Текст книги "Апокалипсис every day (СИ)"
Автор книги: Ману Оберон
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 13 страниц)
31
Переговоры с Виталием, новым водителем и дальним родственником майора Феликса, прошли быстро, в благожелательной обстановке и при взаимном интересе сторон. Тут же, не сходя с места, ударили по рукам. А на следующее утро Виталий заехал за Фридрихом, они погрузили трап, носилки и верёвку в небольшой грузовичок-фургон, размерами немного побольше первых двух труповозов, и стали ждать звонка.
Первый звонок прозвучал рано, молодой настойчивый голос дал заказ на частный извоз трупа и назвал адрес. Прибыв по указанному адресу, – старый район города из частных деревянных домов, – Фридрих вышел из кабины грузовичка и с любопытством огляделся. В таких местах он ещё не был. Воздушная линия жёлтых труб центрального газоснабжения. Деревянные заборы. Первый этаж домов каменный, второй – деревянный. Полное ощущение провала во времени. Не то в двадцатый век, не то в девятнадцатый…
Из-за кряжистого, разлапистого дерева вышел человек в головной повязке, старой кожаной куртке, порыжевшей от времени, и широких чёрных брюках, заправленных в высокие кроссовки. Лицо человека украшали солнцезащитные очки. Хотя погода не соответствовала. Небо тучками подёрнулось. Какое там солнце, – того гляди дождь пойдёт!
Неторопливо подойдя к машине, встречающий неспешно поинтересовался:
– За трупом?
Фридрих неторопливо кивнул.
– За мной, – скомандовал встречающий и добавил: – Водилу оставь. Не надо.
Фридрих посмотрел на Виталия. Виталий, не вылезая из-за баранки, пожал плечами.
Фридрих ответно пожал плечами и направился следом за странным встречающим.
Зашли за угол, прошли переулком, прыгая со старой покрышки на старую покрышку, уложенные в виде мостков посреди вечно непросыхающей грязи. На полпути, где-то на пятой или шестой покрышке, немец остановился и критически оглядел предполагаемый путь проноса трупа. Не пройти посуху…
Повернули в следующий проулок и зашли во двор первого же дома слева. Верх – дерево, первый этаж и полуподвал – кирпич. Старый, красный, багровый даже. В воздухе запахло веком восемнадцатым, может даже – семнадцатым…
Провожающий зашёл в маленькую деревянную пристройку у самой стены, нечто вроде кабинки туалета на улицах Запада, открыл тяжёлую низкую деревянную дверь, молча пригнулся и стал спускаться в полуподвал. Фридрих, молча, не унижаясь до суетливых расспросов, – следом. Лестница короткая, но крутая, ступени продавлены посередине тяжестью многовекового хождения. Не до слов. Не упасть бы.
Войдя в само помещение полуподвала, Фридрих чуть было не упал. В прямом смысле этого слова. И было от чего. Прямо перед ним, в дальнем конце практически пустой комнаты, за столом, застеленным флагом Третьего рейха, свастикой ко входу, сидели, сцепив руки поверх стола, трое бритоголовых крепышей в кожаных куртках и тёмных очках на половину лица. Сидели и молча: ни слова, ни жеста, – смотрели на вошедшего.
Фридрих машинально оглянулся назад. Сопровождающий уже отошёл в угол и встал там по стойке «смирно». Тоже не выражая никакого желания общаться и даже шевелиться. Постояв в недоумении около минуты, Фридрих решил, что неподвижностью и молчаливостью хозяев не удивишь. И стал неспешно осматривать место, в которое его завела судьба.
На стене слева от входа имел место быть флаг Третьего рейха, копия скатерти на столе с троими молча встречающими, следом, ближе к двери, шло большое, на всю высоту стены, изображение какой-то дополненной свастики. Сразу и не узнаешь.
На середине противоположной стены, сверху донизу, составленный из отдельных кусков, пребывал фотопортрет некоего усатого господина в японской одежде для занятий каратэ. Господин стоял в решительной стойке, выставив вперёд, в сторону зрителей, внушительный кулак. По обе стороны от центрального изображения имелось ещё несколько изображений того же господина, размером поменьше и в других условиях съёмок, фотографии шеренг людей в одинаковой форме, фас и профиль, и что-то там ещё, поменьше. А также неизбежные изображения икон, фотографий церквей и прочая атрибутика современных российских патриотов. Фридрих наконец-то понял, куда он попал. Он попал в логово экстремистов фашистского толка.
Закончив осмотр помещения и немного подумав, он вышел на середину комнаты. Где и замер, скрестив руки на груди и устремив взгляд куда-то поверх голов сидящих за столом.
Постояв так минутку-другую, Фридрих принялся насвистывать мелодию: «Ах, мой милый Августин». После чего, ввиду отсутствия реакции хозяев, начал рассматривать трещины на потолке. Краем глаза он заметил, что неподвижные фигуры за столом дрогнули и стали переглядываться. «Ага», – подумал по-русски Фридрих и внутренне улыбнулся.
Центральная фигура за столом гулко откашлялась в поднесённый к лицу кулак. Фридрих выждал секунд десять и безмятежно опустил глаза на источник звука.
– Мы разочарованы, – сказала центральная фигура.
– Мы? – подумал Фридрих. – Мы, Кайзер Полуподвала… забавно…
– Может, он и не немец вовсе, – сказал один из сидевших сбоку.
– Да нет, немец, сам проверял, – ответил второй сбоку.
– Паспорт показать? – спросил Фридрих.
– А покажи! – ответил центральный.
Фридрих подошёл к столу, и показал паспорт всем троим, предусмотрительно не выпуская его из рук. Потом вернул документ во внутренний карман.
– Итак, господа, вы меня обманули.
– Не обманули, а проявили тактическую хитрость, – проворчал центральный.
Фридрих усмехнулся.
– И что дальше? Ну, схитрили. Ну, увидели живого немца. И что теперь?
Сидевший в центре растерянно посмотрел на стены, потом по очереди взглянул на обоих соседей, потом снова на стены и потом уставился на немца, словно увидел его впервые.
– Не тот нынче немец пошёл, – сокрушённо заявил сидевший в середине и горестно покивал головой.
– Не, не тот, – поддакнули оба боковых, соглашаясь.
Фридрих откровенно расхохотался.
– Если это всё, то я назад иду, – и направился к выходу.
– Проводите, – поспешно крикнули сзади. – Предателю расы нечего делать среди истинных арийцев!
Когда впереди показалась машина, сопровождающий аккуратно взял Фридриха за локоть. Ингер полуобернулся.
– Передайте полковнику, что всё в порядке, как обычно, – сказал сопровождающий.
– Какому из полковников? – равнодушно спросил немец.
– Морозу, – немного растерянно сказал русский. – Или вы не из милиции?
– Я передам, – пообещал Фридрих, и покровительственно похлопал экстремиста по кожаному плечу.
– И в Москву отчёт, – в приступе внезапной фантазии продолжил он. – И на Запад отчёт. Хорошо работаете, продолжайте в том же духе!
Залез в кабину, махнул рукой и сказал по-русски, громко, для стоявшего на земле:
– Трогай!
– Штирлиц сел в такси и сказал шофёру «Трогай!». Шофёр потрогал – и припух, – негромко произнёс Виталий, когда машина отъехала.
– Штирлиц? – переспросил Фридрих. – Ах! Русское кино! Помню, помню.
В это время зазвонил сотовый.
– Городской отдел по перевозке трупов слушает.
В трубке раздался здоровый жизнерадостный смех.
– Ну, как вам наши фюреры, геноссе Ингер? – ласково спросила трубка.
– Майор Феликс! – изумился Фридрих.
– Он самый. Понравилась экскурсия? Мне только что доложили, что всё прошло нормально, вы в порядке, уже уехали.
– Так это была ваша затея?
– А как же! Ну, как ваши впечатления? От русских фашистов?
Фридрих попытался вспомнить подходящее русское слово.
– Это просто какой-то – срам, – с чувством сказал он в трубку.
Трубка снова ответила ему жизнерадостным смехом.
– А вы чего хотели? Там только наших агентов процентов восемь состава, да фээсбэшники, да всякие разные, – процентов сорок-шестьдесят наберётся.
– А зачем вам всё это надо? – изумлённо спросил Фридрих.
Из трубки послышался протяжный укоризненный вздох.
– Ну, подумайте сами, вы же взрослый человек.
Виталий, с интересом прислушивавшийся к громко пищавшей трубке, дождался окончания разговора и спросил:
– Так это он вам экскурсию к нашим декабристам устроил, что ли?
– Почему – декабристам? – не понял Фридрих.
– По-Ленински, однако. «Узок круг этих революционеров. Страшно далеки они от народа». Соберутся кучкой в подвале и начинают гордиться чистотой рядов. Да водку жрать.
– Но если этих людей там мало, и среди них так много агентов правительства?..
– То почему так много разговора о русских фашистах? Элементарно, Ватсон! Как начнут наши законодатели бюджет урезать, начальство команду даёт, командиры подвальные декабристов своих строят, символику страшную надевают, – и по улице! А там уже заранее предупреждённые журналисты с видеокамерами наготове. Материал жареный, раздувают вовсю. Получается эксклюзив. Жареный эксклюзив быстренько переправляют на Запад. Тамошние журналисты, в целях повышения тиража или там смотрибельности канала, эту лабуду вовсю крутят. Западные правительства посылают запрос в Москву. Из Кремля требуют на ковёр силовые ведомства: ФСБ, ментов и прочих там. Что у вас творится? Те пожимают плечами и говорят: а что мы можем без денег? После чего появляются деньги. Что, в общем-то, и требовалось изначально.
Фридрих покрутил головой.
– А почему стражам закона сразу не дать столько денег, сколько им надо для работы?
Виталий изумлённо присвистнул.
– А украсть? Демократия – это диктатура денег. Поэтому все рвутся к деньгам. Ты что думаешь, наши парламентарии в парламент прут просто так? Не-ет… Во-первых, это неприкосновенность. Воруй – не хочу! Во-вторых, за принятие нужного закона по пятьдесят тысяч долларов народишко огребает, тоже не хрен собачий. Сейчас, правда, цен не знаю. А украсть-то хочется! Деньги-то нужны! Заводы-фабрики стоят, откуда украсть можно? Только из бюджета. Нефтедоллары. Вот и кроят, как могут. А если они по новому закону бюджет урезали, откуда деньги взять? Только перекраивать. А по какой причине? А вот по такой!
Фридрих сидел, разинув рот.
– Но как же ваш народ выбирает в парламент таких кандидатов?
– А на это выделяется часть украденного. Покупаются специалисты по общественному мнению, которые объясняют народу, что он сам во всём виноват, и надо выбрать того-то и того-то. Ты чего думаешь, они воруют в три глотки? На выборы припасают!
Фридрих попытался обдумать услышанное.
– Тратить на выборы, чтобы прийти во власть и украсть на следующие выборы? Но это же замкнутый круг.
– Конечно!
– Но если нет производства, то откуда берутся деньги в бюджет?
– А государственное имущество распродают. Сейчас вон уже до земли добрались.
– А когда продадут землю?
Виталий преувеличенно пожал плечами, не отрывая глаз от дороги.
– А что делают простые русские избиратели? Разве они не читают газет?
– Читают. Но газеты купил тот, у кого были деньги. А деньги были у тех, кто смог украсть. Вон, в начале перестройки, были у людей сбережения, раз – и нету никаких сбережений! Украли. На украденное купили газеты. После чего в газетах стали печатать только то, что не мешает воровать дальше и оправдывает украденное раньше. Маркс, он, конечно, сволочь, но в одном он гениально прав: если капиталу дать триста процентов прибыли, то он не остановится перед любым преступлением.
– Ты всё понимаешь. Почему ты работаешь на машине?
– Потому что в шестнадцатой главе евангелия от Луки сказано: «… ибо сыны века сего догадливее сынов света в своем роде»… В роде – солгать, в роде – украсть…
Помолчали.
– А что я должен делать? Пить уксус, крокодилов есть, – как говаривал товарищ Гамлет, принц датский? По всей планете, а сейчас и в России, из ста человек девяносто девять хочет много денег, лучше сразу и любой ценой. Истинные сыны века сего. Остальные могут только попытаться выжить. Что я и делаю.
Фридрих подумал, ещё раз подумал и спросил. Тихо, как бы про себя:
– Значит, фашистами у вас называют тех дурачков из подвала?
Виталий хмыкнул, и дальше они ехали уже молча.
32
Мужики сидят под тентом,
Им под тентом – хорошо,
Выбирают импотенты
Между телом и душой!
Эту странную песню пел майор Феликс, старательно обрабатывая веником спину Фридриха Ингера. Дело происходило в русской бане. Точнее – в номерах. Ещё точнее – в парной комнате, на верхней полке, где самый жар. Ингер лежал на подстилке из старой армейской шинели, чтобы не обжигаться о раскалённое дерево полки, на голове его, в качестве предохранения от теплового удара, помещалась потерявшая всякую форму зимняя шапка-ушанка.
После того, как его побьют веником по всем у телу, надо выбраться из парной комнаты и прыгнуть в бассейн с холодной проточной водой. Русские утверждали, что это колоссальное удовольствие и очень полезно для здоровья. Возможно. Может быть, в сорокаградусные морозы это даже и приятно. Но не привычному к такому обращению немцу порой хотелось просто взвыть волком. Нет, он ходил в турецкие бани, он был в финской сауне. Но русская баня – это слишком сильное впечатление для цивилизованного человека.
Так. Кажется, пытка кончилась. Поддерживаемый под руку майором, Фридрих, оскальзываясь на подгибающихся ногах, добрёл до выхода, дошёл до края бассейна, заботливая рука сняла с его головы шапку, и герр Ингер камнем канул в воду.
В первые мгновения он даже не почувствовал разницы температур. Настолько хорошо, добросовестно и трудолюбиво распарил его тело Феликс. Но через какое-то, не определённое сознанием немца, время, тело его наконец-то поняло, куда оно угодило. После чего Ингер, словно влекомый неведомой силой, с воем оказался на бортике бассейна.
Оба милиционера, майор Феликс и неведомый молодой человек спортивного вида, которого велено было звать просто «лейтенант», стояли рядом, от души улыбаясь. Фридрих посмотрел на их лица и внезапно сказал:
– Такие же улыбки я видел в госпитале, у тех людей, которые учили меня русскому языку. Я уже понял, что для тех людей я был чем-то вроде большого попугая, которого они учат говорить по-человечески. Любопытно, кто я в ваших глазах?
– Вы преувеличиваете, дорогой Фридрих, – усмехнулся Феликс.
– Разве? А что скажет лейтенант?
Лейтенант перевёл глаза на старшего по званию, словно в ожидании приказа.
– Нет, нет, лейтенант! Сами, сами, пожалуйста. Что вы думаете?
– А я не думаю, – ответил лейтенант. – Я выполняю приказ. Прикажут, – буду поить вас водкой и водить блевать с крыльца. Прикажут, – всажу вам пулю между глаз.
– Спасибо за откровенность, – не смутился Фридрих. – Вот что мне нравится в русских.
– И что же? – полюбопытствовал майор.
– Выражаясь по-русски, они вкладывают душу в то, что делают.
– Возможно, – загадочным тоном произнёс Феликс. – А теперь – к столу!
Стол ломился. Водка настоящая, не поддельная, охлаждённая. Пиво в изобилии: и количеством и ассортиментом. Естественно, любимая русскими сухая рыба вобла. Естественно, те самые салаты, про которые русские сами же и рассказывают массу анекдотов.
– Это то самое, куда русские падают лицом, сильно выпив водки?
Феликс смеялся, хлопал по плечу, говорил: «Всё-то мы знаем!», шутил.
Фридрих залихватски хватил большую стопку водки, крякнул, наморщив нос, потёр руки и приступил к закуске. Естественно, для гостя имелись сосиски и капуста. Впрочем, русские понимают в немецкой кухне столько же, сколько немцы в русской.
Кольцо, из соображений безопасности при посещении парной, было снято, поэтому пивные пробки открывались о край стола. Фридрих пытался схитрить, заменяя водку пивом, но русские, пившие пива чуть ли не больше его, ухитрялись выпивать и изрядное количество водки. А также, вроде бы и незаметно, тост за тостом, влить и в гостя чуть ли не полную бутылку. Необычная обстановка, хорошая закуска, когда Фридрих понял, что уже пьян, было поздно. Он напился. Движения стали неровными и порывистыми, реакция на внешние раздражители замедлились. А понимание окружающего помутилось. Поэтому, когда майор предложил пойти и ещё разок окунуться в бассейн, немец не вспомнил про обжигающий холод воды и вышел в зал для мытья. Пошатываясь и расставив для равновесия руки.
Не доходя до бассейна, он услышал позади себя какие-то странные, не вписывающиеся в ситуацию звуки. Нечто вроде частых звонких шлепков босыми ногами. Детских.
– Откуда здесь могут взяться дети? – подумал Фридрих и обернулся.
К нему спокойно, глядя на него широко раскрытыми зелёными глазами, приближалась голая девочка лет четырнадцати, очень похожая на его дочь.
– Но ты же погибла, – сказал он на родном языке, всматриваясь в знакомые черты.
– Или Хильда была права? Она сказала, если встретишь нашу дочь, не обижай её. Она говорила про тебя? Это ты? Посмотри на меня.
Фридрих протянул руку к её лицу, взял за подбородок, поднял голову.
– Но ты же совсем без одежды!
Обернулся, приобняв её одной рукой, в поисках любого клочка ткани, и лишь теперь обратил внимание на какие-то непонятные звуки. Непонятные щелчки. И вдруг увидел, что присевший на корточки уже одетый лейтенант фотографирует его. Почувствовал на своём теле прикосновения, опустил глаза. Девочка, повернув лицо в сторону фотографа, принимала разные позы, касаясь его тела. Недоумение сменилось горчайшей обидой. Не злобой, не ненавистью, нет. Именно обидой. Люди, которым он доверял, обманули его.
– Дьявол есть Отец Лжи, так учит Христос. Вы обманули меня, русские?
Лицо его изменилось, он оттолкнул, не глядя, этого маленького участника лжи, и сделал шаг. Лейтенант быстро поднялся и вышел за дверь. Когда Фридрих, почти не качаясь, последовал за ним, ни лейтенанта, ни его фотоаппарата в комнате не было. Только майор Феликс, в одной простыне, сидел за столом, тщательно пережёвывая пучок зелёного лука.
– Одевайся и иди, – сказал он за спину немца.
Фридрих обернулся. Голая девочка равнодушно обошла его, накинула на себя платье, надела босоножки и вышла за дверь. Дверь закрылась. Повернулся к столу.
– Он уже ушёл, можешь за ним не гнаться.
Лицо майора было спокойным, сосредоточенным и на нём лежала какая-то неясная тень. А в глазах блестело искреннее сочувствие. Удивительно…
Феликс протянул руку и указал на скамью напротив.
– Присаживайся, Фридрих, я начинаю объяснение. Видишь ли, на настоящий день положение дел в России таково, что на любого участника какого бы то ни было дела, имеющего дело со сколько-нибудь значительными деньгами, необходимо иметь компрометирующий материал. Компромат, как говорится. И здесь нет исключений ни для тебя, ни для меня. Ты думаешь, полковник Мороз приказал сделать это для своего собственного удовольствия? Нет. Он всего лишь полковник. В том-то всё и дело.
Нам с полковником ты искренно нравишься, Фридрих. Мы испытываем к тебе самое настоящее расположение. Мы понимаем, что для тебя это душевная травма. И можешь быть уверен, что этот материал никуда не пойдёт. Он будет лежать в сейфе. Но он обязан там лежать. И если его там не будет, плохо придётся уже нам с Морозом.
Пойми, Фридрих, система власти в современной России, да, наверно и у вас тоже, такова, что компромат собирается на всех. НА ВСЕХ. Это объективная реальность. Она не зависит от нас, как от нас не зависит смена дня и ночи. На всех. На политиков. На высших офицеров. Это обязательно. Если получится – на всех подряд. Тебя просто не пустят во власть, если на тебя нет компромата и тобой нельзя управлять. Это как военные механизмы. В каждый должен быть встроен механизм самоуничтожения. Чтобы если какой-то элемент системы стал угрожать существованию всей системы, или её достаточно большому участку, можно было ликвидировать этот элемент. Такова се ля ви, как говорят французы.
Я понимаю, что для тебя это достаточно большое нервное потрясение. Поэтому и сделал так, чтобы о съёмке компромата знало минимальное количество людей. Лейтенант – могила. Он отдаст фотоаппарат и тут же всё забудет. Девочка – профессионалка. Она знает, что язык – это самый быстрый инструмент для выкапывания себе могилы.
– Она не может быть профессионалкой, – хрипло ответил Фридрих, глядя в стол. – Ей сколько лет?
– Это не имеет значения, – ответил майор. – Парламент России уже принял закон о возможности совокупляться с несовершеннолетними. С четырнадцати лет. Ходят слухи, что некоторые наши парламентарии ездили по обмену опытом в Сан-Франциско. Говорят, там есть общество, которое борется за права детей подвергаться сексуальной эксплуатации с восьми. Но у нас ещё не готово к этому общественное мнение.
Фридрих поднял голову и посмотрел в глаза Феликсу. В глазах майора читалось искреннее сочувствие.
– И что же мне теперь делать? – хриплым разбойничьим голосом спросил немец.
– Напиться, – кратко ответил майор.
