444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Манзини Антонио » Дурная Кровь (ЛП) » Текст книги (страница 3)
Дурная Кровь (ЛП)
  • Текст добавлен: 13 ноября 2026, 11:00

Текст книги "Дурная Кровь (ЛП)"


Автор книги: Манзини Антонио



сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 10 страниц)

ГЛАВА 6

Среда, 20 марта. 17:30

Инспектор Борджани разглаживает усы, читая очередное заявление Джуффриды на Нардоччи, чей молосс (порода собак) время от времени задирает одну из его овец. Звонит телефон. Он отвечает.

– Главный инспектор Борджани.

– Марче, это Чечере… Похоже, бедняжку звали Соня Франки…

Борджани выходит из комнаты. В коридоре, съёжившись, сидит Пьетро. Единственный оставшийся журналист. Полицейский улыбается ему. Через силу. Пьетро не располагает ни к улыбке, ни к шутке.

– Итак, Пьетро, мы выяснили, кто она. Раз ты единственный журналист, который ещё ждёт… сообщу тебе. Соня Франки, тридцать пять лет, не замужем. Работала кассиром в PAM вместе с матерью… Мать её и опознала. Хочешь поговорить – она живёт на виа Авеццано, 53. Бывай.

– Спасибо, сочтёмся…

Виа Авеццано – безобразная современная улица сразу за больницей. Дома начала восьмидесятых, почти все трёхэтажные. Номер 53 – один из многих маленьких кондоминиумов. В садике на первом этаже – детский велосипед и совершенно разбитый, запылённый мопед.

Соня Франки жила здесь с матерью. Из окна видела больницу и кусок автострады. Пьетро велит таксисту остановиться и выходит.

– Подождёте меня? Я на несколько минут.

– Всё равно вам платить.

Он подходит к домофону. Звонит в квартиру Франки и ждёт. Из подъезда выглядывает пятилетняя девочка.

– Чего тебе?

– Хочу увидеть бабушку. Она дома?

– Ну заходи…

Она ведёт его, он идёт следом. Лестницу в доме недавно покрасили, запах краски щиплет ноздри. Всего один пролёт. Франки живут на втором этаже. Девочка вбегает в квартиру.

– Бабушка, тут дядя тебя хочет видеть!

Пьетро заглядывает в квартиру, оклеенную выцветшими, слегка пожелтевшими обоями в цветочек. Свет тусклый. Над дверью в коридор – изображение Мадонны, обнимающей мёртвого сына, а перед ним – электрическая лампадка, притворяющаяся свечой.

– Да… слушаю вас…

Женщине около шестидесяти, и каждый год виден в морщинах на лице. Мать Сони. Она шаркает к нему в тапочках, и Пьетро её узнаёт. Это одна из кассирш супермаркета, куда он ходит больше года.

Женщина плотнее запахивает шерстяную кофту на плечах. Смотрит на Пьетро без надежды.

– Я Пьетро Сини… Примите мои самые искренние соболезнования, – говорит он.

Потом обнимает её. Чувствует в руках хрупкое, измождённое тело, едва не ломающееся в объятиях. Не то чтобы руки у него были мускулистые – вовсе нет. Просто женщина похожа на зимнего воробья. Хрустит.

– Прошу, прошу… Садитесь… Луиза! – зовёт она.

В дверях появляется брюнетка лет тридцати с девочкой на руках.

– Вы знакомы с Луизой? Это моя младшая дочь.

– Пьетро Сини. Очень приятно.

– Очень приятно… Что случилось, мама?

– Принеси синьору кофе.

– Нет, спасибо. Я его не пью… Если есть вода…

Женщина, кажется, расстроилась.

– Вода прекрасно подойдёт, – успокаивает её Пьетро.

Луиза исчезает за дверью. Пьетро садится на диван, всё ещё затянутый защитным полиэтиленом. В центре комнаты царит телевизор. Пол блестит так, что похож на ледяную плиту.

– Вы знали мою дочь Соню? – начинает мать, похожая на оглушённого боксёра.

– Нет, не имел удовольствия…

– Простите, а вы кто?

– Я журналист, пишу для Centro. Хочу подготовить хорошую статью в память о вашей дочери.

Женщина сжимает губы. В руке платок. Она держится за него, словно это последняя надежда остаться в живых. Глаза сухие. Но это лишь вопрос времени. Скоро сердце взорвётся, и она будет плакать дни, а может, годы.

Луиза возвращается и протягивает Пьетро стакан воды. Потом с улыбкой и покрасневшими от слёз глазами выходит из гостиной.

– Соня… У меня её отняли… Соня добрая, ангел. Просто ей не везло. В школе училась плохо и сразу пошла работать. Сначала на колбасной фабрике, которая потом закрылась, помните? Потом убирала, сидела с детьми. А теперь наконец постоянное место… Со мной в супермаркете… Я помогла ей устроиться… Соня хорошая, её все любят…

Мать Сони говорит, но Пьетро уже не слушает. Смотрит на её руки, терзающие платок.

– Хотите увидеть её фотографию?

– Да…

Синьора встаёт. Идёт к двери. Но её качает, и приходится схватиться за косяк. Она оборачивается к Пьетро.

– Боже… Кажется, я слишком резко встала…

– Вы хорошо себя чувствуете? – спрашивает Пьетро, поднимаясь с дивана.

– Да, да… Голова закружилась… Уже прошло… Пойду за фотографией.

И исчезает в коридоре.

Пьетро оглядывается. Подходит к книжному шкафу. Чёрному, с дымчатыми стёклами, за которыми от пыли укрыты старый словарь, собрание альманахов Topolino, энциклопедия UTET и книга Бруно Веспы.

Он не может определить запах, царящий в доме. Смесь овощей и дерева.

– Вот, нашла. Посмотрите!

Соня крупным планом на берегу моря. Красивая улыбка. Большие голубые глаза. Эту фотографию покажут все газеты и телеканалы. И предоставит её Пьетро Сини.

– Можно взять её?

– Да… Только верните… Она у меня одна.

– Обязательно.

* * *

Рождество было лучшим временем года в интернате. В сопровождении учителя мы строем гуляли по Турину, разглядывали витрины магазинов и кафе. Везде огни, машины бессмысленно сигналили. Запах серы, смешанной с навозом, истязал мои ноздри.

У меня был точный план. Осуществить его легко. Просчитанные риски почти нулевые. Когда в маленький магазин входят двенадцать человек, сделать то, что мне было нужно, – пустяк.

Это была красивая кондитерская в центре. Старинная и уютная, она принадлежала пожилой паре. Муж сидел за кассой, жена стояла за прилавком. Полки ломились от ёлочных шаров и серебряной мишуры. Казалось, под тяжестью туррона и джандуйотти старые деревянные полки вот-вот рухнут.

Я посмотрел на Джино, своего слугу.

– Давай! Сейчас!

Он разжевал Alka-Seltzer, рухнул на пол и начал хрипеть. Все бросились к нему. Крики, пена изо рта. Какой-то мужчина собирался купить панеттоне. Бросил его и в испуге выбежал.

Владельцы кинулись к Джино, а тот бился, словно мышь в капкане, мотал головой, бормотал и разбрызгивал белёсую слюну.

У меня было несколько секунд. Страха не было. Я ничего не чувствовал. Сердце билось ровно. Так и надо: сохранять спокойствие и двигаться как можно быстрее.

Сладости и конфеты меня не интересовали. Целью была касса. Я обогнул прилавок, и мне повезло: касса была открыта. Поднял лоток с мелочью. Под ним лежали банкноты. Сгрёб их и сунул в карман.

Никто не заметил. Никому нет дела до одного мальчика, когда другие двенадцать кричат и смеются, глядя на лежащего Джино.

Я вернулся к своему слуге. Тот приоткрыл глаз, я кивнул, и он начал постепенно успокаиваться. Это был сигнал. Учитель поднял его. Кто-то дал платок вытереть рот. Джино изображал головокружение.

До сих пор не понимаю, как они могли поверить – актёр он был ужасный. Думаю, всё решал Alka-Seltzer. Он добавлял происходящему драматизма. Ребёнок с пеной у рта – зрелище неприятное.

Джино выполнил свою работу. И избавил себя от рождественского посвящения. Мы вышли на воздух и растворились на улицах центра. Я добыл больше трёхсот тысяч лир.

Вечером в спальне Джино подошёл ко мне со своей бобровой мордой и гнилыми зубами.

– Сколько мы взяли?

– Мы? – переспросил я, тяжело на него посмотрев. – Взял я, Джино. Ты раб, делаешь только то, что я велю. И всё.

Не знаю, что было у Джино в голове в тот вечер. Но он взбунтовался.

– Ничего мне не дашь? Тогда я расскажу синьору Марини…

– Неправильный ответ! – сказал я.

Я взял его за ухо. В спальне никто не обратил внимания. Джино был моим слугой, и никого не интересовало, что я с ним делаю.

Я отвёл его в туалет. Он смотрел на меня. Боялся.

– Ты делаешь то, что я велю, – сказал я.

Потом ударил его так сильно, что голова мотнулась в сторону. Джино упал. Глаза блестели от слёз.

– Нет… Нет… – пробормотал он.

Я перевернул его и стянул брюки.

– Прошу тебя… Нет… Сегодня Рождество!

Мне стало смешно. Какая разница? Джино должен быть наказан, и всё. Только мне не хотелось. Член был вялым.

Я взял щётку для унитаза. Ручка деревянная. Намылил её, пока Джино умолял.

– Молчи, Джино. Или хочешь каждую ночь бояться, что я приду и подожгу тебя?

Я взялся за ручку и начал вводить её в него. Он сопротивлялся. Плакал и сопротивлялся. Я сильно ударил его по затылку.

Постепенно почувствовал, как мышцы расслабляются и принимают наказание. Он не мог тягаться со мной. Не справлялся. Ручка была наверняка толще моего члена. Я решил, что сантиметров десяти достаточно, и загнал её внутрь. Он стонал от боли, как свинья.

– Больше никогда не смей… Никакого бунта против хозяина… Я ясно выразился?

– Да… Да… – сумел выдавить он сквозь слёзы.

Щётка причиняет боль. Я сам пробовал дважды.

Когда Джино подрастёт, он отыграется на ком-нибудь другом, – думал я. А пока должен терпеть.

Я двигал ручку внутрь и наружу. И мог продолжать сколько угодно, хоть до глубокой ночи. Чем дольше двигал, тем меньше чувствовал сопротивление. Ввёл ещё на пару сантиметров.

Он поднял голову, вздрогнул. Больше не плакал. Глаза закрыты. Дерево било в него, но сам он словно находился за световые годы от туалета, интерната и меня.

Я посмотрел. Член у него стоял. У меня тоже. Я вынул щётку и вставил свой. Дерьмо этого животного испачкало всю ручку. Потом ему придётся её вымыть.

– Ты делаешь то, что я велю… Скажи: «Да».

– Да…

– Да – что?

– Я делаю то, что… ты велишь.

Этого было достаточно. Я вынул член. Он был весь в грязи.

– Животное! Смотри! Теперь вымой его.

Джино открыл глаза. Я подошёл к раковине.

– Давай мой. Я сказал – мой!

Он пустил воду и начал смывать всю эту мерзость. Медленно. Осторожно.

– Теперь вытри.

Он огляделся. Хотел взять туалетную бумагу. Потом ему пришла идея. Он встал передо мной на колени. Взял в рот и принялся сосать, словно рожок мороженого.

В этом не было нужды, посвящение закончилось. Я резко выдернул член у него изо рта и ударил кулаком по шее. Он упал.

– Ты что творишь, мать твою? Ты голубой, что ли? Пошёл к чёрту, Джино… Проси прощения и целуй мне ноги!

Посвящение всегда заканчивалось так. Целовали ноги главе. То есть мне.

Я вышел из туалета, застёгивая ширинку. В спальне все знали, чем мы занимаемся, и никто не мешал. Обычное дело. Если идёт посвящение, входить нельзя. Если ты глава, можешь зайти и принять деятельное участие. Если слуга – лучше держись подальше, иначе схлопочешь внеплановое посвящение.

Правила были древними. Интернат всегда жил так. И кто мы такие, чтобы что-то менять?

МОНСТР ВЕРНУЛСЯ: НОВАЯ ЖЕРТВА

Тело найдено в Фонтанефредде

Пьетро Сини

Тело, найденное полицией вчера на рассвете в Фонтанефредде, принадлежит Соне Франки. Полицейским хватило одного взгляда, чтобы понять: монстр вернулся. На трупе стояла его подпись.

Блондинка, тридцать пять лет, обнажена, голова в полиэтиленовом мешке, влагалище зашито, внешних признаков сексуального насилия нет. Не требовалось этой новой жестокости, чтобы окончательно убедиться: перед нами настоящий серийный убийца из тех, кого мы привыкли видеть только в голливудских фильмах.

Монстр не оставляет следов. Будто соткан из воздуха. Отпечатков нет, хотя сейчас тело жертвы тщательно исследуют в Институте судебной медицины. Остаётся надеяться, что удастся обнаружить что-то, что наконец приведёт людей комиссара Сини к убийце.

Соня Франки оставила мать и сестру, замкнувшихся в непроницаемом молчании.

Она работала в сети супермаркетов и вела спокойную жизнь.

Пока задержан только жених жертвы, Фабрицио Сеганти. Сегодня утром его допросят судьи в тюрьме Л’Акуилы, но, по неофициальным сведениям, следствие выполняет обычную процедуру.

– Мы допрашиваем его в рамках служебных обязанностей, – заявил судья предварительного следствия Де Крешенцо.

Защита в лице адвоката Мастранджели утверждает, что жених убитой «совершенно непричастен к случившемуся».

– Он спокойно ответит на все вопросы следователей, – добавил адвокат, – хотя и потрясён гибелью невесты.

Следователи восстанавливают последние перед убийством передвижения Сони Франки. У преступления, по всей видимости, не было мотива, кроме человеческого безумия.

Монстр среди нас: растворяется в безликой толпе, чтобы внезапно появиться, нанести удар и снова исчезнуть.

Профессор Маннини, преподаватель криминологии Болонского университета, представил довольно точный и исчерпывающий клинический портрет:

– Перед нами человек с АРЛ – антисоциальным расстройством личности. Это крайне жестокий психопат, агрессивность которого нарастает. Он физически силён, возраст – от двадцати до сорока пяти лет. С вероятностью девяносто процентов мужчина. Его насилие слепо, целенаправленно, он неспособен испытывать эмоции. Эгоцентричный психопат, убеждённый в своём превосходстве и использующий других лишь как предметы. Вероятно, в детстве перенёс тяжёлые травмы… Использование лески для зашивания вульвы имеет несколько значений. Думаю, в сексуальном плане он испытывает недостаток стимуляции или прилагает огромные усилия, чтобы преодолеть травму собственного рождения, которое воспринимает как отвержение.

По мнению следствия, найти его будет нелегко. Надежда только на очевидца. Но пока ни одной жертве не удалось вырваться из его безумия, и единственным свидетелем этих чудовищных преступлений, похоже, остаётся он сам.

Наш город переживает тяжёлое время. Любой незамужней светловолосой привлекательной женщине младше сорока следует опасаться за свою безопасность.

В заявлении комиссариата женщинам рекомендуется соблюдать предельную осторожность:

– Пока он находится среди нас, настоятельно советуем никогда не оставаться в одиночестве. И днём, и ночью просите, чтобы вас сопровождали.

Потому что, по словам следователей и профессора Маннини, убийца, весьма вероятно, нанесёт новый удар.

Остаётся надеяться, что в следующий раз на встречу с монстром придёт полиция, а не одинокая беззащитная женщина – добыча этого безумца.

ГЛАВА 7

Понедельник, 25 марта 2002 года. 23:00

Патологоанатом курит трубку, спокойно расположившись на диванчике из искусственной кожи в своём кабинете. Массимо смотрит из окна на больничный сад, окутанный темнотой. Они на первом этаже, дорожного шума не слышно. Как и посетителей, которых в такой час всё равно уже не пускают. Из соседней комнаты тоже не доносится ни звука. Там морг, где Соня Франки лежит на стальном столе, укрытая простынёй до плеч. Видно только синюшное лицо с фиолетовыми губами и убранными волосами.

– Под ногтями мы нашли волокна серого ковролина. Под микроскопом видно, что каждый раз это один и тот же ковролин.

– Серый… – говорит Массимо. – Можно обойти все дома и найти владельца этого серого ковролина…

– Ага, – отвечает Буратта и зевает. – Потом придётся доказать, что ковролин тот самый, и так далее, и так далее, а когда доберёшься до дома убийцы, он уже настелит паркет.

– Я шутил, Раффаэле. Только в Bricofer за последние два месяца серый ковролин продали примерно семидесяти покупателям…

Массимо продолжает смотреть наружу. Думает о Соне, которую душили, пока она терпела мучения, каких не должен испытывать никто. Ему нужно что-нибудь горячее в желудок. Что угодно, лишь бы горячее. Он стоит на ногах после четырёх часов сна и спрашивает себя, как ему удаётся держаться и долго ли ещё он сможет.

– Знаешь, в конечном счёте мы с тобой делаем одну работу? – говорит Массимо.

– Да ну? – отвечает Буратта, кладя трубку на пепельницу.

– Ты видел глаза родственников жертв? Они такие же, как у близких безнадёжно больных. У них больше нет надежды на жизнь. Они просят лишь разрешения оплакивать нечто конкретное. Имя виновного – будь то убийца или разъедающий рак. Они зависят от тебя. Хотят услышать от тебя правду. А ты не можешь её дать.

Приходится выдумывать какую-нибудь чушь… Хочется сказать: убийцу вашей дочери зовут так-то, он живёт на такой-то улице, ему столько-то лет, и столько-то он проведёт в тюрьме.

Комиссар поворачивается к своему давнему другу. Тот уснул. Дым из трубки медленно поднимается над пепельницей и вместе с ароматом расходится по пустой комнате.

– Спокойной ночи, Раффаэле.

Массимо вытряхивает трубку врача и уходит из больницы.

* * *

В интернате убирала девушка по имени Мириам. Я хорошо её помню: во-первых, она была ненамного старше нас, во-вторых, за пять тысяч лир с ней можно было переспать.

Она убирала спальни, пока мы сидели на занятиях. Мне было восемнадцать, до конца этой тюрьмы оставалось недолго. Я ни разу не занимался любовью и никогда не видел живую голую женщину. Только картинки в журнальчиках, фотографии и рисунки. Мои товарищи тратили на Мириам все деньги, какие удавалось раздобыть, а она пополняла жалованье. Мне не хотелось, но по интернату начали говорить, будто я гомосексуал. Это было плохо. Только потому, что я правильно говорил, был первым почти по всем предметам и не хотел идти к Мириам. Я видел в ней колодец, который все почему-то старались наполнить. Если уж делать это, то за стенами интерната и с той, которая хочет только меня. Мне нужна была женщина, а не многоквартирный дом. Следовало прекратить разговоры. И одним зимним субботним днём, серым, как все прочие, я решил, что время пришло.

Старших по субботам после десятичасовой мессы отпускали в город. Нужно было только вернуться к семи.

В одиннадцать утра я уже был в городе и искал женщину. Волосы должны быть длинными, всё остальное неважно. В час тридцать пять я ел пиццу. До Рождества оставалось немного, магазины работали. Людей было много, и через стеклянную дверь пиццерии я смотрел на прохожих. Потом увидел её. Блондинка с длинными волосами. Одна. Полновата, лицо не слишком красивое. Откровенно говоря, Мириам была лучше. Но для моей цели подходила. Я взял фотоаппарат. Пластмассовый Kodak. Зарядил плёнку. Я был готов.

Я вышел из пиццерии и пошёл за ней. В руках пакеты, на вид примерно моего возраста.

– Разрешите? – остановил я её. – Меня зовут Пьетро, я из Пармы и плохо знаю город. Вижу, вы покупаете рождественские подарки… Можно пойти с вами? Покажете мне магазины…

Она улыбнулась. Её никогда не останавливали на улице. Карие глаза, чуть слишком большие, одета как королева британской поп-музыки. Волосы крашеные, белые сапоги до середины икры. А я был элегантен, вежлив и хорошо выглядел с уложенными гелем волосами.

– Конечно… – сказала она. – Я из Катандзаро… но уже три года живу здесь, в Турине.

Некоторое время мы шли вместе. Она говорила без остановки, словно не могла дождаться, когда вывалит на кого-нибудь годы молчания.

– А как ты оказался в Турине из Пармы?

– Мой отец промышленник… дела… да и город красивый!

Я сказал это, глядя на сигналившие машины и закутанных прохожих, не удостоивших нас взглядом.

– Холодновато – ответила она. – Зато работа есть. Папа работает на Fiat.

– Великая мать. Забавно, мой отец как раз заключает сделку с генеральным директором Fiat… наша фабрика – поставщик концерна… но через несколько недель мы вернёмся в Парму.

– А школа?

– Какая школа. Я в университете. На юридическом. Стану адвокатом, как папа.

– А-а…

В глазах у неё загорелся блеск. Она уже подсчитывала мои деньги.

– Что тебе надо купить?

– Кое-что для мамы. Думаю, здесь подойдёт.

И указал на ювелирный магазин. Она сглотнула, и мы вошли.

Продавец лет сорока двинулся навстречу, потирая руки.

– Могу вам помочь?

– Да… хотел посмотреть несколько браслетов… для мамы.

– Конечно. Можно узнать, на какую сумму вы рассчитываете?

– Не знаю. Если вещь красивая, какая разница, сколько она стоит, верно?

Я посмотрел на девушку, и она кивнула.

– Кстати, я до сих пор не знаю твоего имени. Я Пьетро. А ты?

– Миа…

– Надо же, а я думал, это местоимение!

Она непонимающе посмотрела.

– Шутка.

Ювелир вернулся с несколькими браслетами. Я выбрал самый дорогой и примерил его на запястье Мии. Узнав цену, она едва не упала.

– Хорошо. Беру этот.

– Упаковать?

– Нет… дайте телефон.

Продавец покосился на меня. Потом поставил аппарат на прилавок.

– Пожалуйста, звоните.

Я набрал номер интерната. Ответил сторож Америго.

– Алло, Аугусто? Это Пьетро…

– Кто? – отозвался этот безмозглый Америго.

– Слушай, на улице…

Я прикрыл трубку ладонью и спросил ювелира:

– Как называется эта улица?

– Корсо Умберто I, 155.

– Так вот, Аугусто, на корсо Умберто I, 155, есть ювелирный магазин. Там оставят для меня пакет. Заедешь через полчаса, заплатишь и положишь в моей комнате. Ясно?

– Какую хрень ты несёшь? – орал Америго. – Кто это?

– Главное, ни слова папе… Это наш с тобой секрет… Подарок для мамы… Понял? Повтори адрес…

– Кто говорит?.. Ты номером ошибся!

– Молодец! – сказал я. – Шестьсот семнадцать тысяч лир. Возьми мои деньги, они в сейфе за зеркалом… Спасибо, Аугусто… Да, и не приезжай за мной, я вернусь на такси… Пока-пока…

– Да пошёл ты!

Я положил трубку. Ювелир смотрел на меня, ничего не понимая.

– Итак, через полчаса приедет Аугусто, папин шофёр. Узнаете его по форме – и это самый уродливый человек на свете!

Мы с Мией рассмеялись.

– Берёте деньги и отдаёте ему пакет. Понятно?

– Понятно… – ответил застигнутый врасплох ювелир. – Через полчаса?

– Да, отложите на полчаса… Я ведь не прошу луну с неба.

– Нет… конечно.

Миа смотрела на меня как на султана. Глаза увлажнились. Поток машин усилился, заполнив улицы, как разлившаяся река. Тот же трюк я проделал в магазине хрусталя, где притворился, будто трачу ещё триста тысяч лир на подарок отцу. Платить и забирать покупку снова должен был Аугусто. А ведь, если бы моего отца не посадили, я и правда мог бы тратить такие деньги. Каждый день, не только на Рождество.

Дальше всё было просто. Я угостил Мию апельсиновым соком, отвёл в кино и потратил последние деньги. Показывали что-то Бергмана. Как только погас свет, я её поцеловал. Миа не возражала, наоборот. Я ничего не почувствовал. Будто поцеловал стену. Но изобразил сильное возбуждение.

– Пойдём… – сказал я.

Мы вышли из кино и, как положено совершеннолетним, сняли номер в D’Azeglio. Дорогое место. Поднялись в комнату. Она была как щенок. Сделала бы всё, о чём я попрошу. Я её раздел. Думал, она просто закутана в несколько слоёв одежды, но это оказался жир. Складками. Голая она была отвратительна. Я поцеловал её и бросил на кровать.

– Ты… ты уже делала это? – спросил я.

Она расхохоталась.

– Мне двадцать лет, как ты думаешь? Конечно делала… Поцелуй меня.

Я приблизился к её губам.

– Не туда, – сказала она. – Сюда!

И указала на лобок. Хотела, чтобы я поцеловал её там.

Я наклонился. Это было похоже на открытую рану. Красную, с волосами вокруг. Запах сильный, тошнотворный. Я смотрел, потел и не знал, что делать. Она лежала с закрытыми глазами и ждала поцелуя. Я придвинулся ближе. Осмотрел внимательнее. Там были большие половые губы – две кожные складки с жировой тканью, ограничивающие вульву. Вверху, если слегка их раздвинуть, виден клитор, скрытый малыми губами. В центре начинаются стенки влагалища – потенциального канала, тянущегося от вульвы к матке. Через влагалище выходят менструальная кровь и маточные выделения, а во время родов проходят плод и послед. И я должен был это поцеловать. Исключено. Невозможно. Я поднялся. Она посмотрела на меня.

– Я на минуту в ванную… Не люблю раздеваться при ком-то…

Она улыбнулась. Перед выходом я взял фотоаппарат. Сделал два снимка.

– Ты красивая… Хочу запомнить тебя такой…

Она снова улыбнулась и потянулась на подушках.

– Я в ванную…

Я вышел из номера и из гостиницы. Было шесть. В интернат я вернусь вовремя.

Я больше не был гомосексуалом. Две фотографии это доказывали. Одна и сейчас лежит передо мной. Господи, какая же она была уродина. Только теперь мне приходит в голову: как она заплатила за номер? Наверное, ушла половина отцовского выходного пособия.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю