Текст книги "Капитан (Часть 1) Назад в СССР. Книга 13 (СИ)"

Автор книги: Максим Гаусс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

Глава 19
1988

Игнатьев внимательно слушал, его лицо оставалось непроницаемым. Но в его взгляде я видел скрытое напряжение.

– В Афганистане и Пакистане мы им крепко наступили на хвост, – наконец произнес он, и его голос прозвучал устало и хрипло. – Калугин и те, с кем он был связан, уже раскрыты. Канал, по которому текли наши секреты, перекрыт и выжжен каленым железом. План сорван. Но и в ЦРУ сидят не дураки. Они не станут биться лбом в захлопнутую нами дверь. Найдут новую щель. И теперь начнут издалека.

Я шумно выдохнул. Тут был очень большой разброс возможных действий.

А Кэп продолжил.

– Твои мысли, Максим, про утечку мозгов и технологий… Они не просто имеют право на жизнь. Они пахнут дымом и кровью будущих конфликтов. Очень жирный, стратегический кусок. Но делать обоснованные выводы – рано. Нет подтверждений. Если это из-за Калугина, то можно сказать, что он пропал с горизонта. Не просто так. Его последние следы были замечены в Англии. В Лондоне. Если он до сих пор там, если продолжает работать на врага, то тут все понятно. Он слишком много знает и вреда от него будет еще столько, что разгребать и разгребать. Обычная практика.

– Однозначно, – кивнул я, чувствуя, как начинают сходиться разрозненные, казалось бы, стратегические точки. – У него были связи на самом верху, доступ к спецфондам, к схронам. Ко всей информации. Он мог не просто сбежать, подготовиться к чему-то. Допускаю, что он мог подготовить себе и новую, идеальную личину. Или продолжать сливать не просто секреты, а самое ценное – умы. Научные проекты. Технологические заделы, над которыми институты и КБ корпят десятилетиями.

Савельев в нашем разговоре намекал на что-то подобное. Говорил про создание не просто шпионов, а агентов влияния. А что может быть влиятельнее, чем контроль над тем, куда движется научно-техническая мысль страны? Посадить своего, перевербованного человека во главе ключевого НИИ, в проектное бюро, отвечающее за новые двигатели или системы ПВО…

– И это будет не тактическая победа, Кэп! – твердо произнес я. – Это будет стратегический разгром! Без единого выстрела. Через десять лет проснешься и поймешь, что все наши «уникальные» разработки уже давно пылятся на полках где-нибудь в научных центрах США. Взяли самое лучшее, допилили и вот они во главе планеты, а Союз тащится где-то позади. Глотает пыль. И никто не понимает, почему?

Майор кивнул, но вряд ли он понимал, в каких объемах все это могло происходить уже сейчас.

А я знал. Сколько перспективных и передовых научных, космических и других проектов СССР просто провалил, с развалом страны? Многие направления были забыты, отложены на лучшие времена или просто проданы. Тот же «Буран» или «Энергия», например. Загнувшаяся советская лунная программа, заглохший управляемый термоядерный синтез. Разработка глубоководных станций и специальные подводные лодки, экранопланы, ракета «Курьер»… Да что там, закрытие десятков и сотен КБ и НИИ, утечка мозгов и проектов за бугор… Тьфу! Голова заболит все перечислять.

Это фото, что я увидел – жирный и одновременно призрачный намек, который сразу же натолкнул меня на верные мысли. Да, СССР еще не трещит по швам, как в моем времени, наоборот, оборона во многом окрепла. Но процесс все равно идет, хотя и в другом видении. Его вполне можно остановить, но только действуя радикально, целенаправленно. Проблема – удар по ней. Вообще, у каждой проблемы есть и фамилия… Тот факт, что Союз прекратил все возможные связи с США, это конечно, хорошо. Но этого мало.

– Это только теория. Да, от нее мурашки по спине бегут. Но нам, Гром, нужны не мурашки. Нам нужны факты. Железобетонные. А не домыслы, даже если они гениальны и лезут в самую глотку.

Я не ответил. Кэп явно не понимал масштаба, который уже начинал набирать обороты. Сыщик и Орлов – не первые. И хорошо, если я ошибаюсь.

– Вот твоя первая практическая задача на новом месте, – он резко ткнул пальцем в лежащую между нами фотографию. – Я даю тебе допуск к этому проекту, ко всем имеющимся наработкам. Занимаешься только этим. В штате еще четверо сотрудников. Этот «Сыщик» и наш пропавший нелегал сейчас главная цель. Разобраться, что здесь, на этой картинке, произошло. Вербовка в процессе? Подстава для нашего глаза? Или он уже давно, исправно, работает на них, а эта встреча – просто спектакль, чтобы отвести наше внимание в сторону, пока настоящая работа идет в другом месте? Проанализируй все, что есть по обоим. Все пересечения, все их маршруты за последние… Нет, возьми пять лет. Все контакты, даже мимолетные. Но помни – дистанционно. Ты теперь не полевой сотрудник, а кабинетный аналитик, пусть и с серьезным боевым прошлым. Агенты у нас есть, связь через меня. Никаких выездов, никаких прямых контактов с полевыми группами. Работай с документами, связями, логикой. Используй тот самый твой дар, который так нервирует и которым восхищается Черненко. Да, я знаю, что ты с ним говорил. Не удивляйся.

Я кивнул. Кэп в курсе, что я близок с КГБ, хоть это и строго запрещено. Он знал, что я не пойду у них на поводу, особенно после того, как Комитет встряхнуло предательство Калугина. Сколько еще персон осталась в тени?

Работа поглотила меня с головой.

Мой скромный кабинет в «Секторе стратегического моделирования» за считанные дни превратился в подобие оперативного штаба, поразившее даже видавших виды соседей. На стенах, поверх стандартных карт, появились самодельные схемы из ватмана, испещренные размашистым почерком. Фотографии, увеличенные и распечатанные в фотолаборатории, вырезки из западных газет и внутренних сводок, служебные характеристики, перечеркнутые красными и синими нитями, образующими паутину подозрений. В центре – два портрета. «Сыщик», он же Мартин Шоу, корреспондент лондонской «Таймс» с раздутым журналистским иммунитетом и устойчивой репутацией «друга перестройки», любившего покопаться в «советских тайнах» для западного читателя.

И наш человек – Виктор Петрович Орлов, он же Ганс Вебер, инженер-консультант в западногерманской аэрокосмической фирме. Его досье, доставленное из архива Первого главного управления, было толщиной с первый том Тихого Дона. Я только начал его изучать, времени-то мало.

Уже имелся предварительный вывод – у того была безупречная легенда, безупречная работа, безупречные результаты. До самого последнего момента.

Я погрузился в бумажный океан.

Читал отчеты о его регулярных передачах, выискивая микроскопические несоответствия, «шум» в идеально выверенных текстах. Анализировал его привычки, составленные наблюдателями: педантичен, как швейцарский хронометр. Я запустил массу запросов через каналы аналитического отдела. Это была ювелирная, кропотливая работа, выматывающая нервы и требующая терпения сильнее, чем многодневная засада в афганском ущелье. Здесь враг был абстрактен, а каждый установленный факт мог оказаться миной замедленного действия, заложенной специально.

29 декабря, ближе к ночи, когда в здании уже стихли шаги и остался только я да дежурный офицер на этаже, я нашел первую, зыбкую ниточку. В полугодовой давности отчете о командировках Орлова я заметил странную деталь. За шесть месяцев до своего исчезновения, он дважды, с разницей почти в месяц, летал в Вену. Официальная цель – «участие в техническом семинаре по композитным материалам». Я отложил папку, потянулся к стопке вырезок по Шоу, которые собирал по крохам из западных СМИ. И замер. В сводке его передвижений, составленной нашими наблюдателями в Австрии, значилось примерно то же. Даты совпадали.

Это совпадение слишком опасное, чтобы быть случайностью. Если это была вербовка, то она шла долго, методично, с использованием нейтральной территории. А та встреча в кафе, запечатленная на фотографии… Похоже на финальный акт. Или, что еще хуже, на провокацию, «показуха» намек нашим службам: «Смотрите, что мы можем. Ваш человек – теперь наш».

Я немедленно, несмотря на время, составил срочную аналитическую записку и на следующее утро, 30 декабря, положил ее на стол Игнатьеву. Тот читал молча, его лицо становилось все суровее, скулы напряглись.

– Похоже на правду, – отчеканил он, откладывая листы. – Но это, Максим, только первый слой. Половина дела, и то меньше. Нужно понять, был ли он перевербован, или его просто вывели на чистую воду и устранили, предварительно инсценировав эту встречу? Заменив двойником. Если был перевербован – что он мог передать? Какие именно проекты его интересовали в последнее время?

Повисла продолжительная пауза. Он тяжело вздохнул.

– Продолжай копать. Если это ловушка, то в ней уже щелкнул первый механизм. Но, осторожно.

Ранним утром 31 декабря 1987 года, когда я дремал, склонившись лбом на карту Центральной Европы, в дверь кабинета резко, без стука, вбежал дежурный офицер. Его лицо было пепельно-серым, глаза вытаращены. В руке он сжимал длинную, свежую ленту.

– Товарищ старший лейтенант… Сообщение из Берлина, через резервный канал! Срочное, категории «Молния»! – его голос сорвался на хрип. – Объект «Ганс Вебер»… Ликвидирован. Тело обнаружено один час сорок минут назад в лесопарке Грюневальд на окраине Западного Берлина. Предварительно – убийство. Два выстрела в затылок, малокалиберным пистолетом.

Оп-па! Классическая ликвидация!

Мир вокруг на секунду сплющился. В ушах зазвенела та самая, знакомая тишина, что наступает сразу после выстрела. Я взял листок дрожащей от переутомления рукой. Короткий, сухой текст. Виктор Петрович Орлов, он же Ганс Вебер. Конец пути. Конец всем догадкам. Начало новых.

Игнатьев появился как из-под земли через пятнадцать минут, с лицом, высеченным из гранита. Он прочитал сообщение, медленно, с устрашающей силой смял бумагу в комок и швырнул его в угол.

– Убрали. Быстро, чисто, профессионально. Значит, наша работа в этом направлении замечена, твои запросы, кого-то сильно обеспокоили. Или сам Орлов стал опасен не только для них, но и для кого-то внутри этой чертовой паутины. В любом случае, хвосты подчищают. Аккуратно и без сантиментов.

Его взгляд, тяжелый и неумолимый, уставился на меня.

– Твоя теория, Максим, получает первое подтверждение. Кто-то очень не хочет, чтобы мы копали в сторону утечки технологий и «новых Калугиных». И этот кто-то действует оперативно и нагло. Не думаю, что только из-за океана. Есть что-то еще, здесь, в Союзе.

Половина дня прошла в лихорадочной, почти безумной активности. Да, это была локальная проблема, не общего широкого масштаба. Об этом почти никто не знал, лишь наш отдел, да отдельный орган на «верху». В глобальных масштабах это ничего не меняло.

Тем не менее, мы с Игнатьевым пытались набросать новые схемы, понять, что конкретно мог знать Орлов, с кем из наших ученых или руководителей проектов он мог иметь косвенные контакты через свои отчеты. Но все нитки, которые я нашел, оборвались, упершись в непробиваемую стену. Везде глухо. По сути, это была слепая работа в кромешной тьме, где каждый шаг мог быть последним. К вечеру я чувствовал себя абсолютно выжатым, будто прошел не один марш-бросок с полной выкладкой по минированному полю. Голова гудела от бесплодных догадок.

А тем временем до нового года оставалось меньше двенадцати часов. В три часа дня все закончилось. По регламенту, все работы были завершены и руководство требовало всех отправляться по домам.

– Все, Макс! Хватит! – Кэп бросил на стол плотную папку с бесполезными документами. – Ни к чему эта спешка. Уже все произошло. Отпустим ситуацию, наберемся сил. Новый год на носу. Нужно переключиться…

– Угу… Согласен!

– Заканчиваем работу. Кстати, приглашаем вас с Леной к себе в гости, на празднование Нового Года. Хотя бы раз, за последние три года встретим его по-человечески, как все цивилизованные советские граждане. Я еще вчера собрался вас пригласить, да последние события все вверх дном перевернули. Так что?

Предложение было слишком заманчивым.

– Я просто не могу отказаться. У меня-то ничего не готово. Лена только через два часа приезжает на поезде.

– Вот и отлично! Ждем вас к девяти часам. С собой взять хорошее новогоднее настроение. И супругу. Задачу понял?

– Так точно, Кэп!

Я вернулся домой, где отсутствовал почти трое суток. Хорошо, что у меня домашних животных нет, а то у них был бы целый квест, как выжить без еды в квартире у старшего лейтенанта Громова.

В пять вечера раздался звонок. Я машинально снял трубку, почему-то ожидая очередного сухого голоса дежурного или Игнатьева с новыми дурными вестями.

– Слушаю! Громов! – на автомате произнес я, забыв, где нахожусь.

– Максим? – в трубке прозвучал тихий, чуть дрожащий от холода или волнения, но такой бесконечно родной голос. Это была моя Лена.

– Я уже в Москве. На Казанском вокзале. Только что с поезда. Встретишь?

Сердце сжалось от нахлынувшей просто радости встречи с любимым человеком, от внезапного, щемящего чувства вины за эти дни молчания и погруженности в рабочий мрак. Я как-то позабыл, что за стенами кабинета с его схемами, фотографиями и бесконечной кучей секретов и интриг существует и другая жизнь. Наша жизнь.

– Конечно! Я буду через двадцать минут! – выпалил я, уже хватая теплую куртку.

Поймав такси, я помчал на вокзал. Благо, было недалеко.

Встретил ее на перроне, заваленном чемоданами и сонными пассажирами. Она приехала на неделю новогодних праздников, договорившись в институте. В ее глазах, усталых от дороги, светилась такая простая, такая ясная и такая недосягаемая для меня сейчас радость, что мне стало горько и стыдно за свою погруженность в эту бесконечную, грязную игру теней. Нужно было переключиться, что я и сделал.

Мы ехали в такси по ночной, празднично сияющей Москве. Лена во все глаза смотрела, как преобразилась столица. Город был готов к Новому году с каким-то непривычным, раскрепощенным размахом. Гирлянды, огни, толпы людей со свертками и бутылками шампанского. Все это казалось необычным ярким театром, на фоне которого наша тихая, машина была островком иной реальности. Я молча держал ее руку в своей, чувствуя, как отступает тот ледяной ком тревоги и усталости, сменяясь теплым, почти физическим облегчением.

Дома напоил ее горячим и вкусным чаем, с бубликами и пряниками. Вообще-то у меня были сосиски и пельмени, но вряд ли стоило угощать жену такими изысканными «деликатесами». Тем более, что уже через час нам предстояло идти в гости к Игнатьевым.

Провели это время в объятиях друг друга. А потом на такси отправились к Кэпу.

В качестве подарка, везли с собой две бутылки «Советского» шампанского и торт «Прагу», что посчастливилось купить до закрытия кондитерской.

Дверь открыла Татьяна, жена Игнатьева, в нарядном вязаном жакете и с легким румянцем от хлопот. Ребенка отдали бабушке, на время праздника. В столице будет слишком шумно.

Квартира встретила нас густым, блаженным теплом и целой волной праздничных ароматов – мандарины, хвоя, запеченная в духовке курица, салаты.

– Заходите, заходите, промерзли наверняка! – засуетилась Татьяна, помогая Лене снять пальто.

В гостиной, заставленной добротной стенкой и сервантом с хрусталем, уже стояла наряженная елка – тоже настоящая, пахнущая лесом. Её украшали знакомые с детства игрушки: шишка, покрытая серебряной краской, стеклянные сосульки, картонные домики и верхушка-пика с красной звездой. Гирлянда «бегущие огоньки» мигала неторопливо, отражаясь в полированном паркете.

Из кухни доносился звон посуды и бас Игнатьева:

– Гром, проходите! Сам как раз за стратегический запас борюсь! – он вышел, держа в одной руке открытую банку шпрот, а в другой – бутылку «Арарата».

На нем была домашняя рубашка поверх брюк.

– Леночка, здравствуй! Красивая. Как раз такая, как Макс рассказывал. Рад, наконец-то, познакомиться не по телефону.

– И я рада. Все так быстро происходит. Я только с поезда, кое-как успела привести себя в порядок.

Стол в смежной комнате ломился. Тут было всё – и винегрет в салатнице с цветочками, и селедка под шубой, аккуратно выложенная кольцами, и заливная рыба с лимоном, и тарелка с нарезкой – докторская колбаса, сыр, сливочное масло с отпечатком кремлёвской звёздочки. В центре – оливье, щедро заправленный майонезом, и та самая пахнущая на всю квартиру курица, румяная и еще шкворчащая.

– Садитесь, гости дорогие, не церемонимся! – скомандовала Татьяна. – Пока горячее не остыло.

Мы уселись. Игнатьев разлил шампанское. По телевизору шёл предновогодний концерт – на экране Алла Пугачёва в блёстках пела «Миллион алых роз». Лена, смущённая и счастливая, тихо говорила с Татьяной о том, где достать дефицитные апельсины для будущего торта. Я откинулся на спинку стула, впитывая эту простую праздничную атмосферу. несколько часов назад наш с Кэпом мир состоял из шифровок, фоторафий и кип документов. А здесь пахло иначе.

– Ну что, – поднял бокал Игнатьев, и его обычно строгое лицо смягчилось. – За то, чтобы такие вот столы всегда были полны. За мирное небо над нашими головами. И чтобы следующий год мы встретили все вместе, целые и невредимые. За наступающий 1988 год! Чтобы он был… Спокойнее. Хотя, зная нашу работу… Ну, будем надеяться.

Мы чокнулись бокалами, выпили. Кушали, болтали, выпивали.

Ближе к полуночи вновь включили телевизор. «Голубой огонек» лился с экрана потоком улыбок, песен и беспечного веселья. Я обнимал Лену за плечи, и впервые за многие недели чувствовал что-то похожее на мир.

Прогремели куранты. За окном взвились в ночное небо салюты. Вот и наступил 1988 год!

Мы зажгли бенгальские огни, вышли на балкон. Вся Москва светилась.

А спустя примерно полчаса, раздался звонок на служебный телефон, который, вопреки всем правилам, Кэп, тоже по привычке, держал на виду в прихожей. Резкий, пронзительный трезвон резанул по слуху. Все замолчали. Игнатьев взглянул на аппарат, потом на меня. В его глазах промелькнула тень.

– Может, проигнорируем? – тихо сказала Татьяна.

– Нельзя, – буркнул Игнатьев, уже вставая. – По этому номеру звонят только по делу. И в такой час…

Он подошел к аппарату, поднял трубку.

– Да? Слушаю!

В динамике послышались не гудки, а сдавленное, учащенное дыхание и шум. Голос, который сбивался и что-то говорил. Кэп молча слушал, потом резко изменился в лице. Посмотрел на меня тревожным взглядом. Я сразу понял – что-то случилось.

Разговор длился еще секунд пятнадцать. Потом майор положил трубку.

– Гром, отойдем на кухню! – он подал мне знак. Жены проигнорировали жест.

Когда я зашел в комнату, Кэп закрыл дверь.

– Что там еще случилось? – негромко спросил я, глядя на него внимательным взглядом.

– Только что сообщили… – начал он сухим, хрипловатым голосом. – Кортеж Михаила Сергеевича… Возвращался с новогоднего обращения из Кремля и был обстрелян из пулемета… Машина сгорела, охрана… Ни черта не успела… По предварительной информации, Горбачев погиб на месте!

Глава 20
Предложение

Слова Игнатьева буквально повисли в воздухе. Ни черта себе, новость!

– Кортеж генерального секретаря СССР… Стрельба из пулемета… Предварительно Горбачев погиб…

Я буквально застыл, лицо окаменело. В голове стало как-то пусто, в ушах зазвенело.

Первая же мысль – серьезно⁈ Как так? Кто мог на такое пойти⁈ Напасть на генсека, да еще и в новогоднюю ночь… Да это даже представить сложно, а уж реализовать! Да даже решиться на такой шаг – это нужно быть либо смелым и твердо уверенным в успехе, либо должен быть ветер и полное безумие в голове. Вторая мысль – ну, тот факт, что Меченого больше нет, это даже хорошо. Нет, разумеется не сейчас. Не в 1988. Учитывая текущий ход истории и мое вмешательство в некоторые аспекты, пока еще ничего катастрофического не произошло. Мало кто сейчас поймет, что убийство Михаила Сергеевича это хорошо. Кроме его конкурентов и злейших врагов.

Однако я прекрасно помню, как в моей прошлой жизни, в двадцать первом веке, кого не спроси из людей постарше, что застали Брежнева, Андропова и того же Горбачева… Все они были примерно одного мнения – желали тому, кто развалил Советский Союз массу всевозможных страданий и проклятий. Желали яростно, осознанно. Потому что понимали, кто виноват и какова цена его действий. Но была и третья мысль – а как это вообще кому-то удалось? Это ведь не так-то просто!

– Чушь! – негромко, но уверенно произнес я, глядя на майора Игнатьева невозмутимым взглядом. Меня это не волновало, но я должен был показать Игнатьеву участие и волнения. – Скорее всего, это какая ошибка. Ну, в спешке что-то там перепутали, ложная информация. Может, что и произошло, а с выводами поторопились.

Однако Кэп упорно молчал. Его лицо побледнело, а пальцы правой руки всё ещё впивались в край стола. Но в его взгляде, помимо шока от услышанного, уже читалось осознанное ожидание. Он знал – я не буду просто стоять и кивать, а сразу же начну анализировать прямо на ходу.

– Почему ты так решил?

– Ну, подумай сам, – я сделал шаг к нему, понизив голос. Гул из гостиной был нашим прикрытием. – Горбачева охраняют так, что не подберешься. Все вероятности подобного сведены к минимуму, да и когда такое вообще было? Ну, может быть, где-то там в Америке… Ладно, я обосную! Э-э… Маршрут движения генсека мог быть каким угодно, тем более в новогоднюю ночь. Его могли поменять в самый последний момент, могли отправить по другой улице, секретаря могли посадить в другую машину. Да черт возьми, его вообще могло там не быть! И ты же знаешь, что в специальном автопарке обслуживания первых лиц всегда есть несколько одинаковых автомобилей. Наша «Девятка» работает не для галочки, у них там все хорошо организовано и отлажено буквально до мелочей. Обстреляли? Хм… У него хорошая охрана, которая знает свое дело. Транспорт на котором его могли везти – это либо Зил 41045, либо Зил 4104. Это же, по сути, броневики. Броня там свободно держит пулю калибра 7.62… Бронестекла толщиной по четыре сантиметра. Пулемет Калашникова здесь не справится. И опять же, откуда машину могли атаковать? Чтобы установить и замаскировать пулемётную точку с хорошим сектором обстрела в центре Москвы, нужны дни подготовки, точный рассчет. Нужно знать, где и когда будет проезжать его машина. Это работа не одиночки-фанатика. Это военная операция внутри города, внутри столицы. И я сомневаюсь, что он с обращения ехал. Давно уже запись для этого существует. Скорее всего, это чушь. Была иная причина.

– Хм, продолжай…

– Я считаю, что успех подобного крайне маловероятен. Ну и кому выгоден мёртвый Горбачёв сейчас? Конкурентам в Политбюро? Нет! Им нужен живой, политически поставленный в сложное положение, чтобы на него было удобно давить и через него же принимать нужные им решения! Или тем, кто хочет еще больше расшатать руководство страны. Это хаос, а хаос сейчас – это немедленная тотальная чистка КГБ и армии, это конец любой конспирации, любых планов. Гражданская война. Это стрельба по своим же ногам. ЦРУ? Ну, не знаю. А смысл им лезть, да еще и так дерзко? Горбачев для них удобный человек.

Игнатьев медленно выдохнул. Камень с его плеч, кажется, не свалился, но стал ощутимо легче. Я его понимал, для него такая новость, как для офицера, который полностью и бесповоротно доверяет власти, была шокирующей. Я воспринимал ее иначе, хотя и не показывал этого.

– Никитин звонил с оперативного поста, – повторил Кэп, но уже без прежней железной уверенности. – Прямой канал, там не будут…

– Да, это понятно. Канал-то может быть прямым, а информация – мутной с самого источника, – решительно перебил я. – В общем, я склоняюсь к тому, что… Либо это дезинформация, грамотно запущенная, чтобы посмотреть, кто и как дернется в верхах. Организованное наблюдение покажет итог. Либо атака была действительно, но Горбачёва в той машине не было. А нам сейчас, по незнанию, сливают самое страшное, чтобы скрыть правду. И неизвестно, какая она. Третий вариант – мы многого не видим. Чего-то не знаем. Но то, что уже известно, пока так, вилами по воде. Бросили камень в воду, рябь ушла, а впечатления остались.

Он кивнул, один раз, резко. Решение созрело без лишних слов.

– Хорошо, убедил. Жёнам пока ни звука. Незачем их пугать и панику разводить. И… это само по себе небезопасно.

– Принял, поддерживаю.

Мы вернулись в гостиную. Я снова сел рядом с Леной, взял её теплую руку. Она улыбнулась мне, в её глазах светились елочные огоньки и простое счастье от того, что мы вместе. Шампанское тоже ударило в голову, поэтому они с Татьяной были навеселе.

Я тоже поднял бокал, сделал глоток. Шампанское было тёплым и казалось горьковатым. Я сидел, натянуто улыбался, кивал, а сам чувствовал себя актёром в плохом спектакле. В голове гудел один вопрос: если это ложь, то зачем? Если правда – то как и кто?

Чтобы отвлечься от анализа поступившей информации хоть ненадолго, я принялся за оливье. Ложку за ложкой. Почему-то только сейчас пришло в голову, что этого салата я не кушал уже ну, наверное, лет шесть-семь точно.

Просидели мы с Кэпом так, натягивая на лица маски нормальности, ещё около получаса. Потом снова зазвонил телефон в прихожей. Мы быстро переглянулись. Он кивнул, поднялся. Затем, извинившись, вышел в прихожую. На этот раз он вернулся куда быстрее, лицо его было сосредоточенным, собранным, как перед операцией.

– Хорев звонил, – коротко бросил он, садясь. – С новым годом поздравил! Желал счастья, радости… Ну, как обычно.

Это не было правдой. А потом, между делом, майор склонился ко мне и произнес уже истинную информацию:

– Подтвердилось. Кортеж действительно был обстрелян. На Волхонке. Машина сгорела, есть потери среди охраны. Но состояние генсека неизвестно. Срочно эвакуирован. Информации почти нет, а то, что есть не проверено толком. Все КГБ и особенно «Девятка» на ушах стоят. Но, вроде бы, он жив.

– Нам прибывать? – автоматически спросил я.

– Сказал, не стоит, – Игнатьев отхлебнул из бокала. – Паника сейчас ни к чему. Толку топтаться и мешать друг другу работать? Да это и не наша ответственность совсем. Где мы и где охрана первых лиц⁈ Пусть КГБ делает свою работу. А нам нужно быть на связи и ждать дальнейших указаний. Вот завтра будет весело.

Само собой, у нас с Игнатьевым праздничное настроение было практически испорчено. Ну, как можно радоваться, когда такое произошло? Да, мне в общем-то все равно. Меченого не стало – еще один жирный пункт, который может хорошо повлиять на тот факт, что за управление Союзом возьмется кто-то более толковый и сильный. Не допустит того, что мне хорошо знакомо. И ведь теперь, если это правда, это действительно серьезный звоночек – а что же дальше? Тем не менее, я поймал себя на мысли, что во мне автоматически включился режим дознавателя – мне непременно хотелось понять, как это произошло? И произошло ли на самом деле?

Ещё через полчаса мы с Леной стали собираться. Татьяна искренне уговаривала остаться у них до утра – на улице ночь, мороз, да и на улицах сейчас шумно, мало ли какие приключения могут попасться на пути⁈ А в квартире тепло, уютно, место в свободной комнате тоже есть. Мы поблагодарили, но все-таки отказались. Мне нужно было выйти, подышать, осмыслить. Да и Лене слегка проветриться нужно.

На улице ударил в лицо колючий, декабрьский мороз. Вернее, уже январский. Воздух был чистым, пахнущим снегом и чем-то неуловимым, непонятным. Еще с десяти вечера начал падать снег – редкие, крупные хлопья, медленно кружащиеся в свете фонарей. Сейчас асфальт везде был белым.

Мы пошли пешком, не торопясь. Руки были спрятаны в карманах, но я почувствовал, как тонкая нежная ладонь Лены проскользнула в мой карман. Так теплее.

– Красиво, – тихо сказала она, глядя на засыпаемые снегом крыши и огни гирлянд. – Как в кино.

– Зато свежо, – отозвался я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

Мы шли молча какое-то время. Потом Лена заговорила о будущем. О том, как она переедет ко мне, о том, что может быть нам стоит поискать квартиру поближе к работе, чтобы мне не тратить много времени на дорогу. О том, что она думает о курсах переводчиков, раз в ближайшем будущем складывается неопределенная международная обстановка. Её голос был ровным, веселым, мечтательным. Она строила планы в нашей общей, хрупкой и такой важной реальности. А я слушал её и одновременно в голове, как на киноплёнке, прокручивал варианты.

Кто⁈ Генералы или партийные лидеры, которые считали перестройку предательством? Маловероятно. Устранить Горбачёва, ввести войска в Москву, объявить чрезвычайное положение. Но для этого нужен не труп, а либо пленник, либо более менее убедительная попытка, чтобы оправдать силовой захват власти. Громкое убийство самого генерального секретаря в центре столицы – это гарантия немедленного раскола в армии и КГБ, гражданской войны в верхах. Тут масса вариантов развития событий. Слишком рискованно.

А если это иностранные спецслужбы вмешались? ЦРУ, МИ-6. Но их почерк – тихие болезни, несчастные случаи, подставные скандалы. Открытый военный теракт на территории СССР? Это прямое, очень дерзкое объявление войны. Это мгновенное сворачивание всех оставшихся контактов, железный занавес наглухо, тотальная охота на всех и вся, возможно, даже объявление войны. Нет. Им это не нужно. Им нужен медленный, управляемый развал, а не горячий конфликт. Они так не работают. К тому же, такой лидер как Горбачев им очень удобен. Правда, в связи с последними событиями, не такой уж он и удобный.

А что если это еще одно видение вмешательства Калугина? Те самые агенты влияния, о которых совсем недавно намекал Алексей Савельев. Их сила в невидимости, в медленном разложении. Такой дерзкий и смелый акт – это выход из тени, саморазоблачение. Не их методы. Если только… Если только они не почувствовали, что их обнаруживают. Что наше копание в деле Орлова и «Сыщика» ведёт прямо к ним. Нет, чушь – это никак не связано между собой! Меня куда-то не туда понесло… Тогда это мог быть отчаянный, панический удар из-за того, что Союз все больше откалывается от правил навязанных Америкой. Попытка остановить этот курс, задать новый. А что если это какая-то хитрая многоходовка, где настоящая цель был и не Горбачёв вовсе, а что-то другое? Например, спровоцировать репрессии, чтобы под шумок убрать конкретных людей в руководстве КГБ или армии, которые им мешали. Которые не позволили бы и дальше вести Союз своим путем, а не навязанным Западом⁈ Или, наоборот, просто выманить конкурентов на свет, чтобы потом их всех разом накрыть! Тьфу, да тут что угодно могло быть!

Голова гудела. Снег падал всё гуще. Мы дошли до нашего дома почти молча.

В квартире было тихо и пусто. Лена включила телевизор – шла какая-то новогодняя передача, уже в записи.

– Давай ещё немного посидим, – предложила она. – Хочу побыть с тобой как можно дольше.