Текст книги "Дурная Кровь (ЛП)"
Автор книги: Манзини Антонио
Жанр:
Прочие детективы
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 10 страниц)
Рождество прошло незамеченным. Никаких подарков. Без папы не было и Рождества.
15 мая вынесли приговор. Моего отца признали виновным вместе с двумя его друзьями. В нашем доме у моря, в Лигурии, они устраивали вечеринки с мальчиками примерно моего возраста.
Мы потеряли всё. Дома, фабрику, машины. Мы с Массимо и мамой переехали в Милан. В маленькую тёмную квартиру на первом этаже, на виале Премуда. Там нас никто не знал. Мы могли начать новую жизнь.
ГЛАВА 3
Среда, 20 марта. 07:15
Фонтанефредде – смотровая площадка, известная прежде всего тем, кому негде уединиться с девушкой. С западной стороны открывается красивый вид на весь город. А к северу начинаются три тропинки, извивающиеся среди леса.
Ночная сырость ещё пропитывает папоротники и крапиву. Стало немного теплее, и от всё ещё мокрой после дождя земли поднимается низкий туман. Ели взметнулись вверх, скрывая очертания гор. Пахнет грибами, с шишек, которые шевелит утренний ветерок, осыпаются мириады капель. Город с его шумом далеко. Слышны лишь голоса работающих полицейских, щелчки вспышек и собачий лай непонятно откуда. Место, где лежит жертва, огорожено лентами. Осматривают тело девушки. Обнажённое, среди ежевичных кустов, с полиэтиленовым мешком на голове и связанными проволокой руками. Между ног – сгусток крови, кожа цвета смерти.
Комиссар наклоняется над телом и смотрит. За его спиной судмедэксперт Буратта курит трубку.
– И на этот раз он ничего нам не оставил, можете не сомневаться, – говорит комиссар, глядя на эксперта, который пытается извлечь хоть что-нибудь из-под ногтей жертвы.
– Чёрт, хоть немного оптимизма, – говорит врач.
– Раффаэле… Оптимизмом неудачники утешаются, – отвечает комиссар.
Потом трёт опухшее лицо с мешками под глазами. Двухдневная щетина. Смятое лицо.
– Комиссар, – зовёт инспектор Чечере, – пресса.
И указывает на тропинку у входа в лес, где стоит и наблюдает Пьетро. Рядом газетный фотограф.
– Ладно. Скажи, пусть снимают, но близко не подпускай. Твою мать! – орёт он молодому полицейскому. – Ты что, мать твою, делаешь, идиот? Ты видишь, куда идёшь?
Молодой полицейский застывает, словно оказался на минном поле. Потом смотрит на подошвы своих ботинок.
– Не в дерьмо вляпался, придурок. Ты стоишь именно там, где стоять нельзя… В метре от трупа. Я не понял, они хоть курсы какие-то проходили или их набирают как попало? Прекрасно! Там пресса… Идите скажите, что единственные следы, найденные на месте преступления, оставлены полицейскими форменными берцами!
Он выпрямляется во весь свой огромный рост и отходит от жёлтой ленты, нервно оттеснив Чечере.
– Я в комиссариате! – кричит всем сразу.
Подошва настоящей кожаной туфли Пьетро скользит по жидкой грязи, и журналист приземляется задом прямо на землю.
– Твою…
– Я же говорил, смотри под ноги. Давай руку, – говорит Мутти.
– Сам встану, спасибо, – сквозь зубы шепчет Пьетро, поднимаясь.
Мутти хихикает.
– Чего смеёшься? Работай.
Фотограф отворачивается и начинает снимать. С этого места широкоугольник даст хороший материал.
Комиссар Массимо Сини усталой походкой человека, который несёт на плечах слишком много, подходит к брату. Пьетро смотрит ему в глаза – усталые и постаревшие.
– Привет, Пьетро…
– Привет, Массимо.
– Через пять минут прибудут и общенациональные СМИ. Дай мне выступить один раз.
– Ладно…
Комиссар закуривает и идёт к стоянке, где стоят четыре полицейские машины, скорая и фургон морга.
Пьетро оглядывается. Наблюдает за полицейскими и двумя санитарами, которые с трудом несут к телу цинковый гроб. Влажная дымка рассеялась, на земле проступили корни деревьев. Он смотрит на ступни жертвы. Синюшные, исцарапанные.
Мутти, изогнувшись удавом среди ветвей и стволов, фотографирует с лучшего ракурса. Подходит инспектор Чечере.
– Твой брат бесится.
– Ещё бы. Это уже четвёртая, а у него ничего нет. Верно?
– Похоже, нет… Пока ничего… Будешь?
– Не курю, спасибо…
Тело переворачивают. Эксперт в халате подхватывает что-то пинцетом.
– Просто у нас здесь нет нужного оборудования. Мы попросили помощи в Болонье, и к нам прислали этих двоих, видишь? В белых халатах. Говорят, хорошие, лучшие из лучших. Но всё без толку…
Металлический гроб с телом девушки выносят из леса к фургону. Мутти фотографирует.
– Дерьмовую мы выбрали работу… Мы, полицейские, годимся только собирать тела и закапывать их, как муравьи. Вы, журналисты, – стервятники, кормитесь трупами… Ну вот скажи…
Чечере уходит, оставив Пьетро смотреть, как двое санитаров грузят гроб в фургон.
Мутти сматывает плёнку. Улыбается. Материала для статьи достаточно. Они переглядываются и возвращаются к Clio.
Полицейские знают Пьетро. Он единственный журналист, которого они способны терпеть. Не лезет напролом, молчалив. С чуть длинноватыми волосами, словно вырубленным топором лицом и вечно затуманенными глазами он будто постоянно живёт в собственном облаке. Особенном, только его. Они его уважают. К тому же он брат начальника.
Фургон морга уезжает, увозя жертву. Массимо сидит на низкой стене; за спиной город и горный хребет, разрезающий небо пополам. Рядом стоит главный инспектор Борджани. Комиссар предпочитает смотреть на панораму заснеженных гор, а не на гладко выбритое лицо коллеги.
– Я назначил встречу на полдень, в зале комиссариата. Они уже едут из Рима. Будут все, как обычно.
– Спасибо, Марчелло… Я домой, приму душ, потом найдёшь меня в кабинете. Учти: Буратта до завтра не скажет даже, можно ли нам принять аспирин.
– Понимаю… Но причину смерти он знает…
– Она задохнулась, представляешь? Он зашивает их ещё живыми. Твою мать! – говорит Массимо.
Потом одним движением встаёт, бросает сигарету и медленно идёт к своей помятой Opel Station Wagon с лысыми шинами. Открывает дверь и смотрит на брата.
Пьетро чувствует укол в животе. Между ними всегда было так. Стоит посмотреть друг другу в глаза – и каждый чувствует то же, что другой. Будто они близнецы. Связаны, как две молекулы, неразделимы, как частицы атома. Пьетро видит покрасневшие глаза Массимо, и ему хочется плакать.
– Как Глория и девочки? – спрашивает он.
– Хорошо… Думаю, хорошо… Мы не так уж часто видимся, понимаешь? Пасху проведёшь с нами?
От Массимо несёт старым перегаром. От Пьетро никогда не ускользает ни один запах.
– Какой это день?
– Воскресенье, Пьетро, – отвечает он, словно это очевидно.
– По воскресеньям я никуда не хожу…
* * *
Жить в большом городе нетрудно. Разобравшись, как ходят трамваи, можно добраться куда угодно. Старый дом был красивее: у меня были сад, бассейн с лягушками и собственная комната. Теперь её приходилось делить с Массимо. А сад оставалось только воображать.
Милан был серым и чёрным. И весь одинаковый. Без реки, круглый, как след циркуля, без улыбки. Совсем как я.
Мама устроилась в магазин. Продавала духи. Я почти её не видел. И начал забывать папино лицо. Часто о нём думал. В тюрьме. С бородой, длинной, как у аббата Фариа. Один, без нас. Как он там? Мама не хотела, чтобы я с ним встречался. Я не понимал почему. Но должен был слушаться.
Я всё храню. Газетные статьи. Записки, в которых мама объясняла нам с Массимо, как приготовить завтрак. Билеты на фильмы, которые мне понравились. Листки календаря с важными датами.
Например, 12 июля было важной датой.
Стояла жара, от которой пропадало желание жить. Тротуары воняли мочой. На каждом шагу потели даже сухие, иссушенные кости.
Утром 12 июля я проснулся поздно. В одиннадцать. Массимо не было: он жил в Англии в семье, чтобы выучить английский. Я пошёл на кухню завтракать. Мама всё оставила готовым, приготовила перед уходом.
Каждое утро я сперва ел, потом шёл в её комнату и рылся в ящиках. Открывал их и вдыхал запах её вещей. Чулки, трусики, беспорядочно сложенные в комоде. Я их нюхал. Нюхал мамину одежду и туфли. Иногда проводил в её комнате по нескольку часов. Потом приходилось идти в ванную и мастурбировать, потому что начинали болеть яички.
В то утро я тоже пошёл к маме. В комнате было темно. Ставни всё ещё опущены. Я различал неприбранную постель. Подумал, мама выбежала в спешке и не успела навести порядок.
Пошёл к окну и споткнулся о её туфли. Чуть не упал. Добрался до ставней и поднял их.
Комната залилась светом. Мамины ноги висели не меньше чем в полуметре от пола. Она была голая. Она висела, привязанная за шею к штанге в шкафу. Белые зрачки были обращены в потолок.
Я какое-то время на неё смотрел. Иногда закрывал глаза. Потом открывал, надеясь, что веки сработают как дворники и сотрут увиденное. Но оно по-прежнему было передо мной.
Я подошёл. Дотронулся. Она была холодной, как чашка; кожа светлая. Почти белая. По ней проступали синеватые вены.
Оставлять её так было нельзя. Я решил принести стремянку и поднялся до штанги. Для петли она взяла мой ремень. Узел затянулся слишком туго. Развязать не удалось, и я вернулся на кухню. Взял хлебный нож, зазубренный, с красной ручкой, и перепилил ремень.
Мама упала на пол со звуком ломающихся вещей. Я смотрел на неё сверху, со стремянки. Она походила на старую куклу, у которой порвались внутренние резинки, соединявшие руки и ноги. Одна нога была подогнута под таз так, как живой человек согнуться не может.
Я спустился. Как следует застелил постель. Я умел – меня научила Розолина, вернувшаяся в свою деревню. Потом перетащил маму на кровать. Она была тяжёлой. Как валун.
Нельзя было оставлять её голой. Я одел её. Даже надел лифчик и трусики. На шее осталась фиолетовая полоса. Я надел на неё жемчужное ожерелье, самое любимое, чтобы скрыть синяк. Обул и уложил поверх покрывала.
Глаза оставались открытыми, словно на потолке было на что посмотреть. Но они погасли. Стеклянные глаза. Уже не мамины серо-голубые.
Я попытался опустить веки. Видел, как это делают в ковбойских фильмах. Но не получилось. Они были твёрдыми и распахнутыми.
Я вспотел как свинья. Пошёл купаться, но играть в олимпийское ныряние не хотелось. Я пересчитал все розовые и чёрные плитки. На некоторых будто были нарисованы лица.
Вытерся и позвал соседку. Паолетту, швею. Она вошла в мамину комнату. Сначала не поняла. Потом закричала и разрыдалась.
Похороны устроил дядя Роберто. Массимо вернулся из Англии и три дня со мной не разговаривал, словно мама умерла по моей вине.
Мне было двенадцать. Не так уж много. Но в собственном отражении на мраморе маминого надгробия я выглядел гораздо старше.
Ремень я сохранил.
Потом мы с Массимо не виделись много лет. Я жил в интернате в Турине среди таких же мальчиков, как я. Массимо был старше: он уехал учиться в Падую, а потом поселился у дяди Роберто.
На другом сохранённом мной календарном листке стоит 13 сентября. В тот день, через два месяца после мамы, папа покончил с собой в камере. Я сохранил и газету. В разделе происшествий заголовок: «Монстр Чинкве-Терре покончил с собой!»
То есть мой отец. У него было сердце. Для меня и брата. Для остальных он был монстром Чинкве-Терре.
Мне хотелось поговорить с журналистом, объяснить ему. Так было несправедливо. На вещи всегда надо смотреть с разных сторон, под разными углами. Нельзя свести человека к одному прилагательному.
Даже теперь, когда я пишу и в волосах появилась седина, прежде чем начать статью, я всегда оглядываюсь назад и снова вызываю в себе то чувство. С прилагательными надо быть осторожным. Они как гвозди. На гвоздях слов можно распять человека.
Так говорил и один русский поэт.
ГЛАВА 4
Среда, 20 марта. 09:15
Дом Массимо Сини – красивая двухэтажная вилла на окраине города. С ухоженным садом. Им занимается Глория. У неё лёгкая рука с растениями, ей тридцать пять, и она хочет начать жизнь заново. Не обязательно с Массимо.
Едва комиссар открывает кованые ворота, Фрог с лаем бросается к нему. Красивый чёрный лабрадор. Его зовут Фрог – «лягушка», – потому что, увидев любой водоём, он сразу туда прыгает. Имя придумала Моника, старшая дочь Массимо.
Фрог хочет играть. Он всегда хочет играть. Его никогда не мучают депрессия, печаль или сомнения. Он ест, писает и, если рядом кто-нибудь из семьи, счастлив. В пасти у него мяч. Массимо швыряет мяч подальше, и здоровенный пёс несётся к кустам, сминая розовый куст – ботанический шедевр Глории.
Её машина стоит на дорожке. Значит, она ещё дома. Массимо это не нравится. Ему совсем не хочется ни разговаривать с ней, ни выяснять отношения – проблем и без того будет достаточно. Несомненно. Но она появляется на дорожке. Свежая и отдохнувшая, в жемчужно-сером костюме, готовая ехать в агентство недвижимости.
– Растения, чёрт тебя дери, Фрог!
Она видит мужа, который с величайшей осторожностью собирается вставить ключ в замок.
– Массимо, ты не мог бы не бросать ему мяч прямо в мои розы?
– Ты права… Я не специально…
– Ты похож на бомжа, – говорит она с отвращением.
– И тебе доброе утро…
Он всё ещё смотрит в землю, надеясь, что она сядет в свой Nissan Micra, исчезнет и наконец оставит его одного, чтобы он принял душ. Но вместо хлопка автомобильной двери он слышит, как её каблуки угрожающе стучат по каменной дорожке, приближаясь.
– Ты хорошо себя чувствуешь?
– Нет, – отвечает он. – Определённо нет.
Глория глубоко вдыхает и смотрит вверх, словно ответ может быть там.
– Ты опять пил.
– Конечно! Возвращаюсь с чудесной вечеринки в лесу. Знаешь, какая изысканная публика? Ром и дайкири лились рекой… Да, Тронкетти Провера передаёт привет.
– Когда-то ты меня смешил… Теперь ты жалок.
– Я? Возможно. Тогда в следующий раз отправляйся вместо меня и посмотри, что там происходит. Хорошо?
– Пожалуйста, только не начинай жалобную песню полицейского, измученного жизнью.
– Ты права, прости.
В глазах Глории блестят слёзы.
– В половине второго заберу девочек, и мы поедем обедать к маме. Знаю, ты не приедешь, но мне хотелось бы пообедать с тобой.
– Я постараюсь… Постараюсь…
Глория возвращается к машине. Она отвернулась, чтобы скрыть лицо. Не хочет показывать слёзы. Она всегда была сильной женщиной – как эти горы, как здешние люди.
– Глория? – зовёт он.
Она не оборачивается.
– Мы нашли ещё одну. Четвёртую…
Плечи Глории поднимаются, потом опускаются, выпуская воздух из лёгких. Она открывает дверцу, садится и пристёгивается. Заводит двигатель и сдаёт назад, а ворота с дистанционным управлением услужливо распахиваются, пропуская её.
Массимо смотрит ей вслед. Между ними больше ничего нет. Вернее, есть стена из тумана и визгливых звуков. Стена, которая переводит сказанные ими слова и их жесты, искажая и калеча всё, что проходит сквозь неё.
Чтобы преодолеть её и снова смотреть друг на друга и говорить как люди, которые любят друг друга, нужна сверхчеловеческая сила. У Массимо такой силы нет. Никогда не было. А у Глории её больше нет.
ГЛАВА 5
Среда, 20 марта. 12:30
– Личность жертвы установлена?
Зал комиссариата набит журналистами. Пьетро стоит в глубине, в стороне, как всегда. Здесь все. Нунци из Corriere, Лиментани из Repubblica, старый коллега Пьетро из Messaggero, Rai, Canale 5, пара местных радио– и телеканалов. Убийства притягивают их сюда, как стервятников к падали; Чечере прав.
Комиссар делает паузу и проводит ладонью по губам. Во рту совсем пересохло. Он не брился. Только переоделся и вымыл волосы.
– Нет… Опознание ещё продолжается. Уже после первичного осмотра можно сказать, что действовал тот же убийца… Жертва – блондинка, около тридцати пяти лет, предположительно умерла от удушья, подчёркиваю: предположительно… Я жду заключения доктора Буратты, чтобы это подтвердить.
– Комиссар, – берёт слово Джерлини, пожилой хроникёр из еженедельника, – вы можете описать, в каком состоянии находилось тело?
– Тело… На голове жертвы был полиэтиленовый мешок и… руки связаны за спиной. И с её… интимными частями… поступили так же.
– То есть он зашил ей влагалище? – спрашивает Россана Даццьери из Corriere.
– Да, именно. Как и предыдущим трём. Признаков сексуального насилия нет.
В воздухе воняет потом, но иначе и быть не может, когда пятнадцать журналистов набились в комнату три на шесть метров. Пьетро не задаёт вопросов. Не делает записей. Брат будет полностью в его распоряжении, когда это окажется удобнее всего. И он знает: надо подождать совсем немного, минут тридцать, чтобы выяснить личность жертвы.
В городе живёт чуть больше шестидесяти тысяч человек, нетрудно узнать, кто вчера вечером бесследно исчез. В этом его преимущество перед остальными репортёрами. Он живёт здесь, знает, куда идти и кому задавать вопросы.
– Комиссар, перед нами серийный убийца. Какие версии вы отрабатываете?
– Мы проверим тело на биологические следы и, если что-то осталось, обязательно обнаружим. Конечно, как вам известно, анализ ДНК делается не так быстро.
– Это не вызывает отчаяния? – напрямик спрашивает Джерлини. – Я хочу сказать: это уже четвёртая жертва за два года, а вы даже приблизительно не сумели понять…
– Послушайте, Джерлини, – останавливает его комиссар, – я не хочу ни вступать в полемику, ни тем более читать лекции по криминологии. Перед нами не убийство на почве страсти и уж тем более не месть или сведение счётов. Наш убийца действует, когда хочет, и прекрасно знает, что делает.
Перед нами клинический случай: он бьёт наверняка и не связан с жертвами. Это психопат, человек, чью клиническую картину представит присутствующий здесь профессор Маннини… Он помогает нам расшифровать психику этой… больной… личности, у которой нет мотива – только убийственный механизм, внезапно срабатывающий в мозгу… Может быть, он слышит голоса или считает себя антихристом, или что-то в этом роде…
– Версию чёрных месс вы исключаете?
– Чушь!
Комиссар начинает злиться.
– В городе есть две компании фанатиков, которые собираются по ночам поклоняться дьяволу и пятиконечной звезде. Но это всего лишь сопляки, которые, кроме кражи пива в супермаркетах…
Это правда. Пьетро кивает. Он сам писал об этих компаниях. Подростки слушали хеви-метал, а вершиной их преступной деятельности стало то, что полгода назад они красной краской вывели число 666 на стене собора. Их поймали и заставили оплатить очистку средневековой кладки.
– Этот хуже. Чрезвычайно умный человек… Мы связались с комиссариатами Пескары, Авеццано и Кьети, потому что он вовсе не обязательно живёт у нас.
– Удобно, комиссар… Может, он приехал из Соединённых Штатов, чтобы задать новую моду. Вы об этом думали?
– Ваша ирония ещё безграмотнее ваших статей, Джорджо Ятта. Удивляюсь, что вас до сих пор не уволили! – лает в ответ Массимо.
– Ах, если речь об этом, комиссар, я больше не пишу. Теперь я – телевидение! – иронично отвечает журналист, указывая на оператора за своей спиной.
Волосы Джорджо Ятты побелели, нос теперь немного крив – очевидно, кто-то его отделал, – но повадки остались прежними. Он всё знает, всё может, никого не боится. И всегда одет так, словно внештатный корреспондент на передовой.
Всё тот же старый мудак, – думает Пьетро, глядя на зарождающуюся лысину на затылке журналиста.
– Вы – телевидение? – Комиссар улыбается. – Рад деградации вашей карьеры.
После обмена мнениями с комиссаром Ятта снова садится. Даццьери улыбается ему, словно спрашивая:
– Ну? Что случилось?
Ятта качает головой:
– Ничего, Россана. Старая неприязнь между мной и комиссаром…
– А теперь я пойду работать.
Массимо решает закончить встречу.
– Оставляю вас с профессором Маннини.
Высокий, худой, как цапля, психиатр занимает место комиссара перед столом. Надевает очки в титановой оправе, раскрывает листок с заметками и ждёт вопросов.
Массимо пробирается между камерами и журналистами к двери, бросив взгляд на Пьетро, который следует за ним.
На улице перед комиссариатом холодно, хотя март уже на исходе и время близится к двум часам дня. В Л’Акуиле зимние температуры держатся до мая.
Братья переходят проспект и идут под аркады. Там ветер, дующий прямо с перевалов Гран-Сассо, наконец оставляет тебя в покое. Они идут молча, глядя под ноги, едва отвечая на приветствия редких прохожих.
Заходят в кафе Eden, своё кафе. Бар, полный зеркал и потемневшего от времени дерева. За маленькой дверью – чайный зал, который по вечерам иногда используют как танцевальный. Стены украшены псевдофутуристическими фресками конца пятидесятых: велосипедисты, мчащиеся мотоциклы, кубические женщины и небоскрёбы, сквозь которые летят старые бипланы.
Отопления нет, и свод высотой больше шести метров холоден, как улица. Не самое уютное заведение. Но им нравится. Тому, кого в жизни ничто и никогда не принимало, один такой бар ничем не хуже другого.
– Он сводит тебя с ума, да?
– Знаешь, что сводит меня с ума? Что он, возможно, здесь. Идёт сейчас по улице. Смотрит на меня и смеётся. Говорит: «Мудак, я издеваюсь над тобой… Ты меня никогда не поймаешь…»
– Я читал, что такие люди рано или поздно сами позволяют полиции себя поймать. Из-за нарциссизма, вроде бы…
Зеркала на стенах отражают обоих братьев. Входит очень привлекательная брюнетка, подходит к стойке и здоровается с кассиром. За столиком у маленькой сцены, где по вечерам поют караоке, две продрогшие старухи пьют горячий шоколад.
– Вроде бы. И что мне делать до тех пор? Ждать, пока на дороге найдут ещё один труп? Может, прямо сейчас он снимает мерки со следующей… Чёрт, Пьетро, у нас нет оборудования для таких дел…
Он одним глотком допивает мартини и вытирает рот рукавом пиджака. Потом языком собирает спиртное с дёсен, ставит бокал и сосредоточивается на брате.
– А ты его узнал?
– Да… – отвечает Пьетро. – Волосы теперь белые, а рожа мудака осталась прежней.
Они смеются. Речь о журналисте Джорджо Ятте. Том самом, который сфотографировал их на теннисном корте и подарил братьям первую полосу: «Вот они! Дети монстра Чинкве-Терре».
Смех обрывается. Каждый погружается в свои мысли. Пьетро даёт бармену знак принести ещё два мартини.
– Он в городе со вчерашнего дня. Когда я работал в Анконе, ещё не раз с ним сталкивался. Заявлений на него больше, чем на Провенцано.
– Он теперь на телевидении…
– Ага. Региональный канал. Наверное, у него есть покровитель на небесах.
Они смотрят наружу. Люди идут с магазинными пакетами, пара здоровенных бродячих собак ищет еду, девочка безмятежно спит в коляске, которую толкает африканская домработница, – должно быть, она умирает от холода, привыкшая к щедрому, давящему солнцу.
– Устаёшь, Пьетро. Устаёшь гнаться за тем, у кого всегда первый ход, вечно отставать на шаг. Говорят, лучшее лечение – профилактика. Согласен. Это верно для рака, для инфаркта. Но очень трудно предотвратить действия психопата, который убивает без причины. Женщин. Около тридцати пяти, светловолосых, голубоглазых.
Пьетро опускает голову. Он не знает, что ответить. Да брату и не нужен разговор. Ему надо выговориться и чтобы кто-то слушал.
– Он душит их, связывает и зашивает, пока они ещё живы. Что это за человек? Что у него внутри, если он способен такое делать? И скажи мне, как это предотвратить. Он – постоянная угроза. И сколько ещё таких, как он, ходит вокруг… Как мне смотреть на своих двух девочек и обещать им спокойное будущее? Говорить, что их папа работает именно ради этого? Даже жаловаться жалко, Глория права.
Пьетро смотрит на живот брата и красные сосудики вокруг его ноздрей. Массимо похож на отца, только весит на несколько килограммов больше; говорит и двигается как он. Глаза те же. Поэтому Пьетро часто не может от них оторваться.
– Глория устала подставлять мне плечо, когда я плачу. У неё есть голова, две ноги и всё ещё прекрасное тело. Я об этом забыл. Кстати о профилактике: думаю, теперь я способен предотвратить конец брака. Никогда не забывай, что твоя спутница – женщина, твоя женщина. Никогда не превращай её во что-то другое.
Бармен приносит ещё два мартини. Массимо хватает свой. Подносит к губам. Кажется, раздумывает, выпить ли залпом. Потом опрокидывает. Жидкость даже не касается стенок рта – сразу уходит в горло.
– Я не знаю, что делать, Пьетро. Как мне его остановить?
– Может, на этот раз он оставил след… Бывает же удача, правда? Свидетель.
– Я жду с июня, десять месяцев! Он ни разу не прокололся. Ни разу. Даже следов на месте преступления нет. Чёрт, он ведь не летает, верно?
Он немного повысил голос. Две пожилые женщины за другим столиком смотрят на него. Потом решают, что это не их дело, и снова склоняются над пирожными.
– Единственное, что мы знаем: он убивает их не там, где потом оставляет. Привозит… – Массимо понижает голос. – А дальше всё! Мы не знаем, высокий он или низкий, какой у него размер обуви, мужчина это или женщина, белый или чёрный… Ничего! Полная тьма.
* * *
Годы в туринском интернате – серая полоса. Я помню священников. Переваренную еду. Ребят из нашей спальни. Посвящение в туалете. То, которому подвергли меня, и те, которым я подвергал новичков. Серое небо, запах плесени и нафталина. Одинаковые дни.
Надо было быть начеку. Беречься старших: если поймают одного, мало не покажется. Следить за учёбой: учитель тоже мог показать, где раки зимуют. А ещё у каждого был слуга. До пятнадцати лет я был слугой Бонетти. Он на два года старше. Мне приходилось многое для него делать.
Но мне ещё повезло. Он не был злым. Конечно, если я не слушался, начинались неприятности. Но достаточно было понять правила: держать в порядке его шкафчик, делиться с ним посылками дяди Роберто, платить ему, ловить младших и приводить в туалет. Там их вместе с другими либо посвящали, либо раздевали, чтобы украсть новую одежду, обувь, перочинный нож, тетрадь – всё, что могло заинтересовать.
Посвящение было простым. Через него проходили все, и все потом делали то же самое с другими.
Тебя раздевали. Ставили, широко раздвинув ноги. Потом засовывали в зад кусок мыла. Некоторое время двигали вверх-вниз. После этого пятеро один за другим совали туда свои члены. Первый причинял боль. Третьего ты уже не чувствовал. Ты был связан и не мог двигаться. А если пытался сбежать, сперва тебя избивали, потом повторяли всё трижды.
Небо всегда было чёрным, солнечный свет никогда не проникал в спальню. Коридор длиной пятнадцать метров и шириной около десяти, кровати выстроены в ряд, как в казарме. У тебя были шкафчик, тумбочка с замком, лампа над кроватью, одеяло и два комплекта белья.
Я спал между мальчиком из Умбрии, который никогда не разговаривал, и сицилийцем, плакавшим каждую ночь. Его звали Риккобоно. Однажды ночью он сбежал, и больше о нём ничего не слышали. Я радовался: наконец-то можно спать по ночам.
Каждое утро нас будили в семь, мы умывались холодной водой, потом молились и шли в класс.
Старшие и младшие завтракали вместе в трапезной. Длинная комната, плохо освещённая высокими, вечно грязными окнами. На стенах – картины со стояниями Крестного пути.
Сначала все стоя читали «Отче наш», потом разрешалось сесть и поесть. Молоко и хлеб. Иногда булочка. На еду отводили ровно минуту. Порой молоко было таким горячим, что, выпив залпом, ты обжигал язык до второй половины дня.
Через минуту звенел колокольчик, все должны были встать и гуськом выйти из трапезной в классы. Неважно, успел ты позавтракать или нет.
По одному за партой. В тишине. Во время контрольной нельзя было поворачиваться к соседу. Учитель стоял посреди класса с линейкой. Поднял голову от работы – получаешь по затылку. Поймали на списывании – три удара линейкой по тыльной стороне ладоней.
Шпаргалка означала пять ударов по рукам, стояние на коленях за доской, а после урока – к директору, без обеда. Тот, кто попадал к директору, помнил это всю жизнь. Он пользовался брючным ремнём. Иногда. Иногда теннисной ракеткой, которая висела на стене специально для наказаний. После его кабинета не садились минимум три дня.
Я ни разу к нему не попадал. Я тоже списывал и обменивался с ребятами записками. Просто меня не ловили.
Однажды он сам пришёл ко мне дождливым ноябрьским вечером.
Утром того дня шёл град, и мне нравилось смотреть, как вода, будто разлившаяся река, хлещет по окнам класса. Прошёл сторож с колокольчиком, объявляя, что занятия на сегодня окончены. Мы строем, по порядку выходили из класса и шли обедать в трапезную.
У двери Бонетти велел отдать ему деньги. Он знал, что накануне дядя Роберто прислал мне немного. Хотел десять кусков. Мне было пятнадцать, ему семнадцать. Но я был выше.
Бывают дни, когда всё меняется. Сам не знаешь почему. Просто утром вдруг обнаруживаешь щетину. Или несколько волос на груди. Или желание навсегда что-нибудь изменить. То ноябрьское утро было одним из таких.
Бонетти смотрел на меня бычьими глазами и протягивал руку. Ждал денег. Ноги словно прибило к полу, сердце сильно застучало в шее и ушах. Я молча смотрел на него, видел его желтоватое, синюшное лицо.
– Давай, Сини… Ну, решай уже. Мне обедать пора. Гони десять кусков!
И автобус отпустил тормоза. Точно не помню. Я бил его куда попало, он бил меня. Рядом стояла тележка уборщика. И я вспомнил лягушек.
Схватил бутылку спирта и облил Бонетти. Потом чиркнул зажигалкой. Он вспыхнул, как те земноводные в саду. И кричал. Кричали все. На меня смотрели как на бешеную собаку.
Мне нравилось слушать его крики, нравилось смотреть, как он катается по полу, пытаясь сбить огонь.
Я оказался в лазарете, пахнувшем бульоном с мелкой лапшой. Нос был разбит, но запахи я всё равно чувствовал. Чувствую их всегда; наверное, в прошлой жизни был собакой. Бонетти с забинтованным лицом отвезли в настоящую больницу.
И тогда ко мне пришёл директор.
Худой и высокий, как пугало. Я ожидал худшего. Но худшего не случилось. Он разговаривал со мной. Хотел знать, что произошло в коридоре. Я рассказал правду.
Я хорошо учился, а Бонетти был бездельником. Директор поверил, восхитился моей храбростью. Я был младше, но сумел защититься. Он только похлопал меня по плечу и сказал, что сообщит моим дяде и тёте. Но это не было угрозой.
Выходя, он посмотрел на меня сквозь очки, превращавшие зрачки в две булавочные головки, и сказал:
– Сини. С сегодняшнего дня я за вами слежу. Ещё один такой случай – и отправлю вас в исправительную колонию.
Он улыбнулся, показав жёлтые зубы людоеда, и вышел из лазарета, таща за собой тень, словно тяжёлый чёрный плащ.
С того дня я больше никому не служил. Наоборот, завёл собственного слугу. Джино. Он был из Асти. Я не обращался с ним плохо. Но если он не слушался, я посвящал его два, три раза, пока он не начинал плакать.
Таково правило. Закон интерната.
Иногда ночью я думал о себе. О том, где нахожусь. И стоило ли папе с мамой зачать меня пятнадцать лет назад. У меня была жизнь. Только она. И никого, кто научил бы меня жить.




























