
Они говорили обо всём. О девочках, газете, погоде, которая всё ещё не вспомнила о весне. Теперь подошли к развилке. К теме вечера.
– Я знаю, зачем ты меня пригласил. Но поверь, мне нечего тебе сказать.
– Я не могу видеть его таким, Глория… Он оказался в полном хаосе…
– Знаю. Но это не впервые. И мне надоело. Ждать… Хотя откуда тебе знать… Ты когда-нибудь кого-нибудь ждал?
Нет. Ему никогда не доводилось.
– Потом всё… рассыпается день за днём.
– Семья – это важно.
Глории хочется сказать, что в семейных делах он разбирается не больше, чем ребёнок в аэродинамике, но она воздерживается.
– Массимо нужна семья. А его семья – ты и девочки.
– Почему ты сваливаешь всю ответственность на меня, Пьетро? Будто виновата только я.
Пьетро жуёт хлеб и отпивает вино.
– В отношениях участвуют двое… Мы с Массимо совершили много ошибок, – говорит Глория.
Глаза у неё сухие. Пьетро ожидал хотя бы немного волнения.
– Нет ничего, чего нельзя исправить, правда?
Глория смотрит на Пьетро, как на ребёнка, сморозившего глупость. Что сложного долететь до Луны? Достаточно резинки!
– Это не автомобиль, Пьетро. Всё… немного сложнее.
– Если бы Массимо избавился от кошмара с этим человеком, может быть…
– Если бы Массимо снова начал улыбаться и стал прежним Массимо – да. Я бы сказала, что всё могло бы наладиться… Могло бы. Откуда мне знать, Пьетро? Мы не дом обсуждаем, который надо отремонтировать, господи!
Пока Глория отпивает вино, Пьетро кажется, будто желудок отступает, как волна от берега. Для него эта женщина – клубок помех, ограничений и запретов.
– Я уверен, что Массимо снова будет улыбаться, как ты говоришь. Просто дай ему время. Только об этом прошу.
Глория оглядывается. Слышит, как двое мужчин в глубине зала рассказывают друг другу анекдот. Видит официанта, не пропускающего ни одного эпизода кубкового матча по телевизору.
– Скажи мне, Пьетро: почему мы с тобой вообще здесь? Отношения – между мной и твоим братом. Мы сами всё друг другу скажем, без посла.
В руках у Пьетро начинает покалывать. Ему уже не по себе. Это больше не беседа с невесткой. Разговор превращается в выяснение отношений.
– У тебя есть любовник?
Глория качает головой.
– Так это у вас семейная привычка! И даже если бы был, я бы стала рассказывать тебе?
– Ты оставляешь мне не так много возможностей действовать, Глория.
– Именно потому, что я не хочу, чтобы ты действовал. Ты никогда не спрашивал себя, почему всё, к чему ты прикасаешься, превращается в дерьмо?
И произносит «дерьмо» так, словно сказала «золото».
– Я изо всех сил старалась не пускать тебя в мой дом, в мою семью. Но с тех пор, как ты приехал в город, Массимо стало хуже. Он превратился в другого человека. Ты таскаешь за собой тонны негатива, знаешь? И вываливаешь его на всех. Тебе удалось проникнуть в мой дом, и вот результат.
– Ты преувеличиваешь, Глория…
– Ты никогда мне не нравился, и я этого не скрывала. Ты плохо влияешь на брата, и…
Пьетро вскакивает.
– Не смей так говорить. Не мне. Массимо – всё, что осталось от моей семьи. Моей семьи, понимаешь? Да что ты вообще знаешь, что ты, чёрт возьми, знаешь?
Официант смотрит на них. Двое мужчин, уже собиравшиеся откусить кусок баранины, тоже застыли с открытыми ртами, будто в ресторан вошёл папа римский.
– Ты хоть знаешь, какую жизнь прожил этот человек? Ты была его опорой, Глория. Тем, чего у Массимо никогда не было. А теперь отворачиваешься и винишь меня! Ты мне тоже никогда не нравилась, но раз он тебя выбрал, значит, в тебе должно быть хоть что-то хорошее, верно?
– Пошёл ты на хрен!
Глория встаёт и выходит из ресторана. Пьетро остаётся один. Садится обратно. Официант словно внезапно вспоминает о срочном деле на кухне. Двое за другим столом возвращаются к ягнёнку.
– Простите… простите меня… – говорит им Пьетро с горькой улыбкой.
– Да что вы… женщины. С ними невозможно и без них никак, – отвечает один из мужчин. – За нас!
И поднимает бокал в сторону Пьетро, мысленно выпивая за мужской пол. Пьетро улыбается и отвечает тем же.
Через три месяца Барбара всё ещё жила у меня. Уходить не собиралась. Я спал в гостинице. Её запах, кожа, одно её присутствие вызывали у меня отвращение.
Она хозяйничала, пользовалась моей квартирой, словно собственным логовом – своим и того уродливого ребёнка, который заполнял дерьмом сотни подгузников и превращал кухню в поле боя. Будто мой дом захватил опасный паразит из тех, что размножаются партеногенезом: непобедимый, укоренившийся в щелях стен, трещинах пола или слизи сливных труб.
Энцо должен был забрать её обратно. Но никак. А самому просить его я не мог. Оказался бы в невыгодном положении: просящий – всегда проигравший.
Автоэлектрик из Тормаранчи поселил у себя русскую, одну из шлюх Брускетты. Наташа плохо говорила по-итальянски и палец о палец дома не ударяла. Энцо привык, чтобы ему прислуживали и угождали. С этой долго не продержится.
Нужно было ждать. Он сам приползёт на коленях и попросит вернуть жену. Тогда рукоять ножа будет у меня.
Я заехал домой переодеться. Барбара варила какую-то бурду – бесцветную, пахнущую менструальной кровью. Квартиру было не узнать. Я прошёл в спальню, даже не поздоровавшись.
– Привет, Пьетро, извини… мне нужно сделать эпиляцию.
Я открыл свои ящики. Она набила их вещами. Я всё вышвырнул.
– Ты нервничаешь?
Я посмотрел на неё. Надел первую попавшуюся рубашку.
– Ты куда-то идёшь?
– Нет. Просто люблю семь раз в день менять рубашки… Кто-то собирает марки, а кто-то переодевается.
Она собиралась что-то сказать. Уже хотела раскрыть эту печь вместо рта, пригодную только для минета, и снова провести ногтями по доске моих нервов. А это крайне опасно.
– То, что мы с тобой пару раз трахнулись на ковре, ещё не даёт тебе права присваивать мою жизнь.
Она уставилась на меня с открытым ртом. Групер в аквариуме.
– Чем скорее вернёшься к своему зверю-мужу, тем счастливее я буду.
– Пьетро… я не…
– Тогда скажу на твоём языке, чтобы дошло: вали отсюда к чёртовой матери! Понятно?
Вечеринка у Брускетты была великолепна. Я выбрал чернокожую, будто вырезанную из чёрного дерева, с пухлыми губами, похожими на две колбаски.
Энцо сидел в углу, замкнувшись в непроницаемом молчании. Смотрел, как Наташа, его новая женщина, старается для Альдо, сборщика Брускетты, и Ахмеда, марокканца, чей член, судя по тому, с какой любовью Наташа им занималась, был раза в два больше, чем у Энцо.
Потом автоэлектрик поднялся и подошёл к дивану, где я развлекался с Ясминой.
– Это мерзость, Пьетро!
– Энцо, если не выдерживаешь, почему не идёшь домой? – крикнул Брускетта, раскладывавший дорожки кокаина вместе с Мартой, единственной итальянской шлюхой в компании. – Хватит всем настроение портить!
Энцо пару раз кивнул. Надел куртку и исчез. Наташа даже не заметила. Ей было не до него.
Прошла неделя, и Энцо пришёл ко мне в редакцию. Мы отправились выпить пива.
– Я скучаю по Барбаре… Хочу, чтобы она вернулась домой.
– Не знаю…
– Обещаю, больше пальцем её не трону!
– Мне плевать, будешь ты её бить или нет. Сейчас ты хочешь вернуть её домой?
– Да… – сказал он, не отрывая взгляда от стакана с пивом.
– Зависит от обстоятельств.
– От каких?
– От того, сколько готов мне дать.
Энцо не понял.
– Она три месяца живёт у меня. Три месяца ест – и она, и ребёнок, – пользуется моими вещами… Посчитаем?
– Ну ты и мразь!
– Надо было забирать раньше. Теперь это стоит денег. Три миллиона. И я ещё делаю тебе дружескую цену.
– Да откуда у меня, мать твою, три миллиона!
– Тогда сделаем вид, что разговора не было.
Я осушил пиво одним глотком. Холодное, хорошее. Энцо к своему даже не притронулся.
– Завтра архитектор будет в Риме… Что скажешь? Доведём его до слёз?
– Нет, послушай, Пьетро. У меня нет трёх миллионов. Что мне, гараж заложить?
– Почему бы и нет? Тоже решение… Энцо, это твоя проблема.
Я поднялся.
– Не беспокойся. За это заплачу я.
И оставил его за столом, направившись к кассе.
Вечером мы играли в покер. У нас с Брускеттой была точная и простая договорённость. В тот вечер проиграть должны были двое: миланец, оставивший четыре миллиона, и Энцо, проигравший почти пять. Все деньги, что у него были.
Но он не волновался: знал, что получит их обратно вместе со своей долей добычи, когда миланец уйдёт. Как всегда. Но на этот раз вышло иначе.
Архитектор ушёл довольный. Проигрывать он умел – надо отдать должное. Брускетта уже разделил четыре с половиной миллиона, оставленные миланцем на столе. По полтора миллиона каждому.
Энцо сразу схватил свою долю. Потом посмотрел на Брускетту.
– Мои пять…
– Что? – спросил Брускетта, убирая деньги в ящик.
– Мои пять миллионов. Хочу их обратно.
– Хрен тебе, Энцо. Ты проиграл.
Брускетта сел и налил себе коньяк.
– Кто-нибудь будет?
– Я, спасибо.
Я устроился на диване рядом с ним.
– Вы… вы шутите! – сказал Энцо, выпучив глаза.
– Нет. Мы совершенно серьёзны.
– Ах вы куски дерьма! Мы же договорились! Какого хрена вы несёте?
– Энцо, ты пытался надуть нас в двух раздачах…
Это было неправдой.
– А мы надрали тебя.
– Брускетта, верни деньги, иначе я такое устрою.
– Уже дрожу от страха, Энцо, – сказал Брускетта и рассмеялся.
– Можешь подать на нас в суд, – добавил я.
– Эй, Пармезан. Ты плохо кончишь. Сначала трахнул мою жену – и я проглотил. Теперь крадёшь мои деньги? Оглядывайтесь!
Я встретил его взгляд.
– Нет, Энцо. Оглядывайся ты!
Глаза Энцо были забрызганы ненавистью. Он стоял посреди гостиной, переминаясь с ноги на ногу. Потом опустил взгляд на килим Брускетты. Казалось, хочет плюнуть.
Но снова поднял лицо. Ненависть и злоба исчезли. Осталось отчаяние. Так он был ещё красивее.
– Ладно, понял. Чего вы от меня хотите?
– Чтобы ты ушёл и больше в этом доме не появлялся, – сказал Брускетта. – Я не желаю иметь дел с животными.
Энцо надел куртку.
– Вы мрази!
Он ушёл, хлопнув дверью. Мы с Брускеттой переглянулись и расхохотались.
– Ничего себе его перекосило!
– Долго будем так его держать? – спросил Брускетта, когда мы отсмеялись.
– Пока Барбара с ребёнком не вернутся домой.
– Значит, вопрос нескольких часов.
ГЛАВА 16
16 апреля 2002 года, вторник
Полиции не понадобилось много времени, чтобы понять: бухгалтер Кавалли убил проститутку Инну Кробович, черногорку, которая за полгода пребывания в Италии не успела сделать ничего примечательного, кроме как бросать вызов судьбе. Кавалли совершил убийство, пытаясь свалить вину на монстра. Теперь он лежит в морге и уже не ответит на десятки вопросов, которые психиатр хотел бы ему задать.
История болезни этого человека была неизвестна. Он никогда не обращался к врачу, не принимал препаратов от тревоги или паники, вообще никаких психотропных веществ. Он был скрытым больным; такие встречаются. Они как сурки. Долго находятся в спячке. Потом однажды просыпаются.
Никто их не подозревает, они всегда вели внешне нормальную жизнь. Хорошие соседи, хорошие отцы, хорошие мужья. Потом наступает оттепель, и они пробуждаются. Обнаруживают у себя другое тело. Другое лицо. Бродят, не зная, что делать с новой личностью.
Одни ищут жертв, другие пытаются покончить с собой. Этот прицепился к первому доступному поезду. К поезду убийцы, который зашивает женщин. Те преступления словно разбудили его.
Кто знает, сколько он планировал собственное. Монстр дал ему смелость, силу довести дело до конца. Но у Кавалли не было ни средств, ни способностей монстра.
Монстр годами взращивал свою склонность. Он умён, не дилетант. Много воды утекло у него перед глазами. Он не промахивается. Аналитичен, хитёр, чрезвычайно умён.
Не будь он убийцей, мог бы занять высокий пост в политике или промышленности. Но знает, что всё это бесполезно. Оставляет такие вещи людям, желающим мимолётной власти.
Его власть – настоящая, абсолютная. Власть божества подземного мира: он может отнять жизнь, когда захочет и как захочет. Он чувствует себя судьбой. Против него бессильно всё. Против него может действовать лишь он сам. Если захочет. Если сочтёт нужным.
Он эгосинтоник, как сказал бы профессор Маннини. Убивает и знает, что прав. Бухгалтер Кавалли – эгодистоник. Раскаивается в поступках, хотел бы их не совершать, но совершает. А потом вешается.
Массимо и Пьетро идут рядом по парку у замка. На самом деле это арагонская военная крепость, построенная испанцами в 1534 году. Сегодня солнечно, они дышат, пробуя на вкус весну, которая рано или поздно всё равно придёт.
Несколько матерей вывели детей подышать воздухом. Один мальчик принёс мяч, но на газонах играть запрещено. Поэтому ждёт своей очереди. Качели заняты двумя девочками, которые раскачиваются и пронзительно визжат.
– Но кто проник к нему в дом? Стекло заднего окна было полностью выбито.
– Может, вор… – предполагает Пьетро.
– Ничего не пропало. Да и ценного там не было. Дом вообще похож на свалку, – говорит Массимо.
– Может, наркоман. Им достаточно телевизора, магнитофона… Потом увидел труп и убежал.
– Возможно… возможно. Сейчас снимают отпечатки. Посмотрим, что найдут.
Отпечатки. Пьетро касался ручки входной двери. Что, если их обнаружат? Вместе с неизвестно сколькими другими. Нет, выйти на него невозможно. В этом он уверен.
– Как жизнь в резиденции?
– Дерьмово. Ты заметил, что и там серое ковровое покрытие?
– И что?
– Такое же нашли под ногтями жертв. Может, всё происходило прямо в моей квартире.
Пьетро смотрит на Массимо.
– Шучу… Вчера приходили девочки. Младшая расплакалась. Говорит, папа должен жить у себя дома.
– Она права.
– Поговоришь с Глорией?
– Даже не подумаю. Но это всё равно вопрос времени. Потом она вернётся к тебе. Я уверен.
– Откуда ты знаешь?
– Знаю.
Они дошли до конца пешеходной зоны. Перед ними проносятся машины. Здесь заканчиваются покой и тишина города.
– Поужинаем сегодня вместе?
– Не могу, Пьетро. Есть дела. Буратта, судмедэксперт… хочет со мной поговорить.
– Понимаю. Тогда созвонимся. Позвони мне.
– Конечно. И ты береги себя.
– Массимо, я когда-нибудь говорил, что с возрастом ты всё больше похож на папу?
– Нет… никогда не говорил.
– Тебе неприятно?
– С чего бы? Я его сын…
Пьетро отходит к своей машине.
– Пьетро?
Он оборачивается. Массимо смотрит на него со своей улыбкой, немного печальной, но это его детская улыбка – её видно даже под морщинами, пляшущими на лице.
– Я тебя люблю.
– Я тебя тоже, Массимо. Тоже.
Пьетро продолжает путь. Витрины магазинов начинают расплываться, словно внезапный туман окутал всё вокруг. Но это не туман. Это его глаза.
* * *
Барбара собрала свои жалкие пожитки и убралась. Я вызвал двух филиппинок, и они вычистили квартиру до последнего угла. Несколько дней держал окна открытыми. Вернул вещи на места и наконец снова завладел собственным домом.
Я вернул Энцо пять миллионов, проигранные в тот вечер миланцу. Вдобавок отдал ему свою долю. Он принял деньги, глядя на туфли. Барбару больше пальцем не тронет.
Он был уничтожен. Я сделал себе слугу – как когда-то в интернате. Теперь мог делать с ним что хотел.
Однажды вечером мы с Брускеттой поужинали в хорошем ресторане в Сан-Лоренцо. Потом я предложил выпить у меня. Вечер был спокойным, от ран, которые мы нанесли друг другу, не осталось и следа.
Брускетта поднялся и ушёл. Мы с Энцо остались вдвоём. Я посмотрел на него, и он понял.
Я провёл обряд посвящения, который он принял без протеста. Не участвуя. Но делал всё, что я требовал. Рядом со мной он словно лишался собственной воли.
Наконец стал тем, кем я хотел видеть его с той ночи в ЭУР среди травести. Энцо превратился в мою вещь, которой я мог распоряжаться как угодно. Круг замкнулся. Этого было достаточно.
Власть над жизнями этих людей приносила радость. Хотелось поработать и над Брускеттой, но с ним было труднее. Он принадлежал к той же породе, что и я. С ним мы просто разделили территорию.
Потом наступил май, и случилось то самое…
Брускетта жаловался. Одна девушка, Федерика, перестала ему платить. Связалась с другим и использовала квартиру Брускетты, чтобы работать на себя. Мы втроём поехали свести с ней счёты.
Нашли её в студии – полуподвальном помещении на виа Казилина, стены которого растрескались от сырости, а в воздухе пахло горелым пластиком. Она пила купленный Брускеттой виски вместе с новым сутенёром, коренастым коротышкой с копной кудрей.
Увидев нас, он побелел. Но мы были набиты наркотой, остановиться было невозможно. Тормозов уже не осталось, и события приняли несколько иной оборот.
Мы должны были преподать им урок. Поэтому повезли обоих по Тибуртине, дороге из Рима в сторону Кастелли.
Была ночь, и я до сих пор помню вонь пота из лайкрового свитера нового сутенёра Федерики. Он умирал от страха. А она уже не говорила. Не могла. Пара оплеух от Энцо выбила из неё сознание.
В двенадцати километрах от города находятся каменоломни. Одна была заброшена. Мы остановились. Искали пруд, в котором охлаждают цепи, разрезающие травертиновые горы.
На мгновение мы отвлеклись, сутенёр рванул в сторону и побежал по карьеру. Светила луна, склоны распоротой горы были белее простыней. Беглеца было видно отлично – тень на киноэкране.
Энцо и Брускетта бросились следом. Я занялся девушкой, всё ещё оглушённой пощёчинами Энцо.
Я знал, зачем мы приехали. И знал, что должен сделать сам. Потянул девушку к пруду. Действовал не я. Кто-то другой. Сильный, безжалостный, смелый и страшный мужчина, постановивший, что дни этой девушки закончились здесь.
И вернулось ощущение из детства, когда я висел на качелях вниз головой, а земля становилась небом, небо – землёй. Потом закрывал глаза и переставал быть собой, летел, рассекая звёзды, желудок оказывался в ногах, ноги – в голове…
Я уже собирался бросить её в воду, когда Энцо и Брускетта вернулись с сутенёром, распухшим и красным от бега. Они смеялись. Увидели меня, и смех застрял у них в горле.
– Ты чего делаешь?
Я не ответил. Словно очнулся от сна, наполненного опиумом и дымом.
– Ты хотел её туда бросить? – спросил Брускетта.
– А почему нет? – простодушно спросил я.
Энцо и Брускетта снова расхохотались.
– Ничего себе… Пармезану дурь совсем башку сносит!
Они связали Федерику и сутенёра спина к спине. Привели девушку в чувство.
– Эй, Федерика, в этот раз оставим вас здесь. Может, утром кто-нибудь заметит и развяжет. В следующий раз вас будут вылавливать из пруда. Ясно? – сказал Брускетта.
Федерика кивнула.
Мы сели в машину и оставили их связанными на берегу.
Энцо, сидевший впереди, закурил и повернулся ко мне.
– Пьетро, что у тебя в башке творилось?
– Ничего, Энцо… ничего…
Он посмотрел на меня иначе. Почти испуганно. Брускетта тоже тревожно наблюдал через зеркало заднего вида.
– Ладно, завтра вечером устроим у меня отличную вечеринку… и забудем про это!
Машина набрала скорость на пустой дороге к Большой кольцевой.
Навалилась страшная сонливость. Я уснул и наконец увидел во сне смеющееся лицо папы. Он бросал мне мяч, а мать сидела на траве и смотрела на нас.
Толчки машины иногда будили. И в полусне, по дороге обратно в Рим, я понял, что готов.
И мне не было страшно.
ГЛАВА 17
19 апреля 2002 года, пятница. 20:15
Массимо и Глория входят в ресторан «У Эрнесто». Зал полон, и все лица поворачиваются к вошедшим с одобрительными улыбками.
– Молодец, Массимо… молодец!
– Спасибо, доктор Маркьонни…
Он здоровается с судьёй и пытается пробраться между тесно стоящими столиками. Тут раздаётся шутливый голос Серафини, который уже допивает третью бутылку Montepulciano.
– Ну это невозможно! Включаешь телевизор – там доктор Сини, открываешь газету – там доктор Сини, приходишь в ресторан – и тут доктор Сини!
Провинциальный советник радостно смеётся вместе с гостями.
– Самые искренние поздравления, комиссар! Теперь нет выпуска новостей, где о вас не говорят…
– Спасибо, доктор Серафини…
– Правда… вы были великолепны… Я слышал о благодарности от заместителя министра.
– Да, такие вещи радуют, действительно. Познакомьтесь с моей женой.
– Глория…
Советник поднимается для галантного поцелуя руки.
– Серафини… синьора, очень приятно… Присоединитесь к нам?
– Нет, спасибо, у нас свой столик.
– Ещё раз поздравляю, комиссар… меньше чем за сутки… настоящий рекорд!
Глория и Массимо отходят, отвечая улыбками и лёгкими поклонами на поздравления посетителей. Они в центре внимания и чувствуют себя чуть ближе, чуть созвучнее.
Садятся за уединённый столик. Официант помогает Глории устроиться.
– Комиссар… синьора…
– Франческо, ты уже знаешь… феттучине с кабаниной, мы их целую вечность не ели… соскучились!
– Сейчас, комиссар… Я принёс Morellino… как обычно…
– Отлично…
Они садятся.
– Доктор Сини, учтите, я хочу автограф!
– Франческо, меня не проведёшь… Подложишь копирку и чековую книжку…
Глория и официант смеются.
Массимо волнуется, видя, как жена смеётся. Такого давно не случалось. Это не обычный семейный ужин. Достаточно посмотреть, как они оделись. Будто первое свидание, первая осторожная проба, когда оба знают: между ними что-то есть, но так же хорошо понимают, что сегодня вечером в одной постели не окажутся.
На Глории мужской костюм, белая рубашка расстёгнута спереди и едва приоткрывает бюстгальтер, пытающийся сдержать пышную грудь. Немного туши вокруг глаз, губы чуть краснее обычного. Массимо даже надел галстук – бордовый, к тёмно-синему костюму, – и купленные сегодня Church’s, которые немного жмут.
Им нужно заново научиться узнавать друг друга, и они не притворяются: действительно чувствуют себя на первом свидании. Словно ремонтируют дом и начинают с фундамента. До стен и водопровода ещё далеко, они знают. Но начало уже положено.
– Как девочки?
– Хорошо. Знаешь, по телевизору ты выглядишь вполне прилично.
– Правда?
– Да. Ты… как это говорится… фотогеничный.
– Я просто красавец!
И они смеются вместе.
– Вина?
– Совсем чуть-чуть. Пытаюсь взять себя в руки… Видела, какой живот отрастил?
– Мне нравятся мужчины с небольшим животиком. Кажется, они умеют наслаждаться жизнью.
– Никогда бы не подумал.
– Есть и другие вещи, которых я тебе никогда не говорила…
Массимо отпивает Morellino.
– Например?
– Не спеши… не всё же в один вечер. Пока скажу, что… слушай, я давно об этом думаю. Но сначала хотела поговорить с тобой.
– Ой-ой… таким тоном сообщают что-то серьёзное!
– Нет… то есть да… Это серьёзно… Я говорила с подругой Беттой…
– Господи, с толстой Беттой! Что, узнала, что мини-юбки снова входят в моду?
– Перестань, я серьёзно… В общем, рядом с её домом продают пентхаус. Выгодно.
– И ты хочешь переехать в Рим?
– Да… хотелось бы.
– А я?
– А ты попросишь перевод.
Массимо смотрит на неё. Глаза Глории блестят. Предложение серьёзное, и его следует рассматривать как лучшую новость за последние два года. Рим… почему нет?
Но комиссара что-то гложет изнутри. Он знает, что рискует всё испортить, однако должен сказать.
– Ты знаешь, здесь у меня незаконченный счёт. Если переведусь, не закрыв дело, представляешь, как это будет выглядеть…
– Знаю. И знаю, что ты его поймаешь. Ты же номер один, разве нет?
– Пока нет, Глория… пока нет.
Серое покрывало ложится на лицо Массимо, словно влажная тряпка.
– Мне нужна настоящая удача. По-моему, он скоро ударит снова. Он не вынесет, что первые полосы достались безвестному бухгалтеру… чувствую, мы близко…
– Сегодня не будем о нём говорить, хорошо? – раздражённо просит Глория.
Массимо не настаивает. Уже одно упоминание проблемы было рискованным, злоупотреблять терпением жены нельзя.
– Ты права. Сегодня поговорим о другом… Например, мой Opel доживает последние дни.
– Не смотри так… забудь, что я отдам тебе свою, ясно?
– Ещё чего. Только чтобы втиснуть живот в эту коробочку, мне понадобится четверть часа!
– Вот именно… А если не сядешь на диету, придётся покупать Transit, знаешь?
Они смеются.
– Но ты же сказала, что мужчины с животиком…
– С небольшим животиком, Массимо… небольшим!
Они снова смеются. Франческо приносит первые блюда.
– Вот, комиссар… bon appétit!
Они пахнут чем-то райским.
– Что бы ни случилось, сегодня всё можно… Начну завтра! – говорит Массимо и набрасывается на феттучине с кабаниной так, будто не видел еды много лет.
Они не замечают, что снаружи, на площади, Пьетро наблюдает за ними через украшенное большое окно ресторана. Видит, как они улыбаются. Всё сверкает: бокалы, приборы, жемчуг и зубы.
Если Массимо смеётся, показывая зубы, значит, ему действительно весело. Иначе, Пьетро знает, он лишь слегка приподнял бы уголки рта.
Сам Пьетро не смеётся уже полтора года. Но дело не в печали и не в депрессии.
В сосредоточенности.
* * *
Янек пригласил Соню на ужин, и они провели ночь у неё. Аннализа счастливо закрывает тетрадь и идёт сделать глоток Coca-Cola.
Описание секса, которым они занимались много часов, – одна из лучших вещей, когда-либо ею написанных. Страница одновременно поэтичная и чувственная, нежная и жестокая, а диалоги героев, шепчущих и кусающих друг другу губы, полные знаков препинания, даже возбудили её.
Без десяти девять звонит телефон. Она вздрагивает на стуле: вообще не привыкла, чтобы ей звонили, тем более в такое время. Оставляет тетрадь и идёт в столовую. Наверное, кузина или отец из Турина.
– Видишь, я о тебе не забыл?
Тёплый, спокойный, уверенный голос.
– Кто это? – отвечает Аннализа.
– Ох, какое разочарование. Я думал, ты сразу узнаешь. Хотел позвонить раньше, но дни выдались немного сумасшедшие.
– Пьетро? – едва слышно произносит Аннализа, и голос её так же слаб, как надежда снова его услышать.
– А кто ещё? Конечно, я. 8400001 – ты была права, номер легко запомнить. Ты ела?
Она съела кусок пиццы у Руджеро, внизу, за углом.
– Нет. Ещё нет. А ты?
– Я тоже. Отлично, как удачно. Тогда собирайся. «Старые стены» подойдут?
Ресторан, который Аннализе не по карману. Не говоря уже об «У Эрнесто» или «Яслях». По праздникам они с отцом в лучшем случае ходят в пиццерию «Бочка» в Торнимпарте или в китайский ресторан, который папа терпеть не может.
– Да… прекрасно…
– Я заеду… скажем, через полчаса. Хорошо?
– Да… да, думаю, хорошо…
– У тебя странный голос. Ты занята? Не хочешь?
– Ты что! – почти кричит она. – Нет, просто… я мыслями в рассказе, который пишу. Поэтому кажусь немного рассеянной…
– Так у нас тут писательница…
– Писательница… ну, я пытаюсь… Но через полчаса прекрасно. Быстро приму душ и буду готова.
– Хорошо. Тогда до скорого.
– До встречи, Пьетро.
Аннализа кладёт трубку и бросается в ванную. Мятное мыло, которое ей безумно нравится, закончилось. Волосы тоже выглядят жалко. Нужно мыть. Успеет за полчаса?
Душ горячий, приятный, но она знает: больше трёх минут нельзя. Во-первых, расход горячей воды, во-вторых, на сушку волос, одежду и лёгкий макияж едва хватит оставшихся двадцати пяти минут.
Намыливаясь, она думает и улыбается. Он позвонил. Позвонил! Она уже считала его потерянным, думала, Пьетро передумал. Но нет. Значит, в машине несколько вечеров назад был он. Продолжал думать о ней…
Почему так долго не давал о себе знать? Работа, конечно.
Почему, когда волосам нужно выглядеть как волосы, они решают стать переваренными спагетти? Или сухой, ни на что не годной соломой? Почему, когда они должны быть послушными и пышными, как обещает реклама шампуня, они сопротивляются и загибаются куда угодно, только не туда и не так, как хочется?
Виновата влажность или, может быть, фен. Аннализа смотрит на них. В ужасе.
– Чёрт, как корзина цикория! – кричит она, в последний раз проводя щёткой по волосам.
Решает взять гель – нет, фиксирующую пену. Она продержится лишь пару часов, потом волосы опадут, но главное – первое впечатление. Потом человек привыкает к лицу напротив и перестаёт замечать некоторые недостатки.
Осталось чуть больше тринадцати минут. А она ещё не оделась и не накрасилась.
Под душем уже решила, что надеть. Знает свои сильные и слабые стороны. Грудь и задница – на зависть. Значит, юбка до колен с оптическим узором, купленная на распродаже в Пескаре, которая облегает ягодицы.
Сверху что-нибудь простое: обтягивающая чёрная футболка, из которой груди выступают, как этрусские гробницы в Тарквинии из-под травяного покрова.
Чёрные колготки, но не плотные. Ноги у неё красивые. Очерченные икры и тонкие щиколотки. И чёрные туфли. Простые, на среднем каблуке.
Есть ещё красные лодочки, но для первого свидания это слишком. Незачем подавать себя на серебряном блюде.
Она смотрит в зеркало. Выглядит хорошо. Будь она мужчиной, стала бы за собой ухаживать? Не знает.
Задумывается, но замечает, что на самую трудную часть осталось всего пять минут. На то, что никакой косметикой не спрячешь. Лицо.
Она немного смягчает круги под глазами, но нос остаётся таким, какой есть. Выбирает едва заметную помаду: слишком красная подчеркнула бы два отсутствующих зуба.
Глаза – её сильная сторона. Светло-голубые, она выделяет их тенями на два тона темнее. И совсем немного подводки.
Звонит домофон. Аннализа смотрит на себя в зеркало.
– Так сойдёт. Должно сойти, будь что будет.
За полчаса она сотворила чудо.
А если ему нужна Джулия Робертс, пусть звонит ей, верно?
– Да?
– Это я…
– Спускаюсь!
Она надевает пальто. Смотрится в зеркало. Быстро поправляет волосы.
Цикорий, настоящий пучок цикория!
Потом выходит.
Пока спускается по лестнице, сердце несётся со скоростью тысяча ударов. Колотится как барабан. За входной дверью приходится остановиться. Прийти в себя. Нехорошо выходить запыхавшейся.
Нормально. Я должна вести себя нормально.
Она глубоко дышит и чувствует, как пульс постепенно выравнивается. Желудок скручен, как выжатая губка. Тут страшная мысль царапает её хуже кошки.
Дыхание!
Она раскрывает сумочку. Кладёт в рот старую пастилку Fisherman’s Friend и изо всех сил разгрызает. На глазах слегка выступают слёзы.
Чёрт, только не тени!
Потом проглатывает конфету, которая обжигает пищевод и бронхи. Она готова.
Подходя к двери, вспоминает: Пьетро не спрашивал адреса. Откуда он знал… Ах да… значит, той ночью в машине действительно был он…
Она открывает дверь. Он стоит там и улыбается. Аннализа смотрит на него. Будь её воля, она пропустила бы ужин и сразу поднялась с этим мужчиной в спальню.
– Ты прекрасна, – говорит он.
В животе тяжёлый удар, словно камень упал в пруд.
– Спасибо…
Пьетро обходит машину. Открывает ей дверцу.
– Прошу, синьора… устраивайтесь…




























