Текст книги "Апокалипсис every day (СИ)"

Автор книги: Ману Оберон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 13 страниц)

33

Хильда медленно пролетала мимо него, кружась в воздушном танце с облаками. Её волосы, которыми она так гордилась при жизни, плыли за ней невесомым шлейфом под хрустальные звуки клавесина. На конце каждого волоска мерцала крохотная искорка. Не было земли и неба, не было света и тьмы. Был серебристо мерцающий туман. И они. Вдвоём.

Фридрих поднял руку и посмотрел сквозь туманную плоть на самозабвенно отдающуюся несущему её потоку мерцающей музыки жену.

– Где мы? Я тоже умер?

Неспешно повернув голову, словно её оторвали от какого-то важного дела, Хильда прелестно наморщила носик знакомым до боли земным жестом смешливого вызова.

– Если ты ещё раз выпьешь столько же водки, непременно умрёшь.

– Значит, я ещё жив? Тогда где я? Где мы?

Хильда недоумённо огляделась вокруг, глаза её ненадолго приняли знакомое земное выражение. Так она могла бы выглядеть, если бы парижский клошар попытался бы продать ей Мулен-Руж. Ах, наше свадебное путешествие…

Хильда внезапно оказалась одетой в своё свадебное платье, грянул невидимый марш Мендельсона, сквозь серебристый туман проплыла мило хохочущая о своём стайка распустившихся цветов. Гирлянда плюща их садового домика мимоходом сплелась в вензель на свадебном торте, хор колокольчиков ландыша прозвенел хрустально мелодию дверного звонка, прелестная роза обернулась в его сторону и томно послала Фридриху воздушный поцелуй. Звонко и проказливо захихикали лесные фиалки, а гордый эдельвейс лишь окинул людей взглядом несуществующих глаз и отвернулся.

Хильда небрежно и самую чуточку досадливо повела плечами, живой гербарий исчез, снова послышался клавесин, а глаза её приняли прежнее, отсутствующее выражение.

– Разве это так важно, Ганс? Или Фридрих? Кто ты теперь, Ганс?

– Не знаю, – ответил Фридрих и повторил её слова: – Разве это так важно?

– Ты изменился Ганс. Понимаешь? Ты уже никогда не станешь прежним.

– Ну и что? – пожал плечами Фридрих. – Ты тоже изменилась, Хильда.

– Я? Ах, да, – Хильда небрежно повела плечами. – Но это же так естественно…

– Ты что-то хотела мне сказать?

– Я? Ах, да. Конечно. Благодарю тебя, что ты не обидел нашу дочь.

– Значит, там, в бане, была она?

– Не полностью. И только на короткое время. Но всё равно, спасибо тебе.

Фридрих оглянулся. Везде, куда ни проникал его взор, было только одно: серебристо мерцающий туман. Ад? Рай? Чистилище? Великое Бардо?

– Это всё, что ты хотела сказать мне?

Хильда недоумённо оторвалась от своего занятия и встретилась с ним взглядом.

– Нет, Ганс… Ты забываешь, кто ты. Может быть, ты стал русским? Вспомни, кто ты, Ганс. Я боюсь, что ты забудешь не только нас. Ты забудешь и себя. Ты можешь не приносить цветы на мою могилу. Но я думаю, тебе стоит поразмыслить над тем, где будет твоя. Я беспокоюсь за тебя, Ганс. Хотя мы теперь и такие разные. Но я всё же была твоей женой.

– Была, – промолвил Фридрих. И тут же всё изменилось.

Хильда отвернулась и стала стремительно удаляться от него. Серебристый туман исчез, появилась головная боль и тошнота. Появилось что-то белое, нависшее сверху. Фридрих с усилием разомкнул наконец-то веки и увидел над собой потолок. Со стоном повернулся на бок. Теперь он узнал обстановку. Это была его квартира. Он лежал на кровати. Кто-то бережно раздел его до трусов, накрыл одеялом. Он же поставил рядом, только протяни руку, – большой таз с водой. В воде, закутанная каждая в индивидуальную мокрую тряпку, стояли бутылки пива. Фридрих пошевелил рукой и ощутил на пальце знакомую тяжесть. Перстень-открывалка.

Протянул руку, покачал одну из бутылок из стороны в сторону, мокрая тряпка сползла в воду. Поднял бутылку, перенёс её на кровать, непослушными руками сорвал пробку. Поднёс горлышко ко рту. Пиво оказалось холодным. Точнее – прохладным. Чуть ниже комнатной температуры. Скажем так: на верхнем пределе температурной шкалы, допустимой для пива в приличном пивном обществе. Фридрих вздохнул и сделал первый глоток. Потом перевернулся на спину, подмял под себя подушку, приподнялся и лёг чуть повыше. Вздохнул.

Жизнь продолжалась.

34

Жена плохого не посоветует. Даже умершая. Поэтому Фридрих, когда наконец-то пришёл в себя и понял, что сегодняшний день для работы потерян, махнул на всё рукой и в переносном, и в прямом смысле, – впервые у него сам собой получился этот странный русский жест, – и отправился на видеорынок, мирно соседствовавший с книжным и рынком лазерных дисков для компьютера. Девять десятых продающихся там дисков были «левыми», то есть пиратскими копиями. Что не делало их хуже качеством где-то в половине случаев. Впрочем, русские – на удивление неприхотливый народ.

На рынке Фридрих уже был. Друг переводчика из мэрии, за небольшую мзду составивший для него в высшей степени удачный индивидуальный немецко-русский разговорник, приезжал сюда за какими-то программами, в виде отдыха от работы. Оказывается, многие государственные учреждения не могли себе позволить приобретение лицензированных программ по финансовым соображениям. И спокойно пользовались пиратскими. Что никак не отражалось на их работе.

Погуляв по рынку, Фридрих не нашёл немецких фильмов вообще. Нашёл только «Фатерлянд» с Рутгером Хауэром. Купил, конечно. Когда он уже подошёл к выходу, к нему вплотную приблизился какой-то русский, пахнувший луком, водкой и одеколоном «Шипр».

– Слышь, мужик, выручи. Мне бы опохмелиться. А ты такого в жизни не видел и не увидишь, бля буду.

Выражение «бля буду» означало нечто вроде штрих-кода. Своеобразная гарантия качества. Обещание того, что обещание соответствует реальности.

Фридрих хмыкнул, почесал нос. Этот жест тоже был кодовым. И тоже что-то там означал. Задумываться над значением не хотелось, сумма казалась смешной, а продавец – навязчивым. Так что приобретение видеокассеты произошло скорее для того, чтобы отвязаться. А не потому, что Фридрих и в самом деле ждал чего-то там особенного.

Вернулся домой. Прошёл на кухню. Критически посмотрел на плиту. Есть не хотелось. Но надо же чего-нибудь… Открыл холодильник. Пиво. Водка в морозильнике. Мясные консервы. Сухая русская рыба. Водки не хотелось, хотелось пива. Достойная немецкая закуска к пиву отсутствовала. Пить пиво просто так? Вздохнул и вынул рыбу. Попробовать, что ли…

Прошёл в комнату, установил кресло напротив телевизора. С одного боку – таз с водой и пивом. Ходить за каждой бутылкой – «в лом», как говорят русские. А испарение – охлаждает. Пиво должно быть прохладным. С другого бока – журнальный столик. На столик была положена сухая рыба и зазубренный столовый нож. Вообще-то русские чистили рыбу зубами, предварительно поколотив ею о край стола, как это было вчера в бане. Но он ещё не стал настолько русским, чтобы пойти на это. Нож, оно, знаете ли, культурнее…

Поставил «Фатерлянд», привычным уже движением перстня открыл пиво. Пристроил пульт управления телевизором и видеомагнитофоном поближе. После чего занялся рыбой.

«Фатерлянд» пришлось смотреть урывками. Увлёк процесс общения с рыбой. Фридриху внезапно пришла в голову мысль, что русская вобла, – так называется специально высушенная рыба к пиву, – это нечто вроде японской чайной церемонии. Когда основное внимание уделяется не процессу поглощения, а процессу приготовления. Залезть в домик, усесться на своё место. Смотреть, как проворные руки гейши взбивают пену. Потом взять чашку, хлопнуть её махом. И сновка сидеть. Медитировать. Наслаждаться ощущениями…

То же самое оказалось и с воблой. Во-первых, сам процесс очистки. Неспешное приготовление умиротворяюще действует на всё тело. Расслабленные руки, не совсем плетьми висят, нет, просто не напряжённые. Спокойно, без суеты, делают своё дело. Фридрих не удержался и всё-таки, – ритуал есть ритуал! – постучал воблой по колену. Потом погнул рыбину во все стороны. Послышался характерный треск. Чешуя на рыбе встопорщилась, как иглы рассерженного дикобраза и осталась в этом положении.

Фридрих посмотрел на нож и отрицательно покачал головой. Нет. Только руками! И он стал аккуратно, чешуинку за чешуинкой, очищать рыбу. Выдёргивать, и класть рядом, на столик. Получилось что-то вроде перебирания чёток. Монотонно, но в то же время разнообразно, с ожиданием чего-то впереди, какой-то награды за выполняемые усилия.

Не терпится? Оторви плавничок, положи в рот. Терпкая солёность приятно ложится на язык. Язык безо всяких усилий поворачивает во рту гребёнку сухих косточек и слюна неторопливо вымывает притаившееся между ними вкусное содержимое.

Так. Плавник кончился. Выплюнуть его, туда, в чешую, на стол. А теперь – поднести в губам початую бутылку и сделать длинный, неторопливый, неспешный, медленный глоток.

Пиво как бы самотёком движется тонкой струйкой по жёлобу языка и теряется в горле. Жаждущая раствориться во влаге солёность несколько усмиряет свои порывы, а ты в рот второй плавничок. А руки, неспешно, без суеты, выдёргивают чешуинку за чешуинкой, оголяя чуть беловатый от соли, обещающий вкусное бочок воблы. И снова всё повторяется.

Часть чешуи отдирается вместе с куском рыбьей кожи, некоторые чешуинки приходится скрести ногтем. Но вот рыба готова. Экспериментировать с поджариванием на огоньке спички рыбьего пузыря с последующим поеданием оного Фридрих не рискнул. Это показалось ему чересчур русским. Все потроха были удалены и брошены в кучу чешуи безжалостной рукой. Вместе с головой. Не плавник. Слишком много во рту места занимает.

Снова – пиво.

И вот, наконец, сама вобла. Отдираем часть спинки. У больших рыб это называется балык. Жуём, прикрыв глаза. Плотная ткань воблы разжижается хлынувшими со всех сторон в рот потоками, реками, ниагарами слюны. Полость рта словно пропитывается солью, смешанной с пылинками рыбьей плоти. Глоток, и тут же, не открывая глаз, рука нащупывает бутылку, подносит ко рту горлышко, и ты пьёшь, пьёшь, пьёшь живительную влагу, чья лёгкая горечь как по волшебству усмиряет вызванную воблой жажду.

Чудные ощущения!

Не удивительно, что испытавший подобное впервые, Фридрих основную часть внимания сосредоточил именно на процессе общения с воблой. Отчего кино пришлось воспринимать эпизодически, урывками. Впрочем, «Фаретлянд» он уже видел…

Удивительно, что пиво и фильм кончились практически одновременно.

Не заметивший, как кончилось пиво, Фридрих с изумлением посмотрел в пустой таз, где сиротливо плавали одинокие тряпки. После чего почесал в затылке. И вздрогнул, осознав всю необычность этого жеста. Осторожно, скосив глаза, поднёс руку к лицу и подозрительно осмотрел её со всех сторон. Рука как рука. Ничего необычного. Посмотрел по сторонам, пожал плечами, потом махнул рукой, – ничего не понимаю!

Вздрогнул. Попытался повторить жест с маханием рукой и чесанием в затылке. Не получилось точнее, получилось, но не то. Не так. После чего Фридрих сложил руки на коленях, вздохнул и сказал сам себе. По-немецки:

– Кажется, под воздействием воблы начинаю превращаться в русского.

Встал. Положил руки на живот. Однако! – как говорят русские. Сколько же он выпил? И как незаметно. Вздохнул и пошёл к холодильнику.

Погрузив в таз новую партию бутылок, поковырял языком в зубах, пошуршал пальцем в чешуе на столе, – не затерялся ли там какой вкусный кусочек? Потом опомнился, погрозил тем же пальцем кучке чешуи и костей сказал вслух, по-немецки:

– Нет, на сегодня – хватит.

И включил проигрывание.

Съёмки документальные. Явно скрытой камерой. Человек из-под потолка так снимать не может. Он там просто не поместится. Микрофоны расположены где-то в районе кровати. Потому что звук ясный, чёткий, без искажений.

Машинально поднося к губам пиво, когда в горле совсем уже пересыхало, Фридрих не отрываясь, смотрел, как некий человек, в котором он узнал местного губернатора, кувыркается в постели с двумя негритянками. Хрюкает от наслаждения, зарывается в их тела, одним словом, устраивает оргию.

Помимо обычных телодвижений, губернатор использовал минет, кунилингус, анилингус, а кроме того, одна из негритянок, в то время, как он возился со второй, насиловала его в зад искусственным членом. В перерывах между оргазмами губернатор развлекался нюханием какого-то белого порошка. А также поливал тела негритянок коньяком и облизывал мокрые места.

Много чего совершал губернатор. Многое открыл для себя нового Фридрих.

Затем сменилось место действия. Баня. Номера. Чуть ли не те же самые, вчерашние. В бане, в зале для помывки с бассейном, а также в самом бассейне занимались групповым сексом несколько мужчин. В одном из мужчин Фридрих узнал мэра. Попеременно исполняя то активную, то пассивную роль, господин мэр использовал для секса настолько необычные места человеческого тела, что Фридрих даже изумился тому, что такое вообще возможно! Мужчины пили водку и гонялись друг за другом с естественными и искусственными членами. Практиковали секс анальный, оральный и мануальный.

Затем снова произошла смена места съёмки. На этот раз господин мэр участвовал в сексуальных играх в стиле маркиза де Сада. Примечательно, что для участия в этих развлечениях он пригласил исключительно несовершеннолетних мальчиков.

Последний эпизод показывал господина губернатора. Господин губернатор предпочитал несовершеннолетних девочек. Впрочем, это тоже были игры де Сада. Только в качестве садомазохистского инвентаря губернатор использовал исключительно собственный член. Потому что эти девочки не достигли даже возраста, разрешённого парламентом России, то есть четырнадцати лет. И им было откровенно больно. Одна даже открыто плакала. Что ещё только больше возбуждало губернатора…

Общее время показа было небольшим. Что-то около получаса или сорока минут. Но по истечении их, когда кассета окончилась, и видеомагнитофон с жужжанием погнал перематывать плёнку обратно, Фридрих встал, твёрдым шагом направился на кухню, открыл морозильную камеру холодильника, достал бутылку водки, сорвал пробку и сделал несколько крупных глотков прямо из горлышка. Без закуски. Даже не занюхивая рукавом.

Зазвонил телефон. Не сотовый, местный. Квартирный.

– Алло?

– Теперь вы понимаете, почему без компромата нельзя?

– Это был ваш человек? – вопросом на вопрос ответил Фридрих.

– Это имеет значение?

– Не знаю, – честно ответил Фридрих.

– Если вы хотите отомстить мне, вам достаточно обнародовать эту плёнку. Лично мне будет очень плохо. Нашему общему знакомому – тоже.

– Вы же прекрасно понимаете, что я этого не сделаю, – сердито ответил Фридрих.

В трубке послышался вздох.

Молчание.

– Ну и что же я должен теперь делать? – несколько сварливо спросил в трубку Фридрих. Некстати вспомнил Виталия. – Пить уксус? Крокодилов есть?

– Ничего, – ответил майор. – Абсолютно ничего. Продолжайте заниматься тем же, чем и занимались. Лично вы не должны делать ничего.

И повесил трубку.

Фридрих постоял минуту с телефонной трубкой в одной руке и бутылкой водки в другой. Потом в сердцах бросил трубку на место, отнёс в морозильник водку, вынул последние бутылки пива. Выпил их стоя. Подумал, после чего произнёс по-русски три универсальных междометия, подряд:

– Ну, блин, ващще!

Принял ванну и лёг отсыпаться. Завтра предстояло возвращение на работу. Говорят, трупы не торопятся. Может быть. А вот эти проклятые живущие вечно куда-то спешат!

35

Утром позвонили из банка. Нет, не из Фатерланда. Из местного. Сообщили, что деньги из мэрии так и не перечислены. Заботливо интересовались проблемами дальнейшего сотрудничества. Может быть, господин Ингер захочет воспользоваться услугами их банка в какой-нибудь другой сфере?

– Я поговорю с мэром, – спокойно сказал в трубку Фридрих.

Свирепея внутренне, спустился во двор, сел в кабину.

– У нас тут уже два заказа, – сообщил водитель. – Труп на дому, бабушка померла, и труп на кладбище, пьяный в блевотине захлебнулся. Куда поедем?

– В мэрию, – непререкаемым голосом сказал Фридрих.

Виталий с любопытством взглянул на него, но перечить не стал.

– Сиди здесь, – приказал немец. – Я сам.

– Да бога ради, – ответил русский.

Господин мэр, конечно же, оказался по горло занят. Он интимно шептался о чём-то в углу коридора с двумя хорошо одетыми мужчинами. Один был похож лицом на шулера из Монте-Карло, второй на местного разбойника. А может, не разбойники, может, любовники. После вчерашнего просмотра Фридрих готов был предположить всё, что угодно. А то и не предположить, а то и, как говорят русские, «в бубен зарядить», то есть набить лицо.

Впервые в его жизни кулаки Фридриха сами собой сжимались и разжимались от страстного желания придушить кого-нибудь собственными руками. Очевидно, то же самое желание было написано на его лице, потому что господин мэр, только что жарко шептавшийся о чём-то с двумя господами, чьи локти он почтительно поддерживал, встрепенулся и прикипел взглядом к лицу приближающегося немца.

– Господа, иностранец! – восторженно взвизгнул мэр.

Господа окинули иностранца взглядом с ног до головы, словно прикидывая, как он будет выглядеть голым. А мэр уже широко распахнул объятия и устремился навстречу, вереща восторженным мазохистом:

– Ах, дорогой Фридрих! Мы слышали о вас, это просто ужасно!

Фридрих остановился.

– Ах, эти противные милиционеры! Но вы выжили, и это просто замечательно!

– После того случая прошло много времени, – сказал Фридрих, останавливая руки мэра, порхавшие вокруг него в желании прикоснуться, дотронуться, приникнуть трепетно.

– Я пришёл по поводу оплаты. Мой первый водитель уже уволился, он не может работать бесплатно. Я заплатил ему из своих средств. Сейчас я нанял второго водителя. Был договор…

– Я помню, помню! – успокаивающе замахал лапками чиновник.

Отчего сразу стал похож на перевёрнутого на спину жука.

– Но в бюджете буквально нет денег! Мы говорим со спонсорами, инвесторами, мы ведём переговоры, мы будем усиливать налоговые службы, мы обязательно заплатим, а сейчас, я искренно прошу прощения, но ко мне пришли… вас проводят к моему заместителю. Я уверен, вы с ним договоритесь.

Мэр совершал лицом самые разнообразные движения. Лапки его мелькали в воздухе, как будто он плёл вокруг иностранца некую невидимую паутину. Откуда-то, как из-под земли, вынырнул услужливый молодой человек, интимным до отвращения прикосновением дотронулся до локтя Ингера снизу и чуточку изнутри, ловко развернул в сторону, а когда Ингер снова смог развернуться, то оказалось, что мэр уже увёл своих гостей. Или они увели его? Но в ближайшей видимости не было видно никого.

Ингер шлепком сбил в сторону потянувшуюся к нему было снова переднюю конечность молодого чиновника и взглянул в его глаза. Там не было ничего, кроме чудовищной искренности. И готовности услужить – любым образом.

Вздохнув, Ингер сказал:

– Ведите. К заместителю.

Заместитель не поднялся с места. Возможно, ему было просто трудно шевелиться. Или ей? Пол существа на первый взгляд не определялся. Средний пол. На полкабинета.

Выслушав суть проблемы и по-прежнему не поднимая глаз, существо по финансовым вопросам, слегка пошевелив сардельками пальцев по бумагам на столе, ответило:

– Ваш служащий слишком много себе позволяет. У нас учителя с врачами по полгода зарплаты не получают. И ничего, терпят. Работают. Да, трудности есть. А кому сейчас легко?

Существо подняло голову, и Фридрих наконец-то смог увидеть глаза помощника мэра по финансовой части. Удивительно дело. Едва лишь бледные бесцветные и тусклые пятнышки, выполняющие роль глаз в этой туше, развернулись в сторону посетителя, как человеческая голова исчезла. Перед ошеломлённым взором немца произошло нечто вроде чуда. Воротник костюма для делового человека внезапно заполнился гладкой лоснящейся шкурой, и на немца уставилась огромная свиная голова. Оцепенев от внезапного превращения, Фридрих слушал ритмичное хрюканье, неведомым образом складывавшееся в членораздельную человеческую речь. Но слова как бы существовали сами по себе. Вне зависимости от того, как шевелился пятачок свиньи и елозили по бумаге её копытца. Членораздельное чавканье как бы выпускало из пасти чудовища невидимую мономолекулярную нить, опутывающую тело человека по ту сторону канцелярского стола и лишающее его не только физической подвижности, но малейшей возможности шевелить мозгами, мыслить. Просто жить.

То ли магия чудовища была рассчитана только на русских, то ли вчерашний просмотр тому виной, то ли вобла повлияла, но Фридрих внезапно взорвался:

– Руссиш швайн!!!

Грохот кулака по поверхности стола. Голова свиньи останавливает плетение словесной паутины, видимо, её попросту заело. Заклинило механизм. Поломало органчик.

Чеканная немецкая речь заполнила кабинет финансовой свиньи дробным лязгом подкованных сапог вермахта. Из внутреннего кармана появился и прилип к раскрытой ладони паспорт гражданина Великой Германии. Едва раскрылись его обложки, как по обе стороны свиньи вспыхнуло и там образовались из воздуха два офицера гестапо в полной парадной форме и фуражках с высокой тульей. Первый офицер вынул из ножен у пояса длинный австрийский штык времён Первой мировой, поднял его к лампе и прищурился вдоль лезвия. Большим пальцем левой руки провёл вблизи острия, проверяя заточку. В руках второго вспыхнула метровым пламенем паяльная лапа для опаливания щетины…

Глаза свиньи, каждый сам по себе, как у хамелеона, разошлись в обе стороны. После чего она стала резко менять размеры. Гигантский костюм делового человека опустел, остался сидеть за столом, а из-под стола выскочил уменьшающийся поросёнок, подбежал к стене и скрылся в мышиной норке.

Развернувшись, чтобы с грохотом обрушить на косяк входную дверь, Фридрих бросил мимолетный взгляд на пустое место за столом и замер. Толстое, без признаков здоровья, бесформенное существо смотрело на него до смерти перепуганными глазами. И на какой-то миг Фридриху стало… русский писатель Достоевский назвал бы это «стыдом за человечество».

И немец тихо закрыл дверь кабинета.

На выходе из мэрии его окликнули.

– Господин Фридрих Ингер!

Обернулся. Молодой человек, но не тот, томный, подбежал и вручил, буквально сунул в руки какие-то бумаги. Фридрих сжал кулак, бумаги жалобно хрустнули. Взглянул бешено в глаза курьера, тот отступил на шаг. Повернулся и пошёл к машине, чеканя шаг, как на плацу.

Когда Фридрих захлопнул за собой дверцу грузовичка, Виталий с одобрением повернул к нему голову. В глазах его светилось искреннее одобрение и жгучий интерес.

– Слушай, ты знатно расшевелил этот гадючник. Что ты там натворил? Что там было?

Фридрих отрицательно покачал головой. Он всё ещё никак не мог отдышаться.

– Не знаю. Русские говорят – глюки.

– А что это у тебя?

Фридрих пролистал бумаги, показал Виталию.

– Это чудо, – серьёзно сказал русский. – Слушай, они заплатили!