Текст книги "Дурная Кровь (ЛП)"
Автор книги: Манзини Антонио
Жанр:
Прочие детективы
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц)
ГЛАВА 10
Воскресенье, 7 апреля 2002 года. 17:15
– По-твоему, в этом есть смысл? – спрашивает Массимо у брата.
Зеркала кафе Eden множат их образы, и Пьетро видит Массимо со всех сторон: со спины, в профиль, спереди. Он окружён братом в кожаном пальто длиной три четверти, из-за которого тот больше похож на ночного сторожа, чем на старшего комиссара.
– Нет… не знаю… посмотрим. Первое убийство – 20 июня 2001 года. Лоредана Леонтини. Потом 20 июля Франческа Минутилло и 20 августа Антонелла Фаринотти.
– Да. Потом он остановился. Двадцатого сентября ничего не случилось. И в октябре с ноябрём тоже. Теперь снова ударил… Почему ждал так долго?
Семь месяцев – долго. Длинная пауза для того, кто убивал с регулярностью коммунального счёта.
– Словно впал в спячку, – говорит Массимо, допивая третий мартини.
– Но сейчас апрель. Если бы он впал в спячку, всё ещё спал бы, нет?
– Вот именно…
– Вы проверяли? Может, его арестовали или он уезжал за границу…
– Уже. Ничего. Было несколько имён, но даты не совпадают. Если он из нашего города, значит, просто остановился. Вот так.
Он щёлкает пальцами.
– Будто потерял вдохновение.
Пьетро замечает лёгкую дрожь в правой руке брата. Его желание выпить четвёртый мартини и мешки под глазами.
– Ему нужны первые полосы! – выпаливает Пьетро, внезапно озарённый.
Массимо чуть щурится, и Пьетро кажется, что у него то самое лицо, с каким он предупреждал: «Прячься в Тибете».
– Он хочет быть главной новостью. Хочет внимания.
– И что?
– Вспомни, что случилось в сентябре… Одиннадцатого сентября!
Глаза Массимо расширяются. В словах Пьетро есть смысл.
– Все газеты, и наша первая, говорили только об этом. Месяцами. Международный терроризм, «Аль-Каида», ветер войны… Мои криминальные статьи ужались до крошечных заметок. Это было событие дня. Кому интересно убийство одного человека, каким бы жестоким оно ни было, на фоне двух самолётов, врезавшихся в башни-близнецы, людей в огне, прыгающих с высоты сотен метров, пожарных, которые гибнут, пытаясь спасти как можно больше? Никому. Капля в океане… Он ждал, когда пожар утихнет.
Комиссар встаёт из-за стола. Прохаживается по огромному чайному залу, будто разминает ноги. Но он думает. В голове возникают гиганты из бетона и стали, рухнувшие, как постройки Lego. Служащие, прыгавшие с сотен метров в уверенности, что Провидение подарит им пару крыльев и спасёт, а потом вернёт к жёнам и детям, как каждый вечер, к шоу Леттермана.
Массимо заглядывает в бар.
– Пино? Принесёшь мартини? Спасибо!
Потом снова садится рядом с братом.
– Может быть, Пьетро… может быть… Хотя… ладно, согласен, он нарцисс… Но мы вернулись к началу…
Массимо откидывается на стуле, старое кожаное пальто скрипит. Сует руки в карманы. Достаёт свёрнутый кусок нейлоновой лески и показывает Пьетро.
– Он зашивает их примерно такой…
Пьетро берёт леску. Массимо объясняет. Криминалисты из Болоньи установили: леска, которой маньяк зашивал жертв, отрезана от одной и той же катушки. Обычная нейлоновая леска диаметром 0,35, продаётся в любом спортивном магазине.
– Точно такая. И перерезана инструментом с одним лезвием, – продолжает Массимо. – Скальпелем или канцелярским ножом. Ножницы исключаем.
Он описывает детали уже в третий раз. Пьетро знает наизусть, шаг за шагом, все действия убийцы. А если сосредоточится, сможет почувствовать даже его мысли.
– Ты обучаешь меня, будто я в твоей группе, Массимо. Я знаю больше твоих инспекторов. Например, серый ковролин – это ведь улика?
– Мы работаем. Но это не прогулка. Пьетро, только в городе больше шестидесяти трёх тысяч жителей… не считая провинции и приезжих. И это если владелец ковролина вообще живёт у нас. Знаешь, только на проспекте тринадцать магазинов используют ковролин такого типа и цвета…
Массимо закуривает.
– Эта дрянь тебя убьёт, знаешь?
– Знаю. Послушай, Пьетро, ты должен помочь. Мне нужна статья, которая его взбесит, и попросить я могу только тебя. Пусть поймёт, что мы дышим ему в затылок. Можно даже наврать… что-то, что заставит его высунуться…
– То есть ты ждёшь, когда он снова ударит?
– Ты сам сказал, что пятого убийства не избежать, верно? Во всём этом бардаке это единственное, в чём я уверен. Если он не ударит, у меня нет патронов… Пьетро, он должен ударить! А мне остаётся надеяться, что он совершит ошибку. У меня есть выбор?
– Ладно, – говорит Пьетро, глубоко вдохнув, будто пытается отпустить напряжение, терзающее желудок.
– Принесу черновик тебе домой, посмотришь до печати.
– Нет. Я сам приду. Мой дом… больше не мой.
– Что ты хочешь сказать?
– То, что сказал, Пьетро.
Теперь встаёт Пьетро.
– То есть вы с Глорией… расстались?
Слово «расстались» он произносит, словно извергает камень.
– Да…
– Твою мать!
Он бьёт кулаком по столику. Два бокала падают на пол. Пино выглядывает из бара.
– Всё в порядке?
Массимо успокаивающе машет. Пьетро ходит вокруг стола, как зверь в клетке. Оглядывается. Но страшные мысли уже извергаются в клетки его мозга. Пьяные матери, молчаливые отцы, удары палкой, лягушки, скачущие в ночи с пылающими спинами, треснувшие плитки, плачущие дети, и запах…
Запах уже не смесь мускатного ореха и лимона, царящая в чайном зале. Теперь это запах бульона с мелкой лапшой, смешанный с плесенью, запах дома у моря в Лигурии. Он хочет что-то сказать брату. Смотрит. Открывает рот. Но чёрная рука сжимает пищевод, почти не даёт дышать.
– Я… я…
Он хватает ключи от дома, оставленные на столике, и уходит. Массимо смотрит, как он выходит из бара, потом видит, как тот шагает по центральной улице. Он даже не застегнул куртку, и холод колотит его в грудь. Массимо хочется выбежать, обнять его, укрыть, снова обмотать ему шею шарфом, защитить от ветра с Гран-Сассо. Но он не может. Так и сидит. Испуганный.
* * *
МОНСТРУ ОСТАЛИСЬ СЧИТАНЫЕ ЧАСЫ
Мы вот-вот его возьмём
Пьетро Сини
«Мы уже близко к убийце. Мы вот-вот его возьмём». Этих немногих слов комиссара Сини достаточно, чтобы понять, какой оптимизм царит среди следователей и представителей сил правопорядка. Нет сомнений: горожане вздохнули бы с облегчением, узнав, что убийца передан в руки правосудия.
Вчера вечером перед полицейским управлением сотни наших сограждан провели мирное шествие с факелами, требуя безопасности и призывая поймать монстра. Сцена напоминала старые фильмы о Франкенштейне, где жители отправляются на охоту за чудовищным созданием, чтобы расправиться с ним.
Мы недалеко ушли от средневекового желания найти виновного и вздёрнуть его на самом высоком дереве на площади. Убийца чувствует себя защищённым тьмой, в которой ему удаётся скрываться, подобно мерзким насекомым, дожидающимся, когда погаснет свет, чтобы выползти из сливных труб и засеменить по кухням.
«Но зачастую достаточно каблука, чтобы раздавить их раз и навсегда, – добавляет комиссар Сини, – и именно такая участь его ждёт. Он не более чем докучливое насекомое, таракан, хотя сам считает себя героем, мифологическим персонажем».
Вызов, брошенный ему силами полиции, ясен и обжалованию не подлежит. Этот червь – пусть читатель простит меня, но другого существительного для него я не нахожу, – нападающий только на беззащитных женщин, не может и не должен пользоваться свободами, гарантированными нашей конституцией.
У него нет тех же прав, что у честных граждан, которые трудятся ради семьи, ради лучшего будущего для себя и своих детей. Это лишь вопрос времени, но он окажется в камере, которая уже его ждёт.
Да, потому что, по неподтверждённым сведениям, биологический след, обнаруженный на автомобиле последней жертвы, вывел полицию совсем близко к монстру. Теперь анализ ДНК, над которым работают сотрудники RIS из Пармы, может дать весьма обнадёживающие результаты для установления личности убийцы.
«Мы ждали, когда он допустит ошибку. Теперь надеемся, что время играет на нашей стороне», – заявил руководитель расследования, судья предварительного следствия Де Крешенцо, которому помогает комиссар Сини.
И мы все на это надеемся. Когда убийцу передадут правосудию, он не удостоится даже газетной славы. Наша газета и все общенациональные издания обещают не прославлять этого преступника ничем, кроме статьи о его задержании. Это будет праздник избавления от зловредной болезни.
* * *
Для многих стирка или домашняя работа – занятие утомительное и пустая трата времени. Они не понимают, что это время наведения внутреннего порядка. И что поддерживать, поощрять этот естественный порядок – знак глубокого уважения к себе и к миру, который нас приютил.
Приятно, когда трусы сложены в ящике. От чёрного цвет постепенно переходит к серому, потом идут синие, серо-голубые, светло-голубые и, наконец, белые. С носками проще. Они все чёрные.
То же самое с рубашками и свитерами. Их нужно развешивать по цветам. Рядом – пиджаки, последними – брюки. Галстуки и носовые платки следует складывать квадратами и убирать в ящики.
То же относится и к кухне. Кастрюли там стоят по размеру. Глубокие тарелки отдельно от мелких. Каждый столовый прибор лежит на своём месте. Одна вилка, попавшая к ложкам, может испортить гармонию.
Войдя ко мне домой, вы решили бы, что попали в операционную. У меня всё в идеальном порядке, всё разложено по категориям. И я всё нахожу. Ничто от меня не ускользает.
Самое важное висит на доске прямо перед компьютером. Там газетные вырезки, мои статьи и материалы из других изданий. Фотографии Франчески, Лореданы, Антонеллы и последней – Сони. Они выстроены идеально ровно, под каждой указана дата убийства.
А ещё фотографии, которые Мутти сделал на местах преступлений. Достаточно одного взгляда на доску, чтобы получить точное резюме четырёх убийств. Ничто не оставлено на волю случая. Без планирования легко допустить ошибку, а этого я, откровенно говоря, позволить себе не могу.
Прежде всего ради Массимо. Он должен поймать монстра, засадить его за решётку и выбросить ключ. Статья к этому дню у меня уже готова. Заголовок: «Пойман! Спасибо комиссару Сини!»
В тот день мы выпьем за его повышение, Глория с девочками вернутся домой, они станут настоящей семьёй, у дочерей будут папа и мама, заботливые, любящие, которые никогда их не бросят.
Они вырастят девочек, те станут взрослыми и никогда не будут прятаться во тьме, смогут без страха смотреть солнцу в лицо, потому что будут знать, на кого опереться, потому что им показали дорогу. Они будут счастливы, выйдут замуж, родят детей, которых станут любить, уважать и растить с любовью.
Массимо будет смотреть, как растут его внуки, и знать, что в них есть капля его крови. Он оставил свой след, и когда в старости закроет глаза, а Глория будет держать его за руку, он будет счастлив, потому что прожил жизнь не зря.
Всё это случится, я уверен. Нужно лишь немного терпения. Это математически неизбежно.
* * *
Массимо я снова увидел второго ноября. На кладбище папу и маму похоронили рядом. Много лет назад кто-то осквернил отцовское надгробие. Красной краской написал: «Гори в аду!» – и разбил голову мраморному ангелу, которого дядя Роберто велел установить наверху.
Фотографий на могилах мы не ставили. И я, и Массимо помнили лица папы и мамы, а чужим людям, проходившим мимо, незачем было их рассматривать. Для них они ничего не значили – два лица среди толпы мертвецов. К тому же кто-нибудь наверняка мог бы изуродовать папину фотографию. Этого я больше допустить не мог.
Массимо служил в полиции. Был главным инспектором в Анконе. Он женился на Глории, и они ждали первого ребёнка.
Мы обнялись. Не задавали друг другу вопросов вроде «Как ты?» или «Чем занимаешься?». Он лишь прошептал мне на ухо:
– Мне было очень одиноко.
И всё. Я обнял его, и мы расплакались. Со мной такого не случалось много лет. Мне стало легче. Я позволил слезам катиться по щекам, не в силах оторваться от брата.
Потом дядя Роберто повёл нас обедать. А вечером Массимо вернулся в Анкону.
В типографии я уже не работал. Меня перевели в редакцию. Я проверял метеосводки и распределял сообщения агентства ANSA между выпускающими редакторами. Совсем несложная работа.
Я снял пару комнат на виа Эмилио Каза, совсем рядом с редакцией. Дом и церковь.
– Доброе утро, Пьетро… – прошептала Моника, открыв глаза.
Она впервые ночевала у меня. А я не сомкнул глаз. Лежал и считал звёзды и карандаши на письменном столе. Слышал её дыхание. Чужое дыхание, чужое тело, чужой запах. Мне это не нравилось.
– Хорошо спала? – спросил я, не оборачиваясь.
– Прекрасно. Здесь так тихо.
У её матери в квартале Изола машины проносились прямо под окном.
– Ты вчера вечером устал…
– Да…
– И сегодня утром тоже? – пригласила она взглядом.
Она хотела трахаться. Я подошёл к кровати. Наклонился, и она меня поцеловала. Изо рта у неё пахло сигаретами, зубы были гнилые. Меня едва не вырвало.
– Нет, – сказал я.
– Что – нет?
– Тебе нужно уйти. Ты здесь переночевала, теперь умойся и иди домой, на работу или куда хочешь. Я не хочу, чтобы ты здесь оставалась.
Она ничего не ответила. Медленно встала с кровати. Ушла в ванную, и я услышал шум душа. Мне предстояло всё вычистить, сменить постельное бельё и сразу отправить его в стиральную машину. Оно пропиталось её запахом.
Я сварил себе кофе. Три чайные ложки смеси, под горелку – фольгу, иначе плита испачкается: что ни делай, а кофеварка всегда подтекает. Она вышла из ванной в моём халате.
– Я приготовил тебе полотенце. Ты не заметила?
Вместо ответа Моника плотнее завернулась в мой халат.
– Так мне больше нравится… словно ты меня обнимаешь, – сказала она с влажными глазами и слабой улыбкой.
Она считала нас парой. Едва переступила порог, а уже воображала церковь, приглашения, свадебный пир и медовый месяц. Она пользовалась моим халатом так же, как моим домом: укутывала плечи, чтобы, наверное, чувствовать себя увереннее, не думая о том, что только повсюду пачкает.
Я схватил её за руку. Сжал очень сильно, и она посмотрела на меня сначала с удивлением, потом в её глазах появился страх.
Я поставил её на колени. Схватил за голову. Она не должна была говорить, не должна была ничего произносить. Я вытащил член и засунул ей в рот. Закрыл глаза. Она двигалась вверх-вниз. Умела это делать.
Если бы пришлось ставить оценку, восемь не было бы преувеличением. Она брала его на всю длину, чередовала губы и язык и смотрела на меня, словно ждала похвалы. Вернее, смотрела и будто говорила: «Видишь, кто здесь ведёт игру?»
Она думала, что командует сама, и уже одно то, что держит его рукой и ртом, давало ей власть надо мной, над моими чувствами, над мозгом. Хуже – над телом.
Я схватил её за волосы, поднял и отвёл к дивану. Согнуть её пополам и войти сзади было делом секунды – как тогда, когда я посвящал Джино в интернате. И без мыла.
Вокруг стоял тот же запах интернатского туалета, меня окружали те же потрескавшиеся голубые и белые плитки. Подо мной снова был Джино, у которого вставал, пока я в него входил.
Потом Джино превращался в Монику: глаза закрыты, на лице гримаса боли, а она пыталась стиснуть мне яйца руками, привыкшими перебирать крокеты и куски пиццы. Возможно, всё ещё жирными от смальца и сала.
Потом Моника стала Альберто. С широкими плечами и глупой улыбкой. С руками, вечно испачканными типографской краской со свинцом. Толстыми, как колбаски, пальцами. С мускулистыми ногами, дрожавшими от каждого толчка моих бёдер.
Потом он надел верблюжье пальто моего отца, и я перестал быть собой, а Альберто стал отцом. Он ласкал меня в ванне и проверял, хорошо ли открывается головка моего члена, двигая крайнюю плоть вверх-вниз, чтобы смазать его, как его собственный, смазанный безупречно и казавшийся ненамного больше моего, и говорил, что так мне не будет больно.
Мне и правда не было больно, ведь я уже был не собой, я был моей матерью, и в ванне лежала она. А я уже находился в своей комнате, под одеялом, и читал книгу.
То, что папа с мамой делали в ванной, меня не касалось. Мне было тепло и безопасно, и я спокойно засыпал.
ГЛАВА 11
9 апреля 2002 года, вторник
Сегодня у Аннализы выходной, и она решила остаться дома. Дел у неё много. Рассказ в голове наконец обрёл форму, сюжет её убеждает. Она ещё не понимает, чем всё закончится и появятся ли в истории другие, непредвиденные персонажи. У неё всегда так.
Последний рассказ должен был быть о коррумпированном мэре и всей городской управе. Действие она поместила в Пескару. Начинался рассказ с рыбака, найденного мёртвым на пляже. Но потом этот бедный рыбак вышел на первый план. Потому что Аннализа задумалась, кто он, где жил, с кем общался, был ли счастлив.
И постепенно из мёртвой тени на пляже рыбак превратился в живого человека: у него появились дом, двое детей и жена. А ещё у него была прекрасная мечта. Купить рыболовное судно, сделать жену настоящей синьорой, отправить детей в университет, чтобы им не пришлось заниматься работой, от которой море уже к сорока годам ломает тело.
Так рассказ превратился в морскую историю. Аннализа прочла Хемингуэя, Мелвилла, Конрада, все морские драмы О’Нила и трижды посмотрела на видеокассете «Земля дрожит». В итоге у неё оказалось пятьдесят плотно исписанных страниц.
От мэра и его управы не осталось и следа. Рассказ повествовал о жизни того человека. О его надеждах, разбившихся в море. О том самом море, которое кормило его, а потом забрало себе в залог за невыплаченный долг.
В финале на рассвете его вылавливали мёртвым, и спокойные волны Адриатики ласкали тело. Рассказ заканчивался так, как должен был начинаться. Но получился куда лучше.
Аннализа готовит кофе себе и отцу, Лино, которому сегодня нужно ехать на грузовике в Турин. Мать уже двадцать дней в больнице. Врачи больше ничем не могут помочь: она находится между жизнью и смертью, её поддерживает морфин. Навещать её почти бессмысленно. Она уже никого не узнаёт.
Дома ждут. В любую минуту может позвонить заведующий отделением, и мать останется лишь воспоминанием. Аннализа решает около полудня заглянуть в реанимацию. Может быть, мать ненадолго откроет глаза и улыбнётся ей, думая бог знает о чём.
В прошлую среду она приняла Аннализу за тётю Риту, которая уже двадцать лет живёт в Австралии. Аннализа притворилась сестрой матери, и они говорили о доме, где та выросла, об общих друзьях сорокалетней давности. О том, как она познакомилась с Лино, который потом стал её мужем.
Аннализа справилась прекрасно. У неё талант. Придумывать истории. Иногда она их записывает, иногда рассказывает вслух. Это её любимая игра с детства.
Она садится за стол и открывает тетрадь. Остановилась она на том месте, где её героиня, которую она назвала Соней – в честь бедняжки из Фонтанефредде, – решила расстаться со своей прежней любовью, мужчиной старше себя.
Аннализа исписала страницы диалогами между двумя персонажами и больше половины выбросила. Однажды она прочла: чтобы понять, велик ли писатель, надо заглянуть в его корзину для бумаг. Она с большим удовлетворением посмотрела на десять страниц в корзине.
Вообще-то они были неплохими, но она их выбросила. Они могли служить прекрасным свидетельством её таланта. Потом на неё напало сомнение – отец всех её жизненных неудач. А что, если она выбросила как раз лучшие страницы?
Она достала их и убрала в ящик. На всякий случай, – подумала она.
Аннализа выглядывает в окно. Напротив строят дом.
Она видит рабочих, которые поднимаются и спускаются по лесам. Тянут вёдра, месят цемент, кто-то смеётся, кто-то говорит на незнакомом языке. Глаза у неё загораются.
Нашла. Мужчина, в которого влюбится Соня, будет иностранцем, одним из тех, снаружи. Румыном, болгарином, албанцем или русским.
Она решает: русским. Его зовут Янек, он живёт в Италии три года. Молодой, красивый, с университетским дипломом и длинными волосами. Семью он оставил… в Киеве. Значит, Янек украинец.
Они встречаются в баре, где он нечаянно опрокидывает её апельсиновый сок… и карандаш срывается с места, бежит сам. Остановить его уже невозможно. Аннализы больше нет в комнате. Она где-то в другом месте – может быть, кто знает, рядом с матерью.
Когда она поднимает голову, за окном уже идёт дождь, небо потемнело. Три часа. Нужно ехать к матери. Она надевает ветровку и берёт шлем, но мыслями остаётся там, с Соней, которая встретила Янека, вернулась домой и, увидев, как его лицо словно по волшебству возникает в зеркале ванной, поняла, что влюбилась в этого странного мужчину, такого же одинокого и печального, как она.
* * *
Парма стала похожа на родственника, которого ты никогда не выносил, но с которым приходится встречаться каждую Пасху и каждое Рождество.
Я уже опубликовал больше восьмидесяти материалов: местную хронику, спорт, погоду и некрологи. Стал журналистом-публицистом. То есть человеком, который может профессионально заниматься журналистикой, состоит в реестре и всё такое.
Альберто продолжал донимать меня своими требованиями. То деньги ему были нужны, потому что добычу из ювелирного магазина не удалось сбыть, то Моника чувствовала себя брошенной любовью, которую сама выстроила у себя в голове. А тут ещё Федерико подсел на героин и употреблял его, будто лимонад.
Я терпел, сколько мог. Мне всё это осточертело. Хватило одного звонка в полицию. Я сообщил, что награбленное в ювелирном магазине Реджо хранится у Альберто, и повесил трубку.
Больше я о них не слышал. О том, что ограбление совершили они, знали только я, они сами и весь квартал Изола. Альберто так и не выяснил, откуда прилетел удар. И, как следовало ожидать, меня не заподозрил. Наверняка винил того наркомана Федерико или сестру. Но обо мне никто не подумал.
Для меня началась новая жизнь. Меня позвали в Рим.
Большой город, где можно затеряться, словно карта в колоде, и каждый день начинается новая партия.
– Тридцать за рот, пятьдесят за любовь.
– Садись!
Под «Грибом», в квартале ЭУР, их было полно. Словно карнавал в Виареджо. Все они были мужчинами, я это прекрасно знал. Из Бразилии, Гватемалы; одни плохо брились, другие были выше Майкла Джордана, но у них имелось одно достоинство.
В тот час, когда я заканчивал работу в газете, только они ещё стояли на панели. Женщины к полуночи исчезали. Их место занимали травести.
И вопросов они не задавали.
– Где остановиться?
– Здесь хорошо, милый.
В такое время в садах, где днём гуляли матери и домработницы с детьми, у виадос был бордель под открытым небом. На земле валялись бумажные салфетки с использованными презервативами внутри. Машины с выключенными фарами и запотевшими стёклами стояли метрах в десяти друг от друга.
– Будем заниматься любовью?
– Нет, ртом… давай ртом.
Ослепительный свет ворвался в машину. Я попытался застегнуть ширинку, другой рукой прикрывая глаза.
– Какого х…
Марсела выскочила из машины. Её тут же перехватили двое полицейских в форме. Третий стучал в моё стекло.
– Предъявите, пожалуйста, документы.
– Я… не…
– Выходите!
Я вышел.
Две патрульные машины и полицейский фургон окружили стоянку у сада. Никто не слышал, как они подъехали. Они застали врасплох три машины: мою, Fiat Uno и Golf.
В фургон погрузили троих травести, и он уехал. Мы с двумя другими клиентами остались стоять возле своих машин. Владелец Uno был лысым близоруким мужчиной в очках, а владелец Golf – парень лет двадцати пяти, чуть моложе меня, с длинными волосами, в кожаной куртке и ковбойских сапогах.
Красивый, как кинозвезда. Голубые глаза; он походил на дикого коня, которого невозможно укротить.
– Какого хрена вам надо, а? Уже и постоять спокойно нельзя…
– Предъявите документы! – потребовал полицейский.
Другой клиент, лысый, смущённо и нервно раскрывал бумажник.
– Вот. Мои права, – сказал я молодому полицейскому, который ждал, протянув руку.
Он взял удостоверение и вернулся к машине. Схватил рацию и связался с дежурной частью.
– Ни хрена я тебе не дам, понял? – орал парень в кожаной куртке, и на шее у него вздулись жилы.
– Послушайте, не усугубляйте положение. Дайте права.
– Вот хрен тебе!
И вдруг он сделал обманное движение и помчался к лужайкам. Двое полицейских сразу бросились за ним.
– Де Сантис! Быстро! Возьмите этого сукина сына!
Я наблюдал. Обо мне и лысом уже никто не думал. Парень бежал по траве, спотыкаясь о каблуки сапог. Это напомнило мне немые комедии, которые показывали по телевизору в субботу днём. Я рассмеялся.
– Твою мать! – кричал полицейский. – Хватай его, Де Сантис, чёрт побери!
– А вы чего смеётесь? – спросил меня другой.
– Ничего… Забавно.
– Забавно? Сейчас я вам покажу, что тут забавного. Марцилли! – приказал он молодому полицейскому. – Всех везём в управление.
– За что? За то, что я смеюсь?
– Нет. За то, что вы нам все нервы вымотали. Значит так: непристойное поведение в общественном месте, подстрекательство к проституции…
– Что вы несёте? Да пошли вы на хрен!
– Оскорбление должностного лица. Достаточно?
Двое полицейских подхватили меня под руки. И перед глазами – отчётливо, до мельчайших подробностей – возникло утро двенадцатого октября 1976 года. Отец, которого двое полицейских ведут к двери, чашка, разбивающаяся об пол, плач матери.
И внутри у меня что-то взорвалось – похожее на горькую отрыжку плохо переваренной пищи, на жгучее, свирепое зловоние.
– Не трогайте меня, куски дерьма! – рванулся я.
Я ударил молодого полицейского в нос. Услышал хруст. Увидел, как он оседает на землю. В следующий миг стало темно. Только уличный фонарь робко пытался пробиться сквозь мои веки. Потом погас и он.
Парня в кожаной куртке – таких в Риме называют «коатти», уличной шпаной, – на самом деле звали Энцо. Он работал автоэлектриком в Тормаранче; рубашка у него была порвана, лицо перепачкано землёй.
Даже в таком виде, под беспощадным неоном комнаты в полицейском управлении, его красота, которой он сам не осознавал, бросалась в глаза. Он сидел рядом со мной. А лысый устроился на другой скамье, чтобы держаться особняком.
– У тебя всё распухло, – сказал Энцо, указывая на мой глаз.
Я потрогал его. Там, должно быть, выросла слива.
– У тебя тоже, – ответил я. – Зачем ты побежал?
– Прав у меня нет… Ты мне понравился… Пьетро. Тебя ведь Пьетро зовут?
– Да.
– В первый раз?
– Да.
Я огляделся. Комната была серая, стены облупились. В углу стояла раковина, почерневшая от ржавчины, единственное окно было зарешечено. За ним царила глубокая ночь.
– А ты, Энцо? В первый раз?
– Да кто его знает… Я в четвёртый или пятый. В «Гостинице» бывал?
– В гостинице?
– Ну да… В Ребиббии… в тюряге.
– Нет. Ни разу.
– Ничего страшного. То есть я там шесть месяцев отсидел… за скупку краденого. Но время проходит. Ты раньше не привлекался, может, тебя сразу отпустят. Сигареты нет?
– Нет. Я не курю.
– Эй, Коджак, – обратился он к лысому, – сигаретки не найдётся?
– Не курю.
– Ну надо же, одни святые собрались!
Лысый поднялся и подошёл к окну посмотреть наружу. Я разглядывал подушечки пальцев, всё ещё испачканные типографской краской.
От шести месяцев до пяти лет, сказал мне полицейский из криминалистической службы. Столько светит за нападение на должностное лицо и сопротивление при задержании. Но не мне. Я раньше не привлекался. Меня, возможно, отпустят домой ждать суда. Отделаюсь штрафом. Кто знает. Нужно только придумать правдоподобное объяснение для редакции.
Плечи лысого задрожали.
– Меня не должно здесь быть… дома жена… – проговорил он сквозь слёзы. – И сын… Что я им скажу… что скажу…
Энцо посмотрел на меня. Улыбался.
– Наш приятель влип, да?
Он указал кивком на мужчину у окна.
– Как тебя зовут? – спросил я его.
Он не ответил. Тем лучше. Утешать его мне не хотелось. У него жена и сын, а он ездит по шлюхам. Ну и что? Не может справиться – сидел бы дома. Его проблема.
– Что же мне делать… – Он вытер нос бумажным платком. – В банке тоже узнают… – и снова заплакал. – Что мне делать?
Он уставился на меня поросячьими глазками.
Вот зануда, – подумал я. Воспользуйся случаем… Может, это хороший повод всё бросить, а?
– Нет. Она моя семья! – набросился он на меня.
Я почувствовал, как желчь поднимается по пищеводу.
– Что ты несёшь? Твоя семья? Сейчас вспомнил? Надо было думать об этом, прежде чем сажать травести в машину. Теперь поздно.
Энцо улыбался мне. Его это забавляло.
– Об этом… все узнают?
– Конечно узнают, – сказал я. – Само собой. Тебе предстоит суд, придётся искать адвоката. Разумеется, всё станет известно.
Он снова заскулил.
– Веди себя как мужчина!
Я встал, чтобы попить воды из раковины.
– Плачь, плачь… Плохо смотреть на мир с этой стороны, а, лысый? – сказал ему Энцо, даже не глядя. – Ходишь к пидорам… вот что бывает.
Потом автоэлектрик придвинулся к мужчине, словно хотел доверительно поговорить:
– А ты… к ним ходишь потому, что любишь, когда тебя имеют в зад, или сам их имеешь?
Мужчина отвернулся к окну и промолчал.
– Эй, я тебя спросил… Ну?
– Оставьте меня в покое!
Он вернулся на скамью.
– Вы только посмотрите на него… Я к ним хожу потому, что так, как травести берут в рот, никто на земле не умеет… А ты?
Он посмотрел на меня.
– Я тоже. Ради этого. Хотя с мужчиной… в общем, это был первый раз. Технически они не мужчины… наполовину те, наполовину другие. Я представляю их женщинами…
– Я тоже, – ответил Энцо. – Мужики мне противны…
Я снова сел и принялся смотреть на лысого. В нём меня раздражало всё. Старомодное серое пальто, голова с редкими, напомаженными по бокам волосами, кабаньи глаза за толстыми линзами. А эти влажные, чуть выпяченные губы мне хотелось разбить.
– Почему ты на меня смотришь? – спросил я.
Он тут же опустил глаза.
– Конечно, я не женат. И мне плевать, узнают ли на работе, что я хожу к шлюхам. А вот на твоём месте…
– Что?
– На твоём месте я бы беспокоился. Вся жизнь рушится за одну ночь, за несколько минут – приятного мало.
– Это вы виноваты. Зачем напали на них? Нам бы просто сделали выговор.
– А тебе не повезло. Жена тебя бросит. Друзья, скорее всего, перестанут здороваться. А сын? Думаешь, ему будет приятно расти, зная, что отец вместо того, чтобы сидеть дома и быть отцом, вытворял мерзости с травести?
Мне становилось весело. Лысый сглотнул и уставился на туфли.
– Выдержишь такой позор? Не удивлюсь, если однажды тебя выгонят с работы. Кому захочется иметь дело со скользким типом, который бросает дома жену с ребёнком и едет развлекаться с виадос?
– Как вы смеете? Я не…
– Ты не… что? – ответил я, глядя ему в глаза. – Ты ничего не делал? Я неправ? Разве говорю не правду? Может, у тебя ещё живы родители. Подумай о матери, об отце. Хуже того, подумай о родителях жены… Что им останется думать? За кого мы отдали дочь! Вот что они скажут… Я ошибаюсь, Энцо?
– Нет… всё верно говоришь… он по уши в дерьме…
– Вот именно. Либо с завтрашнего утра полностью изменишь жизнь, либо начнётся твоя Голгофа. Станешь стыдиться выходить из дома… соседей, коллег. Будешь хуже прокажённого.




























