444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Манзини Антонио » Дурная Кровь (ЛП) » Текст книги (страница 1)
Дурная Кровь (ЛП)
  • Текст добавлен: 13 ноября 2026, 11:00

Текст книги "Дурная Кровь (ЛП)"


Автор книги: Манзини Антонио



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 10 страниц)

Антонио Манзини
Дурная Кровь

ПРЕДИСЛОВИЕ

Двадцать лет прошло с тех пор, как Никколо Амманити посоветовал мне показать своей близкой подруге Мартине Донати, работавшей в издательстве, рукопись, которую я считал всего лишь театральным монологом. У неё тогда даже не было названия.

– Ты уверен, Ник?

– А что самое страшное может случиться? Не издадут. Подумаешь, большое горе.

И действительно: кому в те времена приходило в голову издавать книги? Я занимался совсем другим – писал разве что для кино и телевидения да играл на сцене. И вот, то ли всерьёз, то ли просто из нахальства, отправил Мартине рукопись, заранее уверенный, что эта затея обречена на полный провал.

Но Мартина и Массимилиано Говерни – замечательный редактор и писатель – сумели разглядеть в ней нечто большее. Они сказали мне, что из этого может получиться хороший роман.

Роман.

О чём они вообще говорят? – подумал я. Книги я покупал, читал, но мне никогда не приходило в голову самому издать хотя бы одну. Ещё чего.

Ник сказал:

– Видишь? Попробуй.

Над текстом предстояло ещё немало поработать, и я попробовал. Так появилась «Дурная кровь». К слову сказать, название тоже придумал Никколо.

И книгу действительно издали.

Я ходил смотреть на неё в книжный магазин Feltrinelli на Ларго-Арджентина – она стояла на полке с новинками. Я разглядывал обложку и проверял, одинаковы ли все экземпляры. Да, именно так: проверял, не отличается ли один от другого.

А ещё помню, как незаметно сунул один экземпляр в корзину какому-то господину, который уже набрал целую гору романов. Он ушёл и, сам того не зная, принёс домой ещё и мою книгу. Интересно, что он подумал, когда её обнаружил.

Вот так Мартина распорядилась моей судьбой.

Публикация первой книги стала для меня откровением. Я обнаружил в себе безрассудную, отчаянную и, пожалуй, даже болезненную любовь к издательскому миру – миру, который принял меня с распростёртыми объятиями, хотя я его об этом не просил; сам пошёл мне навстречу и изменил мою жизнь. Скорее к лучшему, чем к худшему – везунчик я этакий. И до сих пор этот мир сопровождает меня во всех перипетиях моей жизни.

Это мир, где можно рассказать величайшую ложь и выдать её за правду.

Я пришёл из театра. Чего ещё мне было желать?

Я понимаю, что никогда не смогу отплатить за подарок, который мне сделали. Поэтому мне казалось – вернее, нам обеим казалось, – что спустя двадцать лет было бы хорошо, правильно, прекрасно и волнительно переиздать «Дурную кровь» вместе: мне и Мартине.

За эти годы мы немного постарели. Я, вдобавок, слегка развалился. Зато теперь мы могли оглянуться назад и увидеть, какой долгий путь прошли, сколько всего пережили – хорошего и не очень. Для меня эта книга стала началом удивительного приключения. А для Мартины, надеюсь, – началом дружбы, которой суждено было стать нерушимой.

Я не изменил в книге ни единого слова – даже посвящение и благодарности оставил прежними. Мне хотелось сохранить всё так, как оно вышло в издательстве Fazi в 2005 году.

Надеюсь, книга понравится тем, кому тогда не довелось её прочесть.

Июнь 2025 года

Тони

ГЛАВА 1

Среда, 20 марта 2002 года. 05:13

Это уже четвёртая. Её нашли брошенной среди ежевичных кустов, словно мусорный пакет. На голове – полиэтиленовый мешок, стянутый скотчем вокруг шеи. Глаза распахнуты в последней отчаянной попытке урвать глоток воздуха. Руки связаны проволокой. Ниже пояса она голая. Между ног – сгусток запёкшейся крови. И на этот раз он её зашил.

* * *

В детстве я боялся очень многого.

Чудовищ с когтями, которые прятались во тьме или под кроватью, готовые на меня наброситься. Чёрного человека и старухи с горящими глазами, входивших в комнату под скрип дверей и шкафов.

Ночного леса, где ветви становились руками, готовыми меня схватить. Дыхания быстрых зверей с сабельными клыками, выскакивавших из кустов в полнолуние.

Безглазых детей, спрятавшихся в зеркалах, мертвецов за замшелыми стволами, теней, гнавшихся за тобой по коридору и способных высосать тебя без остатка.

Уродливых существ, которые с наступлением темноты заселяли мир, вторгались на землю и в мои кошмары. Безмолвных, бесформенных, тёмных…

Со временем я понял, что тьма стала не такой тёмной. С тьмой можно разговаривать. И мне в ней было хорошо.

Я всегда доверял только брату. Он старше меня на три года. Он уже окончил среднюю школу, а я только начал в ней учиться.

Мы жили в большом доме за городом, окружённом лесами. Каждое утро папа отвозил нас в школу на машине. Мама забирала. Мы обедали, делали уроки. Потом я шёл к Джузеппе, моему другу из соседнего дома. А мой брат Массимо отправлялся в бар, где собирались его приятели со своими мопедами.

Я был богатым ребёнком. Моя комната была завалена игрушками. Только у меня был компьютер Atari, и я играл в Space Invaders. Ты был космической пушкой, а сверху спускались орды марсиан и вражеских кораблей, которые хотели тебя прикончить. Надо было палить как сумасшедший и уворачиваться от бомб, которые сбрасывали захватчики.

В саду у нас был ещё и теннисный корт, и Альфредо приходил давать уроки мне и брату.

Брат играл на пианино, я – в футбол. Мне нравилась Франческа, сестра Джузеппе, но я не мог выдавить при ней ни слова. Она была на четыре года старше и считала меня чем-то похуже сломанной безделушки. Брюнетка, чёрные глаза, прямые волосы и кроссовки Adidas. Когда вырастет, хотела стать ветеринаром.

Когда папа устраивал дома ужины, нам с братом не разрешали засиживаться допоздна. Мы должны были идти в свою комнату наверху и спать. Чтобы подслушивать за взрослыми, мы ждали, пока заснёт Розолина.

Розолина вела у нас хозяйство. Она приехала из Абруццо, говорила плохо, и я её не понимал. От неё воняло, и я её ненавидел. Стоило ей захрапеть, мы вставали с кроватей и босиком выходили из комнаты. Молча усаживались на верхней ступеньке лестницы, ведущей вниз, в гостиную, и слушали разговоры взрослых.

Они говорили о деньгах и инвестициях. Я мало что понимал. Зато мог украдкой разглядывать маминых подруг, которые проходили по гостиной с бокалами в руках и смеялись, сверкая белыми зубами.

Они были красивыми и элегантными. Все друзья моих родителей были красивыми и элегантными. И никто не догадывался, что в темноте, наверху лестницы, мы с братом не пропускаем ни единой реплики, ни единого ругательства, ни единой оголённой ноги. Насмотревшись вдоволь, я уходил спать и думал о маминых подругах.

По утрам мама никогда рано не просыпалась. Она принимала кучу лекарств. Днём садилась в машину и ехала по магазинам или навещать подруг в городе. Вечером у неё в руке всегда был бокал. Она часто кричала на папу, иногда била тарелки и чашки, швыряя их в стены и на кухонный пол. Я не понимал почему. У неё было всё, она могла делать что захочет.

У папы была фабрика. Там делали сантехнику для ванных комнат. Он умел вести дело, у него работала куча людей, и они звали его «докто’». Иногда я приходил к нему. Рабочие обращались к нам с братом на «вы», потому что папа был важным человеком. Мы с Массимо хотели вырасти и стать такими, как он.

Папа был старше мамы как минимум лет на десять.

Он воевал. Но никогда нам об этом не рассказывал. Потому что он проиграл войну. Думаю, ему было стыдно. В его домашнем кабинете стояла фотография. На ней папе было девятнадцать, он носил тёмную форму с беретом, на шее висел автомат больше него самого, и он стоял в строю, выпятив грудь, среди таких же молодых ребят. Я знал, что все на той фотографии погибли.

Я был счастливым ребёнком. Делал то, что делают все счастливые дети.

До 12 октября 1976 года.

В небе появились первые тучи, предвещавшие зиму. Холодный ветер шевелил ветви деревьев перед домом. Солнце только взошло, но его не было видно. Все знали, что оно там, однако оно не грело. Оно было похоже на желток яйца пашот.

– Давай одевайся, Пьетро, пора! – крикнул папа снизу.

Одеяла ещё пахли сном, и сил идти в школу у меня не было совсем. Сегодня была контрольная по математике, а после стихов наизусть это самое скучное, что только существовало на свете.

– Пьетро, мы опаздываем. Живо!

Я вылез из постели и сунул ноги в тапочки. Они были холодными, как две замороженные камбалы. Вода из крана нагревалась не сразу. Массимо уже оделся и чистил зубы.

– Давай, жирнозадый, шевелись. Если из-за тебя опоздаю в школу, вырву тебе все зубы по одному, – пробулькал он сквозь зубную пасту.

Когда брат угрожал, оставалось только одно: поторопиться.

Домофон внезапно и яростно захрипел. Я плеснул на лицо тёплой водой. Утренняя зубная паста Pasta del Capitano – редкостная гадость. Хочется сладкого горячего шоколада, а получаешь в рот ледяной мятный порыв.

Выйдя из ванной, я увидел, что брат застыл на лестнице. Одной ногой он стоял на верхней ступеньке, всем остальным телом вжался в перила. Словно музейная статуя. Он смотрел вниз, в гостиную. Дрожал. Медленно повернулся ко мне. Глаза у него были огромные и испуганные, как у загнанного зверя.

– Там полиция… чего им надо?

Голос был мягким, влажным от слёз, как желе.

Я подошёл к лестнице и посмотрел вниз. Правда. Там стояли двое полицейских. Третий мужчина, в плаще, что-то зачитывал папе, который стоял перед ним. Мы бесшумно спустились на несколько ступеней. Теперь я видел папино лицо. Белое, обращённое к человеку в плаще.

Мама тоже выбралась из постели и с опухшими глазами смотрела на форму полицейских, словно те были продолжением её пьяного кошмара.

Розолина стояла в дверях кухни с чашкой кофе для папы.

– На основании заявления… – говорил мужчина в плаще, – и сведений, полученных следствием… – разобрал я. – Доктор Сини, я вынужден вас арестовать.

Чашка выпала из рук Розолины, и та разрыдалась. Кофе брызнул на стены и остался там, как запёкшаяся кровь.

Мама оглядывалась и не могла говорить. Один из полицейских подошёл к папе. Раскрыл наручники. Папа посмотрел на него.

– Нет… прошу вас, только не это. Я пойду без них.

Полицейский посмотрел на мужчину в плаще, и тот утвердительно кивнул. Тогда они с напарником взяли папу под руки и увели.

– Мне очень жаль, синьора… – только и сказал мужчина в плаще.

Потом развернулся и вышел.

Едва дверь за ними закрылась, раздался страшный крик. Мама рухнула на диван и закрыла лицо подушкой.

– Какой позор… боже мой, какой позор… За кого я вышла? За кого я вышла?

Массимо съёжился на ступеньке. Я сел рядом. Он поднял лицо; глаза были красными.

– Если хоть словом обмолвишься о том, что видел, лучше сразу прячься в Тибете!

«Прячься в Тибете» означало, что дело очень, очень серьёзное и Массимо, непонятно почему, готов выместить на мне всю свою ярость.

Впервые он сказал это в баре у своих приятелей. Массимо катался на мопеде. Я увидел.

– Мас! – позвал я. – Тебе нельзя ездить на мопеде. Папа запрещает! Я ему скажу.

– Скажи. Только потом прячься в Тибете.

Разумеется, папе я ничего не сказал.

Во второй раз он сказал это Марецце.

Марецца увидел, как Массимо курит в школьном туалете, и, хотя Массимо предупредил его: «Скажешь – лучше прячься в Тибете», всё разболтал учительнице итальянского. Массимо вернулся домой с замечанием и отстранением от занятий. А через два дня подкараулил Мареццу у школы. Избил до крови. Раздел и выбросил одежду в реку Парму, оставив его голым посреди улицы, с разбитым носом.

Марецце стоило спрятаться в Тибете.

* * *

В то утро, 12 октября, я пропустил контрольную по математике.

Мама заперлась у себя. Не выходила три дня. Мы с Массимо чувствовали себя в доме очень одинокими. Мне разрешали только в сад: за воротами расположились журналисты. Телевизор тоже нельзя было смотреть. К счастью, вокруг накрытого брезентом бассейна жили лягушки. Я обливал их спиртом, а потом поджигал зажигалкой. По лужайке скакало пламя, пока не останавливалось и не гасло. Это означало, что лягушка сгорела целиком. Ночью ещё лучше.

За три дня я казнил двадцать три штуки.

– Я хочу в школу, Розолина. Почему мне нельзя в школу?

– Щас не приставай к мамке… В школу нельзя тебе. Когда мамка скажет, что можно, тогда и пойдёшь, – отвечала Розолина и возвращалась на кухню с грязными тарелками.

Снаружи, перед воротами, нас осаждали шестеро журналистов.

Азио, наш садовник, отпиливал ветви. Я подошёл посмотреть.

– Потом отрастут. Ещё лучше прежних, ещё крепче… Это называется обрезкой.

– Азио, что случилось с папой?

Он посмотрел на свинцовое небо, потом на журналистов, которые курили, расположившись лагерем за прутьями наших ворот, и наконец опустил взгляд на меня. Его голубые глаза были мягкими и влажными. Он наклонился, чтобы оказаться ближе, понизил голос и шепнул мне на ухо:

– Ничего, Пьетро. Всё это неправда. Твой отец ничего не сделал…

И снова принялся отсекать деревьям руки.

Альфредо больше не приходил учить нас теннису, и мы с Массимо перебрасывали мяч друг другу сами.

– Ну как вы тут?

На ограде сидел молодой мужчина. На нём была лётная куртка, во рту – сигарета. Мы не слышали, как он подошёл.

– Хорошо играете… Молодцы!

– Вы… вы кто?

– Я Джорджо, мамин друг… Можно?

Он собрался перелезть.

– На корт можно только в теннисных туфлях! – крикнул ему Массимо.

Джорджо посмотрел на свои ноги. Сапоги были заляпаны грязью. Он нам улыбнулся.

– Когда вы пойдёте навещать папу?

– Не знаю… Всё равно он скоро вернётся домой, – сказал я.

– Да уж, вот не повезло…

Он уселся на ограду верхом.

– Всё было хорошо, а потом… вдруг… м-да. Вот увидите, скоро он вернётся. Скучаете по нему, да?

Массимо опустил голову и стал бить ракеткой по своим теннисным туфлям.

– Мы даже не знаем, почему его забрали… – едва слышно сказал брат.

– Да нет, Массимо… Ты ведь Массимо?

Брат кивнул.

– А ты Пьетро, да? Всё прекрасно известно… Но я думаю, он невиновен. А вы как считаете?

Я подошёл к сетке и отбил мяч на половину брата.

– Конечно. Папа невиновен… Я тоже так думаю.

– Невероятно… – сказал Джорджо и бросил сигарету на землю. – Нигде покоя нет. Теперь фабрикой занимается мама?

Массимо подозрительно на него посмотрел.

– Если ты её друг, сам должен знать, разве нет?

– А вот и нет. Ваша мама мне ничего не говорит.

Он закурил новую сигарету.

– Вы ещё слишком маленькие, чтобы этим заниматься. Знаете что? Я сегодня увижу вашего отца. Хотите, что-нибудь ему передам?

– Да, да! Пожалуйста!

Мы бросились к нему.

– Скажите, что мы очень скучаем и хотим, чтобы он вернулся домой…

– И что я сделал все уроки, а Массимо спрятал от меня «Монополию»!

– Неправда!

– Правда. Это ты!

– Никогда не лги, Массимо, – сказал Джорджо. – Ты должен всегда говорить правду. Знаешь ведь?

– Я всегда говорю! – обиженно ответил Массимо.

– Да ну? Тогда сыграем? В игру правды?

– Давай, – принял вызов брат.

Становилось весело.

– У вас есть дом у моря?

– Конечно. В Лигурии. Очень красивый.

– Молодец, Массимо. Это правда. Одна правда. Второй вопрос. Вы ездите туда каждое лето?

– Конечно, каждое лето, на три месяца. У меня там куча друзей…

– Две правды. Поздравляю. Посмотрим… Третий вопрос… Зимой туда никто из вас не ездит?

Мы переглянулись. Насколько мы знали – никто.

– Нет. Никто, – почти хором сказали мы.

– Ага! – воскликнул Джорджо. – Первая ложь… Кое-кто ездит. Например, ваш отец ездил.

– Может быть… Наверное… Но только чтобы что-нибудь починить…

– Не только, Массимо, не только… Ладно, молодцы! Вы оба говорите правду. А в школу ходите?

– Уже три дня нет. Мама не пускает. Директрисе сказала, что мы заболели.

– А по-твоему, так и есть?

Массимо задумался. Посмотрел на меня. Потом на Джорджо.

– Если правду? Думаю, ей стыдно… Из-за того, что сделал папа.

– Но если он ничего не сделал, чего ей стыдиться?

И правда. Джорджо был прав.

– Точно, – признал Массимо.

– Может… Она… Она боится, – предположил я.

Джорджо посмотрел на нас. Лицо у него изменилось. Теперь он разглядывал нас серьёзно, словно заглядывал в наши мысли.

– Ваш отец когда-нибудь… Скажем так… Подходил к вам с…

– Что вы здесь делаете? – крикнула мама с веранды.

Джорджо резко обернулся.

– Ничего, синьора. Просто беседую с вашими детьми!

– Уходите! Уходите, или я вызову полицию!

Джорджо не был маминым другом.

– Ухожу… Уже ухожу.

Он слез с ограды и мгновенно, непонятно откуда, выхватил фотоаппарат. Снял меня и Массимо.

– Что вы делаете? – кричала мама, решительно шагая к теннисному корту. – Азио… Розолина, скорее! – позвала она в сторону дома.

Но Джорджо оказался проворнее и успел сфотографировать ещё и её. Потом скрылся среди самшитов. Мы услышали, как он перелез через ограду, пока Азио бежал к нам с садовым ножом в руке. Мама подбежала к нам.

– Чего он хотел? Что говорил?

– Сказал, что он твой друг! – ответил я.

Я не видел её три дня. Волосы грязные и спутанные, халат весь измят, под глазами глубокие чёрные круги. Она словно постарела на несколько лет.

– Он что-нибудь говорил о папе?

Мы опустили глаза и покачали головами. Азио чесал затылок. Мама плакала. Обняла нас. От неё пахло спиртным.

Моя комната была четыре метра семь сантиметров на шесть метров сорок девять сантиметров. У меня было сто двадцать одна книга, сорок семь настольных игр, двадцать одна тетрадь, сто шестьдесят фломастеров Grinta, три коробки карандашей Giotto и триста шестьдесят девять солдатиков Airfix.

Я всё пересчитал. Больше мне нечем было заняться. Играть в Space Invaders не хотелось. Видеться с Джузеппе и Франческой я не мог. Запертый в доме, я чувствовал себя так, будто меня посадили в тюрьму вместе с папой.

ГЛАВА 2

Среда, 20 марта. 06:30

Половина седьмого. Всю ночь шёл дождь. По небу мчатся облака, гонимые холодным ветром. Площадь перед домом Пьетро Сини оживает уже с пяти. Здесь разворачивают рыночные прилавки. Под свист и крики торговцев складывают ящики с овощами и фруктами. Всё привезено из деревень вокруг Л’Акуилы.

Крестьяне привыкли вставать рано. Они этим живут и не могут заботиться о том, не мешают ли городским господам.

Пьетро поднимается с постели. Подходит к окну и смотрит на это движение рук, клубы дыхания, зажжённые сигареты, кофе в пластиковых стаканчиках. Обычно первым за покупками спускается он.

Звонит телефон.

– Алло?

– Пьетро, это Де Бьязе… – говорит главный редактор. – Срочно отправляю тебя в Фонтанефредде… Похоже, опять началось…

Пьетро проводит расчёской по волосам, почти доходящим до плеч. Он носит их так с тех пор, как покинул институт. Его худое, угловатое лицо отражается в заледеневшем оконном стекле.

– Ехать одному или взять Мутти?

– Мутти тоже поедет. Мне нужны фотографии. Он заедет за тобой на редакционной машине через… скажем, через пять минут. Жду материал в редакции.

Пьетро в ванной. Медленно и размеренно водит зубной щёткой сверху вниз. Минуту держит пасту во рту. Сплёвывает и полощет рот ополаскивателем. Потом быстро умывается. Вытирает с раковины капельки воды. Удовлетворённый, покидает ванную такой же чистой и безупречно прибранной, какой её застал.

Надевает тёплую куртку с меховым воротником, перчатки. Оглядывает квартиру. Кажется, всё на своих местах. Берёт ключи и выходит.

Ледяной ветер хлещет по лицу. Л’Акуила – один из самых холодных городов Италии. На востоке, под небом, в котором ещё чувствуется ночь, ясно виден могучий Гран-Сассо: белый от снега, увенчанный тяжёлыми серыми облаками.

Мимо подъезда дома Пьетро, номер 45 на корсо Федерико II, торопливо проходят двое. Пьетро поднимает воротник. Дрожь пробегает по костям. Мутти на раздолбанном редакционном Clio пока не видно. Пьетро смотрит, как пекарь поднимает ставни. Лязг металла наполняет улицу исторического центра.

– Хорошего дня, доктор! – кричит ему пекарь.

Непрошеная фамильярность. Пьетро больше сюда не зайдёт. С клиентами не фамильярничают. Клиент покупает, платит, с ним прощаются – и всё. Клиента не спрашивают: «Как обычно?» – иначе Пьетро непременно сменит магазин, а то и привычки. Никакого «как обычно» не существует. Никогда. Он терпеть не мог, когда кто-то или что-то вставало поперёк его жизни. Даже пекарь, вообразивший, будто знает, сколько и какого хлеба он купит.

Пыхтя, словно трубка, он идёт к перекрёстку с виа XX Сеттембре, куда легче подъехать на машине.

Пробитый, дымящий глушитель Clio грохочет по проспекту. Тормоза жалобно визжат. Мутти останавливается и открывает дверь.

– Ну что, Пьетро, как спалось?

– Пожалуйста… Полчаса со мной не разговаривай, – отвечает он.

Тот умолкает. Мутти почти всегда слушается. Уже тридцать лет он работает газетным фотографом и звёзд с неба не хватает. Снимает хорошо. Но большего от него не жди.

Машина пересекает исторический центр города, который всё ещё свернулся калачиком под одеялом, и выезжает на провинциальную дорогу к Фонтанефредде.

Дорога – сплошное зеркало луж. Машин мало. Вдали начинают синеть горы; чёрные леса лежат на склонах и хребтах, словно покрывало. До Фонтанефредде около десяти километров, не больше десяти минут езды.

– Кофе пил?

– Да где там, – отвечает Мутти.

– Может, остановимся на заправке? Время есть.

– Как скажешь… – отвечает фотограф и включает поворотник.

Они выходят из машины. Кольцо гор скрывает солнце, которое окрашивает охрой брюхо облаков. Воздух здесь разреженнее. Тишину нарушают лишь редкие грузовики, поднимающие веера воды.

В баре полно народу. Дальнобойщики, рабочие, дым и винный перегар. Пьетро никогда не любил запах алкоголя. Он всегда считал спиртное уделом слабых, уделом проигравших.

– Два кофе… Один с холодным молоком, – говорит он кассиру и расплачивается.

Кассир выкрикивает заказ бармену, и тот мечется перед кофемашиной Faema, как механик Ferrari на пит-стопе. Пьетро и Мутти протискиваются сквозь толпу у стойки. Поработав локтями, отвоёвывают себе сантиметров двадцать.

– Два кофе, один с холодным молоком… – говорит бармен и небрежно швыряет перед ними две чашки.

Пьетро смотрит на него тяжёлым взглядом. Словно готов наброситься. Потом угрожающий блеск в глазах гаснет.

Но фотограф, хоть умом и не блещет, этот блеск в глазах журналиста замечает.

– Что-то не так?

– Нет… Всё в порядке, Мутти. Всё в порядке, – отвечает Пьетро и отпивает кофе.

Он поднимает глаза к зеркалу за стойкой и видит в отражении женщину, которая там, среди полок, раскладывает сладости. Под униформой Agip угадывается отличная фигура. Все изгибы на месте, грудь соразмерна плечам.

– Ничего девчонка, а? – Мутти тоже её заметил.

Девушка поворачивается к залу. Нос с горбинкой, на правой щеке две огромные родинки. Она улыбается вошедшему посетителю. Ещё и одного зуба не хватает. Но она спокойна, отдохнувшая и, кажется, ни о чём не думает, кроме того, как расставить леденцы от кашля.

– Господи… – говорит фотограф, увидев её лицо. – Какая жалость… Такое славное тельце пропадает зря, я прав?

Но Пьетро не отвечает. Ставит чашку на стойку и направляется к выходу. Мутти бежит следом, как щенок, на ходу торопливо обматывая шею шарфом.

Вот же зануда, – думает он, – никогда не расслабляется…

* * *

– Это Пьетро Сини, с сегодняшнего дня он будет учиться в вашем классе. Поприветствуйте его, – сказал директор, глядя на ребят, которые сидели за партами, скрестив руки.

Все улыбались. Но улыбки были зловещими. Доверять им не стоило.

– Пойдём со мной, Пьетро… Сядешь здесь, рядом с Диего…

Она отвела меня за последнюю парту у дальней стены, вплотную к карте Европы. Диего не подвинул своё толстое, прыщавое тело ни на сантиметр. Я забился в угол.

– Лучше пересядь, коротышка! – прошипел он мне в лицо.

– Всем хорошей работы… – сказал директор и вышел.

– Попрощайтесь с господином директором, – велела синьора Джицци с учительского места.

– До свидания, господин директор! – хором произнёс класс.

Календарь под распятием показывал 22 октября. Школа находилась в другой провинции, в часе езды от нашего дома. Я оглядел сидевших одноклассников. Стоило моему взгляду остановиться на ком-то из них, как тот мгновенно поворачивался к учительнице. Они наблюдали за мной. Изучали. Я чувствовал себя вирусом на предметном стекле микроскопа.

– Хорошо… Тогда я тоже приветствую Пьетро… – Учительница мне улыбнулась. – А сегодня, как вы знаете, я должна вас опросить…

В стенах класса воцарилась тундровая тишина.

– …и начать я хотела бы с Рисполи…

Мой сосед встал. На задних партах сидят либо двоечники, либо высокие. Диего подходил под оба определения.

– Ну что, Диего… Не ударим в грязь лицом перед новичком.

Диего посмотрел на меня. Будь его воля, испепелил бы на месте.

– Начнём с… провинций Абруццо.

Диего уставился на парту. Он потел. Огромное лицо, красное, как буй, торчало из ворота свитера.

– Итак… – начал он и тут же замолчал.

Класс смотрел на него и улыбался. Все заранее смаковали сокрушительное падение прыщавого Диего Рисполи. Вопрос был лёгкий. По улыбкам было ясно: ответ знают все. Трое и вправду подняли руки.

– Нет. Я хочу услышать от Диего… Ну? Давай, Диего, вопрос простой!

– Итак, – храбро продолжил Диего, – провинции Абруццо – это Л’Акуила…

Одна есть. Я с облегчением вздохнул.

– Пескара… Асколи-Пичено…

– Осторожнее, Рисполи, – перебила его Джицци. – Асколи-Пичено находится в… находится в…

Восемнадцать рук взлетели, готовые дать ответ. Учительница посмотрела на светловолосого мальчика за первой партой.

– Гуардуцци, скажи ты!

– В Марке! – выкрикнул тот.

– Молодец, Гуардуцци! Гуардуцци – плюс. Диего – минус. Ну же, Диего, я жду.

– Л’Акуила… Пескара…

– Это мы уже поняли…

Семеро рассмеялись.

Учительница вышла из-за стола и подошла к парте. Высокая и худая, она слегка покачивалась на каблуках. Угрожающе смотрела на Диего, с которого пот лил, как пар из скороварки.

– Диего, ты хочешь остаться на второй год уже в начале учебного года или всё-таки назовёшь мне провинции Абруццо?

– Изерния! – выпалил он наугад.

Класс расхохотался. Синьора Джицци одним жестом заставила всех замолчать. Посмотрела на меня.

– Пьетро, ты знаешь, где находится Изерния?

Под ногами распахнулся люк. Я-то знал. Но что потом делать с Рисполи? И всё же в первый день нельзя было ударить в грязь лицом.

– В Молизе, синьора. Другая провинция – Кампобассо.

Я перестарался. Глаза Диего метнули две молнии.

– Молодец, Сини. Сини – плюс. Нет, даже два. А Диего – ещё один минус. Диего!

Она встала прямо перед ним и строго посмотрела.

– Ты понимаешь, что это знают все, а ты один, осёл, не знаешь провинций Абруццо? Итак, ребята, все вместе!

Класс продекламировал:

– Л’Акуила, Пескара, Терамо и Кьети.

Диего чесал голову. Все улыбались.

– Ну что, Диего? А пока получаешь ещё один минус. Теперь дам тебе ещё одну возможность…

Взгляд Джицци похолодел. Она стала похожа на гремучую змею. Схватила Рисполи за ухо и отвела к учительскому столу. Унижение толстяка продолжалось.

– Вот здесь, перед всеми!

Она уселась верхом на край стола. Ноги у неё были красивые.

– Назови мне провинции Сицилии!

По классу прокатилось «о-о-о». Ну конечно. На этот вопрос ответа не будет, и все, начиная с Джицци, это знали. Диего горько разрыдался.

– Не реви, идиот! Называй! – вскочила Джицци.

Диего сумел подавить всхлипы.

– Палермо, – начал он, – Катания… Катандзаро, Беневенто и…

– Стоп! Минус! Минус! Минус! И ещё один минус Рисполи! – закричала Джицци, словно освободившись: счастливая, улыбающаяся. Разгром её жертвы был полным. – Катандзаро?! Беневенто! Ты что, пьяный? Минус. Получаешь двойку, принесёшь её домой и вернёшь с подписью отца! На место!

– Нет, пожалуйста… Только не отцу… – пробормотал толстяк сквозь слёзы.

– Именно так! Посмотрим, изменится ли что-нибудь! На место!

Брюнетка за партой передо мной обернулась.

– Ну да, отец его до смерти излупит! – сообщила она.

Диего вернулся, втянув голову в плечи. Все молча на него смотрели. Он сел и вытер слёзы рукавом свитера.

– На улице я тебе морду разобью… – сказал он, не глядя на меня.

Прозвенел последний звонок. Стулья и парты с грохотом заскребли по исчерченному полу. Все устремились к двери. Я остался сидеть и смотрел, как Рисполи встаёт и берёт портфель. Потом он сказал:

– Жду тебя на улице!

И вышел.

– Сини, подойди на минутку, – позвала Джицци.

Я подошёл к столу.

– Завтра хочу тебя послушать, чтобы понять, как ты подготовлен и до какого места дошёл по программе. Это не опрос, учти. Просто хочу понять… Хорошо?

– Хорошо, синьора. До завтра.

Я вышел последним. Мимо пробегали ребята, спешившие навстречу свободному дню. На лестнице я встретил Массимо. Под глазом у него был синяк, рядом шёл учитель. Они прошли мимо, и брат даже не посмотрел на меня.

Мама ждала у ворот. Увидела Массимо и ничего не сказала. Посадила его в машину. Потом села за руль.

Я забыл о Рисполи. Он ждал меня внизу лестницы с двумя приятелями. Увидев меня, подал им знак. Приготовился. Ноги у меня одеревенели. Сердце колотилось в ушах. Надо было спускаться. Идти к Диего. С каждой ступенькой Рисполи становился всё больше. Ничего не поделаешь. И обсуждать тут нечего. Хотя обсуждать я и не собирался. Хотел только вернуться домой, повторить уроки и прикончить несколько лягушек. Диего стоял на пути.

Когда до толстяка осталось две ступеньки, я ударил ногой. Я был выше и попал ему по уху.

– А-а! – заорал он.

По животу пробежал электрический разряд, и мне захотелось улыбнуться. Я ударил его ещё раз, в грудь, и он опрокинулся назад. Можно было уйти, считать дело законченным, но я знал, чувствовал: внутри что-то отпустило тормоза. Как автобус на спуске, я уже не мог остановиться. Я налетел на Рисполи и бил его так, как никогда прежде никого не бил. Чем громче он визжал, как свинья, тем веселее мне было его месить. Вокруг кричали, подзадоривали, но я видел только его красную рожу. И решил, что будет здорово посмотреть, как из носа пойдёт кровь. Хватило одного точного удара.

Он захрипел и свернулся на земле ежом. Плакал, истекая кровью. Я поднялся. Он лежал передо мной в слезах. Я изо всех сил пнул его. Тогда кто-то схватил меня сзади. Мужчина – школьный сторож.

– Ну хватит уже! Прекрати!

– Пьетро! Пьетро, немедленно иди сюда!

Это мама бежала ко мне.

Пока вокруг кричали родители и дети, я не мог отвести глаз от распухшего лица Рисполи. Это я так его отделал.

Меня швырнули в машину. Массимо смотрел на меня. Лицо у него было совсем другим – и не из-за синяка. Просто другое лицо.

Я открыл окно и крикнул Рисполи, которого друзья поставили на ноги:

– В следующий раз прячься в Тибете!

Массимо хлопнул меня по ноге.

– Кто бьёт первым, бьёт дважды. Молодец, Пьетро!

Я был на вершине Монблана.

Мама делала всё, чтобы скрыть от нас происходящее. И ей удавалось. До Рождества. Потому что 22 декабря начался суд. Из разговоров одноклассников и обрывков новостей по телевизору я уже понял: у папы серьёзные неприятности. Мы хотели его навестить, но мама не разрешала. По утрам она вставала всё позже, а на кухне скапливались пустые бутылки J&B. В школу нас возил Азио на своей развалюхе, пахнувшей скошенной травой и землёй. Прежних друзей я больше не видел. Никто не звонил. Никто не подавал признаков жизни. Франческа растворилась в тумане, я едва помнил её волосы. Массимо больше не ходил в бар.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю