444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Манзини Антонио » Дурная Кровь (ЛП) » Текст книги (страница 6)
Дурная Кровь (ЛП)
  • Текст добавлен: 13 ноября 2026, 11:00

Текст книги "Дурная Кровь (ЛП)"


Автор книги: Манзини Антонио



сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 10 страниц)

– Замолчите! Пожалуйста! – едва слышно запротестовал лысый.

– Я ради тебя говорю. Сам через это прошёл, но полностью изменил жизнь… Не знаю, справишься ли ты… Это трудно… Уехать из Рима, бросить работу, искать новое место… Нелегко.

– Нет… – добавил Энцо, который веселился ещё больше меня, – этот… Пьетро прав.

Мужчина закрыл лицо руками.

– Представь, как жена увидит полицейских, которые принесут домой повестку в суд. Что ты ей расскажешь? А как сыну будет стыдно перед школьными товарищами?

– Да… тебе надо исчезнуть, как пук в воде… – этим красочным сравнением Энцо завершил разговор.

– Что же мне делать… что делать…

Мы с Энцо переглянулись. Потом уличный хулиган улыбнулся:

– Застрелись! Так хоть не опозоришься ещё сильнее…

ГЛАВА 12

11 апреля 2002 года, четверг. 12:00

Дорога в Фонтанефредде извивается и за считаные минуты оставляет город позади. Обычно Пьетро доезжает автобусом до окраины, потом идёт пешком. Так он проводит спокойные дни отдыха. Шагает вдоль леса. Ёлки стоят и смотрят, как он проходит мимо.

День хороший, морозный, но солнце хотя бы время от времени с любопытством выглядывает из-за высоких серых облаков. Хотя холод держит город в осаде с октября, внизу снега выпало мало. Он покрывает горные вершины, словно монашеский капюшон.

Пьетро надел ботинки Timberland с подошвой Vibram, чтобы не скользить. Он срезает пару поворотов через лес. Запах смолы и гнилых листьев очень сильный. Уютный. Пьетро слышит собственное дыхание и хруст еловых иголок, рассыпающихся под подошвами.

Лес – живой организм, отдельная вселенная. Он меняется в зависимости от времени суток. На рассвете это надежда, едва пробившийся свет, мелкие животные, ищущие пищу; ночью – тревога, страх смерти, холод угрозы, готовой наброситься.

Ночные звуки леса усиливаются и принимают облик, который ты сам им придаёшь. Трудно понять, почему отсутствие света способно так преобразить звуки и запахи. Но именно это и происходит.

На провинциальной дороге машин немного. Большие фуры предпочитают автостраду.

Заправка Agip открыта. Пьетро хочется выпить чего-нибудь горячего, немного посидеть, глядя в небо, где облака гонятся друг за другом, и послушать неразборчивый гул разговоров. А ещё там она. Светловолосая девушка, которая здесь работает. В среду её не было.

Он распахивает стеклянную дверь кафе и входит. Посетителей мало. Миновав полки со сладостями, он садится перед большим окном, выходящим на лес и дорогу. Со своего столика Пьетро одним взглядом охватывает весь Autogrill. Прекрасная позиция.

В углу зала сидит мужчина. Единственный посетитель. У него печальный вид человека, потерявшего бумажник, и он смотрит на чашку дымящегося чая, которую бармен только что поставил перед ним.

– Вы что-нибудь будете?

– Большую чашку ячменного кофе с холодным молоком, пожалуйста, – отвечает Пьетро.

– Сейчас.

Парень отходит готовить напиток. Мужчина с чаем поднимает взгляд на Пьетро, улыбается и снова смотрит в чашку.

Скрежет тормозов фуры, остановившейся у бензоколонок, привлекает внимание Пьетро. Из кабины выходит женщина. Здоровается и садится в маленький автомобиль, припаркованный неподалёку.

В грузовике десятки свиных морд прижимаются к решёткам, словно животные пытаются влажными пятачками поймать немного воздуха. Их везут на бойню. Тот, кому предстоит умереть, всегда цепляется за надежду, за глоток воздуха, который окажется не последним.

Но никто ещё не видел стадо свиней, радостно бегущее по лесу после обретения неожиданной свободы, пока опрокинувшийся грузовик объят пламенем. Гораздо чаще их встречают уже в виде колбас и окороков.

Бармен приносит ячменный кофе и чек. Пьетро сразу расплачивается и оставляет сдачу на чай.

– Спасибо.

Парень улыбается и уходит.

Приятно обхватить горячую чашку, когда пальцы заледенели. Подставить лицо пару, поднимающемуся от горячего напитка, и приблизить губы к краю.

Тем временем Пьетро осматривает зал, стойку, вход в Autogrill. Светловолосой девушки нигде не видно.

Грузовик со свиньями снова выезжает на провинциальную дорогу. Дверь туалета открывается. Пьетро видит, как выходит девушка.

Волосы у неё собраны резинкой. В руках, затянутых латексными перчатками, ведро и швабры. Она устала. Убирать туалеты в Autogrill, должно быть, удовольствие небольшое.

Пьетро внимательно её рассматривает. Тело у неё красивое, сомнений нет. Это видно, хотя она закутана, как пингвин. Девушка снимает перчатки и распускает светлые волосы до плеч.

Наконец Пьетро удаётся увидеть её глаза. Да, он помнил правильно. Голубые. Приятно получать подтверждение. Он видит её в третий раз.

Девушка подходит к стеллажам и начинает поправлять упаковки жевательной резинки.

Пьетро допивает ячменный кофе, который тёплой волной плещется в желудке. Встаёт из-за столика и подходит к полкам со сладостями. Трогает пакетики конфет, пара падает на пол.

– Ой…

Девушка поворачивается с улыбкой. Смотрит на него.

– Подождите, я помогу.

– Нет-нет, не надо. Я сам.

Он наклоняется подобрать пакетики.

– Искал жвачку… с корицей.

– Вот она, здесь.

Девушка протягивает ему пачку.

– Что-нибудь ещё?

– Ваш номер телефона, – улыбается Пьетро.

Девушка застигнута врасплох. Не знает, улыбнуться ли польщённо или отогнать наглеца хмурым взглядом. Но она уже его видела. Лицо знакомое.

Точно, думает она, именно таким она представляла Янека – длинноволосого русского, который в её рассказе влюбляется в Соню. Это он, тот самый мужчина с апельсиновым соком.

– Мой…?

– Номер телефона… если хотите. А если нет, простите и сделайте вид, будто я ничего не говорил.

Аннализа улыбается во весь рот, забыв о двух отсутствующих премолярах.

– Я… я не знаю…

– Не знаете своего номера?

– Нет. Не знаю, стоит ли…

Потом она всматривается в него, будто пытаясь понять, можно ли доверять.

– Ладно… Его легко запомнить. 8400001…

– 8400001… – повторяет Пьетро. – Хорошо. Запомнил. 8400001.

– Я живу с папой. Поэтому поздно мне не звонят.

– Не беспокойтесь. Спасибо. Меня зовут Пьетро.

– Аннализа.

Она пожимает ему руку. Пьетро чувствует мозоли.

– Аннализа. Хорошо, Аннализа… Давай на «ты», если ты не против?

Она кивает.

– Может, в следующую субботу я тебе позвоню. Кино… пицца…

– По средам у меня выходной, – улыбается Аннализа. – С большим, большим удовольствием.

– У тебя случайно нет ревнивого парня?

Она смеётся.

– Нет. Парня нет. То есть мы только что расстались, – лжёт она.

Аннализа уже очень давно одна.

– До скорого, Аннализа.

– До скорого, Пьетро.

Пьетро разворачивается и выходит из Autogrill. Направляется к лесу.

Аннализа не сводит с него глаз. Хочет увидеть, какая у него машина. Но мужчина проходит мимо стоянки и идёт по провинциальной дороге.

Пришёл пешком… Ну и тип…

Странный мужчина, спору нет, но Аннализе он вовсе не неприятен. Наоборот: в последний раз её приглашали на ужин семь лет назад – толстяк Антонио. Теперь ей тридцать три, и семь лет она не занималась любовью. Долговато.

Почему бы и нет? – думает она, смеясь.

Пьетро шагает по провинциальной дороге, закутавшись в куртку и засунув руки в карманы. Насвистывает мелодию. Смотрит на небо, где серые облака снова задушили солнце.

* * *

Я не хотел, чтобы Массимо узнал правду. Предпочёл изложить ему свою версию событий, в которую он наверняка поверил бы. И позвонил. Объяснил, что собирал материал о проституции, меня застал полицейский, произошла потасовка и меня обвинили в нападении.

Массимо оставался спокойным. Посоветовал отличного адвоката. Он, как и я, знал: в худшем случае я получу два месяца условно. То есть мог не волноваться и продолжать работать.

В редакцию я принёс материал именно о проституции в районах возле центра. С картами и указанием мест, где работали виадос: ЭУР, Понте-Мильвио, стадион, Салария и вокзал Термини.

Получился отличный репортаж, который опубликовали в римской хронике вместе с другими статьями на эту тему. Пятно превратилось в золотую медаль. В газете меня считали героем, будто я был военным корреспондентом. А месяцы, проведённые за решёткой, придавали мне ореол респектабельности.

И всё же было очень приятно вернуться в квартиру в Вилла-Бонелли, на Портуэнсе.

Найти свои вещи точно там, где оставил. Правда, холодильник превратился в рассадник плесени.

Я чистил его до утра.

Потом всё снова стало таким, как несколько месяцев назад. Будто ничего не произошло.

Мне захотелось услышать Энцо, автоэлектрика.

Он оставил номер. Я позвонил.

– Эй, Пьетро, как ты?

– Хорошо, Энцо. А ты?

– Мне повезло. Ты всю вину на себя взял. На воле лучше, а? Слушай, знаешь что?

– Говори.

– Помнишь того, кого вместе с нами загребли? Ну, этого… лысого?

– Конечно помню.

– Так вот, этот придурок повесился в собственном туалете.

Я посмотрел в зеркало, висевшее напротив телефона. В уголках губ пробивалась улыбка.

– Да ладно…

– Встретимся, пиццу поедим?

– С удовольствием… Приходи в редакцию. На следующей неделе.

– Там и увидимся.

ГЛАВА 13

11 апреля, четверг

Расследование застопорилось. Попытались пойти по следу нейлоновой нити, но он оказался таким же тонким и прозрачным, как сама нить. Выбраться из тупика не удаётся.

Массимо поселился в резиденции Gran Sasso на дороге в Ассерджи. Современное здание, перестроенное из старого крестьянского дома. В Абруццо нет культуры реставрации. Старые полуразрушенные дома, настолько вписавшиеся в пейзаж, что стали его частью, сносят, а какой-нибудь техник возводит на их месте бетонный параллелепипед с дырками вместо окон. Этот новый курс, начавшийся в шестидесятые, продолжает безумно мстить старинным вещам, которые здесь называют просто старыми.

Едва войдя в квартиру 1B, Пьетро чувствует, как сжимается грудь. Взглядом измеряет тридцать пять квадратных метров, доверху заполненных поражением его брата. Две комнаты, разделённые ширмой под дерево, двуспальная кровать с мятым покрывалом, пахнущим сном чужих мужчин, плакаты с ярмарками Л’Акуилы на стенах и неизбежная репродукция макового поля Микеле Кашеллы.

Кухонный уголок с маленьким холодильником и плитой, испачканной только кофе. Носки, брошенные по углам, пара номеров Centro и чемодан с одеждой, всё ещё сваленной внутри. На стеклянном столике маленькой гостиной, перед семнадцатидюймовым телевизором, стоит бутылка Glen Grant.

– Садись, Пьетро… Кофе хочешь? – кричит Массимо из ванной.

– Нет, спасибо… только что пил.

Но Пьетро не садится.

– Как ты?

Массимо выходит из ванной в трусах и майке, вытирая руки.

– Что тебе сказать? Я больше не могу жить дома. Не… не могу об этом думать, но это так. Кажется, она хочет развода.

– Она сказала?

– Вот-вот скажет. Такие вещи чувствуешь.

Теперь Пьетро садится на диван. Проводит рукой по волосам.

– У неё кто-то есть?

– Говорит, нет… но где они?

Пьетро смотрит, как брат в одних трусах ищет носки. Видит его беззащитным, одиноким против всего мира. Приподнимает газету и находит их.

– Вот.

Он протягивает носки.

– Спасибо…

– Может, немного пожить порознь вам пойдёт на пользу. Подумаете, что не так.

– Пьетро, всё не так, чёрт возьми! О чём тут думать? – отвечает Массимо, натягивая левый носок.

– Ты… ты ещё любишь её?

Сидя на кровати с другим носком в руке, Массимо оглядывается, словно впервые в жизни видит эту комнату.

– Не знаю. Уже не знаю. Когда думаю, что мы больше не будем жить вместе, мне становится плохо… Но, может, это просто привычка к тому, что она рядом… Может, это не любовь.

– Тут я ничем не помогу. В таких вопросах я не специалист.

Массимо надевает второй носок. Потом смотрит в окно.

– Ночью тяжело, Пьетро… Одному в этой кровати… тяжело.

– Заведи кого-нибудь. Может, потом поймёшь, что всё это не стоило того…

– Может быть… Не знаю… Если бы я поймал этого сукина сына, между мной и Глорией всё бы наладилось.

Он надевает брюки.

– Нет. Правда в том, что мы стали братом и сестрой. Нет, хуже… отцом и дочерью. Забавно, да? Для человека, у которого никогда не было отца.

Они смотрят друг на друга, не говоря ни слова. Говорить им не нужно. В этих паузах проносится целый мир, понятный только им двоим. Посторонний, жена или друг в нём заблудился бы.

– Я тоже в этом уверен, – отвечает Пьетро. – Поймаешь этого сукина сына – и всё наладится…

Массимо надевает рубашку. Пьёт кофе прямо из гейзерной кофеварки, без чашки и не подогревая. Желудок Пьетро сводит. Не потому, что ему противен кофе. Он не выносит физического и душевного беспорядка, в котором увяз брат.

– В жизни нужна карта, Массимо. И ей надо следовать, шаг за шагом.

– Не понимаю.

– Нельзя жить без карты, без плана. Иначе кончишь, как муха, бьющаяся о стекло.

– И что ты предлагаешь? – отвечает Массимо с иронией побеждённого.

– Предлагаю брать жизнь за грудки. Этому я научился в интернате и за те годы, когда был один.

Массимо натягивает свитер. Пьетро никогда не рассказывал ему об интернате, и если сейчас заговорил о нём, это означает одно: Пьетро ранен глубоко внутри, там, где Массимо никогда не бывал. Куда никому и в голову не придёт заглянуть.

– Я сделал бы ради тебя всё, Массимо. Только дай мне возможность.

– Я… я тебя не понимаю.

Голос Пьетро почти изменился, словно за него говорит кто-то другой.

– Ты должен быть плодородной землёй. Сев я возьму на себя.

* * *

Годы в Риме были хорошими. В газете мне предоставляли немало свободы. Я общался с Энцо и его друзьями. Они называли меня Пармезаном. Мы ходили на стадион, напивались и часто собирались дома у одного из них, Брускетты, играть в покер.

Жульничали все, и все об этом знали, но между друзьями итог всегда выходил вничью. Иногда нам с Энцо и Брускеттой удавалось заманить какого-нибудь чужака и обчистить его на круглую сумму. Но я не брал ни лиры. Оставлял деньги им. Мне достаточно было самой игры.

На Брускетту работало около десяти девушек. Не на улице – это, по его словам, было занятие для деревенщины, – а в маленьких полуподвальных квартирах по всей столице. Доход шёл хороший. За вычетом аренды и долей ему хватало, чтобы жить как подобает уважающему себя сутенёру.

У него были Porsche, пентхаус в ЭУР, а на низком столике в гостиной всегда лежал солидный пакет кокаина.

Его вечеринки были незабываемы. Он набивал дом друзьями и шлюхами, и до рассвета можно было трахаться так, что член начинал гореть. Лучшего способа заниматься сексом я никогда не пробовал.

Если удаётся трахаться, когда кокаин и алкоголь носятся по венам, как обезумевшие болиды, кажется, будто вас трое имеют очередную шлюху. Словно приапизмом страдаешь: можешь продолжать часами и не уставать. Если хорошо накроет.

А Энцо, наоборот, становился печальным, и ему нужно было что-нибудь разбить, чтобы сбросить камень с груди, как он говорил.

Он возвращался домой и избивал жену Барбару до крови.

Однажды она позвонила мне. Хотела встретиться тайком от Энцо. Я велел прийти в редакцию. Она предпочла бар на Тусколане, в стороне от обычных маршрутов.

Войдя, я увидел её в углу. Глаза скрывали тёмные очки. Шёлковый шарф закрывал половину лица. Она походила на персонажа Ле Карре.

Я сел напротив и понял причину маскировки. Губа была рассечена в нескольких местах и распухла, будто её жалил рой пчёл. Потом Барбара подняла очки. Один глаз был фиолетовый, заплывший, как у боксёра. Другой – красный, налитый кровью.

– Барбара…

– Видел, что этот сукин… со мной сделал…

Я сжал её руку.

– И при ребёнке…

Энцо переходил все границы.

– Поговори с ним. Тебя он послушает. Считает умным, образованным. Он, бедняга, кое-чего не понимает.

Она всё ещё находила в себе смелость и силы понимать мужа.

– Энцо не злой. Но когда выпьет, у него в голове мутится…

– Заяви на него, – сказал я спокойно и ровно.

– Ты с ума сошёл? В полицию? Нет, об этом и речи быть не может.

– Тогда чего ты хочешь? Он и дальше будет тебя калечить.

– Нет, на моего Энцо я в полицию заявлять не пойду. Что люди скажут? Что Барбара Ньиши – полицейская стукачка? Нет…

– Тогда убей его.

– Тебе всё шуточки…

– Я никогда не говорил серьёзнее.

– Прежде чем убивать… почему бы тебе с ним не поговорить? Тебя он слушает.

Бар был пуст. Кассирша курила и читала журнал, а её муж за стойкой пытался слушать футбольный матч.

– Я попробую, Барбара. Но пообещай мне одно. В следующий раз, когда он поднимет на тебя руку, уходи из дома и приезжай ко мне.

– А ребёнок?

– Бери и ребёнка. Вот.

Я написал на бумажке свой адрес.

– Садись в такси и приезжай. Я заплачу.

Она взяла бумажку и быстро убрала в сумочку, словно та обжигала пальцы.

– Спасибо, Пьетро. Спасибо…

Я подошёл к кассе. Потом посадил её в машину и отвёз домой.

Вечером мы сидели у Брускетты с картами в руках. Кроме меня, Энцо и хозяина, был архитектор из Милана. Цыплёнок, которого предстояло ощипать. Он потребовал снять со стены литографии, иначе карты отражались бы в стёклах.

– Мне они всё равно не нравятся, – сказал Брускетта.

Повесить их заставил приятель: уверял, будто они придают всему дому стиль.

На кону было полтора миллиона, и дела складывались хорошо.

– Семьдесят тысяч, – повысил я.

У меня три туза. Если Энцо раздал как следует, у миланца должны быть три дамы.

– Девяносто, чтобы посмотреть, – поднял архитектор.

– Пас, – сказал Брускетта, бросая карты на стол.

– И я, – последовал его примеру Энцо.

– Значит, остаёмся мы с вами.

Я посмотрел на миланца. Только что мы дали ему выиграть небольшой банк – мелочь – с готовым стритом. Он чувствовал себя везунчиком и был уверен: это его вечер.

– Тогда я ставлю сто пятьдесят тысяч…

И бросил фишки в банк.

– Уравниваю! – сказал миланец.

– Три туза…

Я выложил карты на стол. Улыбка соперника мгновенно исчезла.

– Вот дерьмо! – сказал он. – Ну и невезение… Хорошо…

Я забрал банк, а миланец закурил.

– С тремя дамами… с ума сойти… Ладно, сделаем перерыв? Мне нужно позвонить.

Мы поднялись из-за стола. Едва миланец скрылся в спальне с мобильным, я взял Энцо под руку и вывел на террасу.

– Видел? Сейчас банк возьмёт Брускетта, потом миланец, потом я его накажу. Ему полный дом на дамах, мне – на королях. Он даже трусы поставит, и закончим вечер.

– Энцо, прекрати.

– Что? – спросил он. Думал, я говорю о покере.

– С Барбарой… перестань. Это твоя семья. Ты должен её уважать.

– Она к тебе жаловаться приходила?

Я кивнул. Энцо посмотрел вдаль, в сторону центра города.

– Пусть эта стерва занимается своими делами!

– Она как раз занимается своим делом. Ты избиваешь её – что ей ещё делать?

– Потому что не слушается. Не делает, что говорю.

– А ты оставь её в покое. У вас ребёнок. Как он вырастет, если ты так себя ведёшь?

– Эй, Пармезан, занимайся своими делами. Со своими я сам разберусь.

Он оставил меня на террасе и вернулся к столу.

Мы снова стали играть, но напряжением можно было зажечь стоваттную лампочку. Все схемы развалились, игра пошла свободно. Брускетта ничего не понимал, расчёты не сходились.

Миланец выигрывал – это и правда был его вечер. Через два часа мы поднялись. Я остался при своих, а Энцо и Брускетта проиграли около двух миллионов, теперь лежавших в бумажнике архитектора.

– Друзья, когда захотите ещё сыграть – я к вашим услугам. Через две недели снова буду в Риме, – радостно сказал он.

Мы кивнули и ушли, оставив Брускетту багровым от злости, с бутылкой коньяка на коленях. Дело было не в деньгах: полтора миллиона для него мелочь. Хуже было другое. То, что устроили мы с Энцо, пахло предательством.

Прошло всего два дня, и вечером Барбара позвонила в мой домофон. Я спустился заплатить таксисту. На руках у неё был только что заснувший ребёнок.

Мы молча поднялись по лестнице. Я впустил её.

– Ничего себе, как у тебя всё аккуратно, – сказала она.

Потом отнесла ребёнка на кровать и укрыла. Я ждал на диване.

– Он хотел меня ударить. Говорит, я стукачка, что не должна была вмешивать тебя. Швырнул в меня тарелку, я схватила ребёнка и убежала.

– Правильно сделала… Иди сюда. Садись рядом.

Она дрожала. Свернулась у меня в объятиях. Пахла детской присыпкой.

– Спасибо, Пьетро. Ты такой добрый…

Даже со следами побоев трёхдневной давности она была красива. Я погладил её волосы. Они были как шёлк.

– Успокойся. Здесь с тобой ничего не случится. А завтра я сам разберусь с Энцо.

Она закрыла глаза. Казалось, уснула. Но не спала. Подняла голову и посмотрела на меня. Глубокие чёрные глаза, полные, приоткрытые губы, словно она хотела что-то сказать.

– Что? – спросил я.

– Ничего… Вблизи ты симпатичный.

– Ты тоже, Барбара… Очень симпатичная… Нет, ты очень красивая, знаешь?

Я её поцеловал. Она призывно раскрыла губы. Через мгновение мы уже лежали на полу. Я давно ждал этого – с тех пор, как Энцо впервые нас познакомил.

В соседней комнате спал ребёнок, а мы трахались на ковре в гостиной. Прекрасно. Мы походили на семью.

Когда я входил в Барбару сзади, она превратилась в Энцо. И я кончил. С криком.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю