Текст книги "Дурная Кровь (ЛП)"
Автор книги: Манзини Антонио
Жанр:
Прочие детективы
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 10 страниц)
ГЛАВА 14
12 апреля 2002 года, пятница
Самец поменьше одного из видов жуков-стафилинид в Коста-Рике, не имея возможности спариться, прибегает к подражанию. Он притворяется самкой, выставляя конец брюшка перед более крупным самцом. Тот начинает следовать за ним, постукивая по кончику брюшка в знак ухаживания: его обманывают поза и запах, выделяемый маленьким самцом и имитирующий запах самки. Маленький самец движется, не позволяя крупному на себя забраться. Петляя, он встречает самку, сам начинает за ней ухаживать и совокупляется с ней прямо под носом у более крупного соперника. Нечто подобное делают и некоторые паразитические осы. Подражают. Маскируются. Хитростью похищают то, чего природа им не дала: силу, массу и свирепость господствующих самцов.
Возвращаясь из редакции, Пьетро уже видел её возле виа Стринелла. Вечером она стояла перед баром. Курила и ждала. Светловолосая, лет тридцати. Одного взгляда хватало, чтобы понять: не итальянка.
Клиент останавливается пешком или на машине, она заходит с ним в один из соседних домов, потом мужчина спускается один. Эта девушка не боится. Она не может не знать, что творится в городе. Монстр свободно и спокойно разгуливает вокруг, а она – очень, очень лёгкая добыча.
Пьетро наблюдает издалека. Потом что-то привлекает его внимание. Тень – мужчина в сером пальто – стоит метрах в пятидесяти от женщины и смотрит на неё. Не двигается. Словно статуя. Невысокий, поля шляпы оставляют лицо в тени.
Женщина поднимается в дом с клиентом. Тень садится в машину. В темноте салона возникает слабое свечение. Он закурил и ждёт.
Пьетро заводит двигатель и едет домой.
ГЛАВА 15
13 апреля 2002 года, суббота. 00:00
Мужчина всё ещё там, на углу, наблюдает за блондинкой.
Возможно, это довольно известный в городе человек, который по очевидным причинам не хочет, чтобы его застали с проституткой.
Вдруг мужчина покидает угол. Садится в машину. Пьетро ждёт, что вспыхнет сигарета. Но тот заводит серебристый Punto, подъезжает к девушке и сажает её внутрь.
На часах в Citroën Пьетро четверть второго.
– Почему ты предпочитаешь машину удобной кровати в квартире? – Пьетро произносит мысль вслух.
Он решает последовать за ним и держится метрах в пятидесяти позади Punto. Потерять его в такой час невозможно. Тот ездит без всякой цели, словно возит группу японских туристов по обзорной экскурсии.
* * *
Аннализа, завернувшись в плед, сидит за письменным столом и пытается писать рассказ. Не получается. Мысли разбегаются: несколько часов назад Микела позвонила и пригласила её в Рим. К тому же из головы не выходит лицо мужчины, который позвал её на ужин. Пьетро. Хотя он всё ещё не позвонил.
Она встаёт и подходит к окну. Под домом проезжает машина. Серебристый Punto. Вскоре под фонарём проносится другой автомобиль, Citroën. Желтоватый свет на мгновение озаряет лицо водителя, который, проезжая, бросает взгляд на номер её дома.
Ей показалось, это был он – Пьетро, оставивший за собой в ночи два красных огонька и направившийся к центру.
Кто знает, – думает она, – может, это был не он. Может, мне почудилось.
Но ей приятно было бы, окажись это он. Аннализа машет машине рукой и чувствует себя полной дурой. Ей смешно.
– Спокойной ночи… – желает она темноте, только что проглотившей Citroën.
Она возвращается к тетради. Хочется включить музыку – та помогла бы выбросить Пьетро из головы. Но нужно купить наушники. Отец спит в соседней комнате, а между ними стена толщиной с папиросную бумагу. Она слышит даже его храп. Музыка наверняка его разбудит.
Она оставила Янека после несчастного случая на работе – пустякового, но из-за него он не может позвонить Соне и пригласить её на ужин, как обещал неделю назад.
Теперь Аннализа описывала разговор Сони с Мартой, её лучшей подругой, ожидающей второго ребёнка. Диалог давался трудно, потому что она ещё не решила, что Соня должна рассказать подруге.
Болтать о пустяках – но зачем тогда читателю тратить время на слова, раздутые пустой болтовнёй? – или открыться и признаться, что влюбляется в таинственного, безденежного иностранца, который пригласил её на ужин, а потом внезапно исчез.
Ничего не выходит, решение не приходит, карандаш рисует на бумаге бессмысленные завитушки. Она убирает тетрадь и ложится в кровать под пуховое одеяло. Закрывает глаза.
Но Пьетро с длинными волосами всё ещё там, молча улыбается ей, словно окутанный туманом.
– Кажется, ты влюбилась, тупица, – говорит она вслух.
Переворачивается на живот и всерьёз пытается уснуть. Через четыре часа её ждёт смена в Autogrill.
В пятнадцати километрах оттуда Punto как раз проезжает заправку Agip, поднимается по паре крутых поворотов, добирается до смотровой площадки Фонтанефредде, паркуется и гасит фары. Пьетро останавливает машину за поворотом и наблюдает.
Вдали огни городских улиц сияют, словно звёзды, расплющенные о землю. Молчащие деревья, раскачиваемые ветром, будто склоняют головы, чтобы увидеть, что происходит внутри серебристого Punto.
Дверца распахивается. Мужчина выходит. Открывает багажник и достаёт холщовую сумку. Ставит на землю. Пьетро не упускает ни единого движения.
Часы на приборной панели показывают четверть третьего, температура – три градуса выше нуля. Изо рта мужчины вырывается пар. Наконец он снимает шляпу, и свет галогенного фонаря освещает лицо. Лысый, лет пятидесяти.
Он открывает другую дверцу и вытаскивает женщину из салона. С трудом укладывает её на плед. Потом волочит к лесу и исчезает в черноте стволов.
Журналист бесшумно выходит из машины. Из леса доносится лишь свист холодного ветра в сосновых иглах. Нужно быть осторожным. Хруст ветки, дыхание – и мужчина насторожится. А он должен продолжать думать, что один.
Пьетро сходит с тропы и осторожно пробирается в заросли ежевики. Ориентироваться в темноте нелегко, луны нет. Он медленно отводит ветви кустов, рассчитывает каждый шаг, ставя сначала пятку, потом всю ступню.
Внезапный звук! Справа. Это он.
Пьетро выглядывает сквозь листву и видит мужчину. Его рвёт. Запах смолы смешивается с вонью извергнутого алкоголя. Он близко, метрах в пяти от Пьетро.
Зашивает женщине влагалище. Рядом с трупом по земле размазан его ужин. Мужчина вытирает лоб и молча продолжает работу. Голову девушки он уже заключил в полиэтиленовый пакет. Выбрал пакет Conad.
Из пальца течёт кровь. Он только что укололся большой сапожной иглой, которую всё ещё держит в левой руке.
Мужчина резко дёргает головой и поворачивается в сторону Пьетро, словно почувствовал его присутствие. Сердце Пьетро останавливается, и он медленно отступает за папоротник.
Ему кажется, что тот его увидел и теперь смотрит прямо на него. Маленький приплюснутый нос, глаза выпирают из орбит над двумя бессонными синяками. Похож на лемура. Мерзость.
Он слегка поднимает голову. Кажется, нюхает воздух, как крыса, почуявшая опасность. Потом решает, что всё в порядке, и возвращается к работе.
Пьетро увидел достаточно. Медленно пятится, по-прежнему следя за каждым звуком. Выбирается из леса, оставив крысу заканчивать дело.
Подходит к Punto, чтобы записать номер, но передумывает. Оставлять его на свободе – ошибка. Конечно, полиция возьмёт его меньше чем за сутки. Но дело не только в этом.
Он канализационная крыса, нет, хуже – гиена, пожирающая падаль. Пьетро решает вернуться в машину и ждать.
Проходит немного времени, и тот выходит из леса. Вытирает руки и оглядывается. Семенит быстрыми шагами, словно ему не терпится помочиться. Садится в машину, заводит и уезжает.
Пьетро ждёт, пока фары пройдут мимо, считает до десяти, потом тоже заводит автомобиль и трогается.
Погоня начинается снова.
Мужчина кружит по совершенно безумному маршруту. Проезжает больницу, Колле-Претара, кладбище, вокзал. Будто обезумевшая муха. Пьетро начинает подозревать, что крыса чувствует слежку.
Потом он поднимается по провинциальной дороге к плато Рокке. Дорога длинная и извилистая. Днём отсюда открывается захватывающий дух вид. Ночью это нескончаемая череда поворотов среди лесов, поднимающаяся на несколько сотен метров над городом.
По мере подъёма температура падает. Приборная панель показывает два градуса ниже нуля.
Через полчаса пути – последний поворот, и впереди, словно огромное белое полотно, расстилается плато, окружённое ещё заснеженными горными вершинами. Провинциальная дорога проходит по нему, как река из асфальта.
Им не встретилась ни одна машина, и Пьетро уже устал следить за красными огнями впереди. Они минуют несколько посёлков, но в это время года те пустынны, как окружающие пики, снова ставшие владениями волчьей стаи, которая без помех живёт в национальном парке.
Наконец крыса въезжает в деревушку, маленький посёлок на горном гребне. Он называется Ровере. Совершенно безлюдный. Большинство домов – дачи, которыми римляне и жители Абруццо пользуются во время зимних отпусков.
Мужчина паркуется и с поспешностью опаздывающего на встречу входит в дом. Пьетро уже рядом. Он прочёл адрес: виа Монте-Сиренте.
Выходит из машины и подходит к нужному номеру. Белизна гор освещает всю равнину, и тишина из другого времени камнем давит на пейзаж. Несколько звёзд усеяли чернильно-чёрное небо, на горизонте светятся огни Рокка-ди-Меццо.
Посёлок похож на старый луна-парк, ожидающий открытия сезона. Вывеска закрытого ресторана качается на ветру и зловеще скрипит.
Дом крысы – двухэтажная вилла, новое здание из дерева и камня. Небольшой дачный кондоминиум. На первом этаже загорается свет – единственный во всём здании. Крыса живёт там.
Пьетро толкает низкую калитку, ограждающую участок кондоминиума. Обходит дом. Вокруг клумбы без цветов. Сзади – качели под пластиком, ржавый велосипед и садовый шланг.
Одно окно без ставен. Пьетро приподнимается на цыпочки и заглядывает внутрь. Из комнаты напротив, где крыса только что зажёг свет, проникает сияние.
Он пытается толкнуть створки, но окно заперто. Разбить стекло – значит насторожить убийцу. Пьетро согревает руки дыханием, холод колется, как чертополох.
Потом ему приходит в голову простая, элементарная идея.
– Кто там?
Даже тонкий голос похож на крысиный писк.
– Полиция! Откройте! – приказывает Пьетро.
Тишина. Крыса смотрит в глазок.
– Синьор Кавалли?
Фамилию он прочитал на звонке.
– Не заставляйте меня терять время, откройте!
– Мне… плохо…
– Если не откроете, станет ещё хуже!
– Что… что вам нужно?
– У вас серебристый Punto, номер BX 494 CH, верно?
За дверью слышны шаги. Крыса отходит. Пьетро снова стучит.
Прижимает ухо к двери. Ничего, ни звука. Крыса пытается сбежать через задний выход.
Пьетро пересекает двор и снова обходит дом. Заглядывает в кухонное окно. Никого. Дом теперь погружён во тьму. Он погасил и свет в гостиной.
Пьетро хватает камень, разбивает окно и перелезает внутрь.
Он в доме.
Резкий запах разлагающихся остатков. Пьетро медленно идёт на ощупь, ища выключатель. На полу мусор, сломанные вещи – в темноте не разобрать.
Он попадает в коридор с тремя дверями. Первая, прямо перед ним, открыта. Это гостиная, едва освещённая уличным фонарём.
Вторая слева. Он открывает её. Маленькая ванная. Едва различима белизна сантехники, слышно бульканье воды, а запах экскрементов такой, что становится дурно.
Третья дверь должна вести в спальню. Журналист задевает ногой какой-то предмет – судя по звону о стену, банку – и распахивает последнюю дверь.
Это спальня. Двадцативаттная лампа под абажуром плохо освещает комнату.
Крыса висит на центральной люстре. Хватается руками за шею, дрыгает ногами и хрипит. Чтобы повеситься, он использовал шнур от жалюзи.
Пьетро садится на кровать и наблюдает за агонией.
– Знаете? Я не из полиции, – говорит он.
Мужчина изо всех сил пытается повернуть глаза в орбитах и посмотреть на него. Рот беззвучно ловит воздух, кожа лица наливается тускло-фиолетовым.
– Нет… но я вас видел. Был в лесу полчаса назад. Хорошо поработали. Очень хорошо. Вам есть чем гордиться!
На ореховом трюмо у изножья двуспальной кровати стоят фотографии. Пьетро отодвигает дёргающиеся ноги крысы и подходит к зеркалу, пока тот продолжает хрипеть под люстрой.
На снимках счастливая семья. Крыса много лет назад улыбается рядом с темноволосой, очень полной женщиной и девочкой. Прошлое, отстоящее от этой комнаты на световые годы.
Глаза мужчины уже закатываются к потолку. Язык вываливается изо рта. На брюках проступает пятно мочи, по комнате начинает расползаться запах дерьма.
– Наверное, вы спрашиваете себя: «Куда делась моя жизнь? Где люди, которых я любил?»
Ноги мужчины дважды бьют воздух, два судорожных рывка. Потом замирают.
– Нет. Кажется, вы меня уже не слышите…
И действительно, синьор Кавалли его не слышит. Он медленно покачивается. Шнур поскрипывает в тишине дома, нарушаемой лишь тихим бульканьем воды в ванной.
Пьетро мог бы снять его. Но однажды уже делал нечто подобное – при совершенно иных обстоятельствах.
Он открывает дверь квартиры и выходит.
Небо снаружи посветлело, запах снега смывает память о кислой вони квартиры. Вершины гор становятся фиолетовыми. Самые высокие уже окрашиваются в розовое.
Рассвет. Волшебный миг. Там, наверху, на середине горы, где ещё хозяйничают ночные тени, волки возвращаются в логова. Внизу, в населённых пунктах, звенят будильники тех, кто ездит на работу.
Пьетро знает: через несколько часов позвонит Де Бьязе и прикажет снова мчаться в Фонтанефредде, потому что монстр нанёс новый удар.
Вернувшись домой, он записывает адрес виновного и кладёт в конверт, который анонимно отправит в полицейское управление. Потом включает компьютер и принимается за работу. Он уже знает, что напишет в статье.
ЕЩЁ ОДНА ЖЕРТВА. НО ЭТО НЕ ОН. Новое убийство в Фонтанефредде. Пьетро Сини
Сегодня утром правоохранительные органы обнаружили в Фонтанефредде ещё один труп. Погибшая – светловолосая женщина около тридцати пяти лет. На первый взгляд казалось, что монстр ударил снова. Тот же образ действий, та же картина преступления.
Но это не он. Хотя на мгновение полиции показалось, что маньяк у неё в руках, благодаря внимательному и тщательному анализу комиссара Сини и его людей обнаружилось множество несоответствий.
Прежде всего – биологические остатки, которые следователи сразу определили как рвоту убийцы.
– …рвотные массы, обнаруженные на месте, несомненно принадлежат убийце.
– Как вы можете это доказать, комиссар? – спрашивает Ятта.
– Во-первых, по расположению. Они находились в метре от ног жертвы. Кроме того, если бы это была рвота погибшей, её следы сохранились бы в полости рта…
Во-вторых, швы были наложены после смерти жертвы. Пакет на голову женщины тоже надели позднее, когда она уже была мертва.
– И швы… были наложены, когда женщина уже умерла. Крови она потеряла совсем немного. У остальных жертв имелось большое количество крови, а значит, убийца зашивал их ещё живыми.
Журналистка Tg5 в ужасе опускает голову.
– Я попрошу представителей телевизионных СМИ не записывать подробности, которые сейчас сообщаю. Давайте не устраивать бесплатного театра ужасов. Спасибо.
Камеры выключаются. Ятта тоже велит отключить свою. Журналисты продолжают делать записи.
– Ещё один элемент, ясно указывающий, что убийца – не наш монстр, это полиэтиленовый пакет.
– Можете объяснить точнее, комиссар?
– Разумеется. Пакет надели на голову жертвы позже. Наш преступник душит женщин, одновременно зашивая им влагалище. Надеюсь, я выразился ясно.
Кроме того, сегодняшний убийца – левша. Наш – правша.
– То, что убийца левша, видно по тому, как женщину… зашивали. И позвольте добавить, господа: он оставил больше следов, чем орда вестготов! Такое невозможно… Это не он!
Рвота, отпечатки на пакете, следы в лесу. С таким же успехом убийца мог оставить удостоверение личности.
– Он психопат. Обычный подражатель. Попытался скрыть своё преступление, свалив вину на монстра. Но его задержание – вопрос нескольких часов…
Полиция вскоре арестует виновного. У этого психопата-подражателя осталось лишь несколько минут свободы.
– А теперь, если позволите…
– Комиссар Сини… комиссар Сини… правда ли, что…
– Сожалею, но отведённое время закончилось. Оставляю вас с главным инспектором Масторной, который сможет подробнее ответить на вопросы.
Массимо покидает комнату, полную журналистов. Пьетро, как всегда, идёт следом.
– Ты понимаешь, Пьетро? Мир сошёл с ума, – говорит Массимо, пока они бегут по коридорам управления.
– Да. Одни выполняют всю работу, другие хотят присвоить заслуги.
Массимо смотрит на брата.
– Как ты можешь иронизировать в такой ситуации?
– Привычка к таким ситуациям, Массимо.
К ним подходит полицейский с лицом человека, несущего важную новость.
– Комиссар, только что принесли это для вас.
Он передаёт конверт. Массимо вскрывает его при Пьетро, который вытягивает шею, чтобы лучше видеть, хотя прекрасно знает содержимое.
– Что там?.. – с любопытством спрашивает он.
– Не знаю… подписи нет… адрес… в Ровере…
– Что бы это значило?
– Кто-то что-то знает. И помогает мне. Ферретти! – окликает он полицейского, показавшегося в коридоре. – Позвони Борджани и езжайте по этому адресу. Бегом.
– Уже лечу!
Полицейский бросается прочь.
Пока Массимо взвешивает в руке анонимное письмо, на губах Пьетро играет улыбка.
– Если я прав, это будет самое быстро раскрытое убийство в истории страны!
– Если ты прав, Пьетро, я хочу знать, кто прислал мне письмо и зачем!
– Тайны, Массимо. Будем довольствоваться тем, что имеем.
* * *
Я чувствовал, что настало время туда съездить. Прошло больше двадцати лет, и я был готов.
Стояла весна. Я оставил за спиной ясное римское небо и выехал на Аурелию. Проехал через Маремму, взорвавшуюся цветами и зеленью, пару раз останавливаясь помочиться за соснами у дороги.
Чем ближе была Лигурия, тем сильнее металлический вкус впивался в нёбо. Будто я лизнул ржавый лист железа. Нога дрожала на педали газа. Отчасти от усталости. Отчасти от надежды, что дом всё ещё там. Что в нём больше никто не жил.
С собой у меня были спальный мешок и фонарь. Я хотел побыть внутри, пожить там, почувствовать запахи. Провести хотя бы одну ночь. Я был уверен: это поможет понять, оттуда ли приходят ночной пот и внезапная дрожь. Или из другого места.
Через пять часов я добрался до Рекко. Узнал перекрёстки, хозяйственный магазин, грунтовую дорогу к морю. Перевалил через два холма.
Потом внезапно увидел дом. Он всё ещё стоял.
В саду беспрепятственно росли крапива и лисохвост. Розы и лаванда, посаженные матерью, исчезли, задушенные высокой незнакомой травой.
Все окна были закрыты ставнями, растрескавшимися от времени и дождей. Между черепицами торчали желтоватые стебли, стёкла мансардного окна были разбиты и испачканы птичьим помётом. Дымоход закупорило старое, давно брошенное гнездо.
Ограда проржавела, вход запирали старый навесной замок и цепь.
Я перелез через стену и вошёл в сад. Помнил бассейн. Он по-прежнему был там. Полный гнилых листьев, облицовочная плитка во многих местах отвалилась.
Трамплин, который Массимо непременно хотел, переломился пополам. Кто-то распылил на стенах виллы загадочные, неразборчивые знаки.
Это уже не был наш дом у моря. Много лет он служил домом ужасов, а теперь походил на старого ветерана в доме престарелых, вспоминающего славные дни своей жизни.
На земле я нашёл железный прут из тех, которыми запирают ставни, и использовал его как лом. Взломал стеклянную дверь – если память не подводила, она вела на кухню.
Замок поддался, я медленно толкнул створки и, словно вор, прокрался в наш старый отпускной дом.
Темнота и быстрые движения прячущихся животных. Открывать ставни было нельзя: это привлекло бы чьё-нибудь любопытство, а никто не должен был знать, что я здесь. Но вечернего света, проникавшего сквозь щели в перекошенных ставнях, вполне хватало.
Издалека, наверное с чердака, доносилось воркование голубей. Мебели больше не было. Остались два старых стула и тени картин, когда-то висевших на стенах. Паутина.
Деревянная лестница к спальням покрылась плесенью, каждая ступень жаловалась, как суставы человека с артритом.
Мою комнату можно было узнать по наклейкам на двери. Она тоже была пуста. Я разложил спальный мешок там, где, по воспоминаниям, стояла кровать, и попытался уснуть.
Вдали дышало море, старые доски дома начали концерт хлопков и скрипов. Я вернулся мыслями в прошлое.
На миг среди запахов железа, пыли и плесени возник образ матери, читающей газету в саду. Папа косит траву. Мы с Массимо в плавках хотим идти к морю. И он смотрит на нас.
Трасса для шариков на пляже. Берёшь одного из ребят, тащишь его задом по песку и прокладываешь маршрут. Потом укрепляешь бортики, строишь виражи и тоннели.
Когда трасса готова, каждый ставит свой пластмассовый шарик на старт.
Внутри была вырезанная фотография настоящего гонщика Giro. У меня всегда был Джимонди, чемпион!
Папа смотрел, как мы играем. Он бывал с нами только по выходным, фабрика не позволяла чаще. Смотрел на меня, Массимо и наших приморских друзей… Франческо, Орландо, Мариуччо… Мариуччо Коста.
Его я помню лучше остальных. Журналисту часто приходится рыться в газетных архивах в поисках старых статей.
Так много лет спустя я узнал: однажды ночью в марте 1975 года Мариуччо Коста исчез, и больше о нём ничего не слышали.
От него пахло кокосом, потому что он был веснушчатый и мать обильно мазала его защитным маслом. Попробуй схватить – выскользнет, как угорь.
Но кому-то всё-таки удалось поймать его той мартовской ночью 1975 года. И Мариуччо растворился во тьме.
Как ежедневно исчезает множество детей. Об этом не знают, но это происходит. Все дети исчезают.
Я исчез утром двенадцатого июля 1978 года в спальне матери на виале Премуда в Милане. Насчёт Массимо не знаю, но когда он вернулся из Англии, мне показалось, что исчез и он.
Никто не может похвастаться, будто не исчезал. С большей или меньшей болью это случается со всеми.
Разница между мной и Мариуччо Костой в том, что я могу об этом рассказать, а он нет.
Я проспал долго. Когда, весь затёкший, выбрался из спального мешка, был уже разгар утра, солнце пробивалось сквозь гнилые зубья закрытых ставен.
В углу сидела крыса. Устроила гнездо в старом встроенном шкафу, где я хранил игрушки.
Прежде чем спуститься, я зашёл в комнату папы и мамы поздороваться. Открыл дверь. Пусто. Я уже не помнил точно, где стояла кровать и как выглядела.
Я редко заходил сюда. Это было царство матери. Здесь она часами спала или приходила в себя после того, что выпивала за день.
Я спустился. Пересёк всю гостиную до двери в подвал. Мне нужно было туда.
Лестница тонула во тьме, из подвала не проникало света, только пахнуло сыростью. Я взял фонарь и пошёл по бетонным ступеням. Считал их. Одиннадцать.
Потом направил луч на стены. Кровь застыла в жилах. Кто-то оставил красной краской неизгладимое воспоминание.
УБИЙЦА! – было написано огромными буквами во всю стену.
Единственный след, оставленный отцом в этой жизни. Надпись на стене и дом, полный призраков, которые кричали и требовали справедливости. Они её получили: папы уже много лет не было. Он заплатил.
Для меня он всё равно оставался папой, который нежно гладил меня по плечам после купания. Наверху. Запирал дверь, чтобы никто не помешал.
И никто не мешал. Мы оставались там, я и отец, час, полтора. Он говорил мне ласковые слова, которых никогда не произносил за пределами ванной.
Говорил, что я его любовь, самое дорогое сокровище, что он никогда не причинит мне вреда, что я должен ему доверять. И я доверял.
А если мне было больно, то больно где-то внутри, возле сердца или в голове. Но потом проходило, и он смотрел на меня большими глазами, защищавшими от злых людей, от внешнего мира, который никогда не смог бы понять, как отец меня любит.
Понимал только я. Он был моим отцом.
Я поднялся из ванны, щербатой и чёрной от ржавчины. Вытер слёзы. Я давно так не плакал.
Теперь знал, откуда приходит ночная дрожь. Откуда берутся запахи. Оставалось совсем немного…
Когда дом остался позади, в заднее стекло машины я видел дым, выходивший из щелей ставен второго этажа.
Дул сильный ветерок; скоро обугленные доски и головешки займут место старых стен.




























