Текст книги "Капитан (Часть 1) Назад в СССР. Книга 13 (СИ)"

Автор книги: Максим Гаусс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)

Глава 13
Возвращение с того света

Тьма была не просто отсутствием света. Она была плотной, вязкой субстанцией, в которую я проваливался всем телом. Иногда в ней вспыхивали искры, появлялись вспышки света. Вероятно, я в полубессознательном состоянии открывал и закрывал глаза, выхватывал отдельные фрагменты реальности.

– Аптечку, мне, аптечку! Живо!

Сквозь сузившуюся до тоннеля прорезь зрения я мельком увидел лицо Дока. Оно было бледным, в поту и моей крови. Его пальцы, быстрые и точные, несмотря на дрожь, рылись в моей разорванной разгрузке. Он выдернул индивидуальный перевязочный пакет, зубами разорвал упаковку. Его глаза бегали по моей груди, оценивая ущерб.

– Входное ниже седьмого ребра… Выходное… Господи… – он прошептал, и в его голосе впервые за все месяцы нашей совместной службы, прозвучал ужас. Настоящий, холодный ужас врача, который понимает, что инструментов нет, а драгоценное время уходит.

– Что, господи⁈ – рявкнул Шут.

– Лёгкое задето. Пуля рядом с сердцем прошла. Явно воздух в плевральной полости. Гемоторакс, наверное. Надо тампонировать, иначе истечёт кровью или задохнётся! – Док говорил быстро, отрывисто, как читал лекцию в самом страшном кошмаре. – Дьявол, у меня же здесь ничего нет!

Я вновь провалился во тьму. Изредка открывал глаза, закрывал. Вновь открывал, выхватывал кусочек реальности и снова проваливался в темноту. Лежал на чём-то жёстком, вероятно, на полу грузовой кабины. Кто-то смазанный, неестественный, с силой давил мне на грудную клетку. Кажется, это были руки Шута. Все в крови.

– Держись, Гром, чёрт тебя побери! Держись! – его голос был рядом, прямо над ухом, сдавленный от нечеловеческого усилия. – Не смей, слышишь? Не смей уплывать!

Сквозь приоткрытые веки я видел потолок кабины Ми-8, освещённый аварийными красными лампочками. Видел тёмные пятна – свою же кровь. Видел голову Дорина в шлеме, повёрнутую к нам через плечо. Слышал плач Лейлы.

– Дыши! Максим, дыши! – кричал мне в лицо Димка Самарин, удерживая мою голову в запрокинутом положении, чтобы открыть дыхательные пути.

– Маленькими глотками! Не глубоко! – настойчиво твердил Хорев, контролируя каждое мое движение.

Я пытался. Каждый вдох был титанической пыткой. Но хрип и бульканье чуть ослабли. Воздух, жидкий и холодный, всё же пошёл в лёгкие.

– Держится, – облегченно выдохнул Док, вытирая окровавленные руки о брюки. – Но ненадолго. Нужен хирург. Нужна операция. Срочно!

– Дорин! – заорал Шут, не отрывая рук от моих плеч, будто боялся, что я рассыплюсь. – Сколько ещё⁈

– Минута! – донёсся из кабины голос, хриплый от напряжения. – Вижу огни Герата! Готовьтесь к жёсткой посадке! У них на полосе «скорая»!

От перегрузки мир снова поплыл. Давящая боль в груди взорвалась новым, ослепительным всплеском. Я снова провалился в пустоту.

Очнулся я от резкого толчка и воя сирен. Теперь я, кажется, лежал на узких носилках. Меня тащили несколько человек. Бегом, очень быстро. Надо мной мелькали силуэты неизвестных людей – это уже не мои ребята, а военные санитары. Освещение сменилось – яркие люминесцентные лампы длинного коридора резали глаза. Запахи другие – не пыль и гарь, а спирт, хлорка, лекарства.

– Срочно в операционную! Прямо сюда! – командовал чей-то молодой, напряжённый голос.

– Группа крови⁈

– Первая положительная! Уже везут плазму!

Вновь очнулся в ярко освещённом помещении. Ослепительный свет хирургических ламп. Холод. Руки и ноги быстро фиксировали ремнями. Вокруг люди в белых халатах. Кто-то торопливо срезал с меня остатки камуфляжа и разорванной разгрузки. Я почувствовал холодный металл стетоскопа на груди.

– Пневмоторакс слева. Гемоторакс. Пульс нитевидный. Начинаем, ждать нельзя!

На меня наклонилось лицо в маске и стерильном колпаке. Только глаза – карие, умные, невероятно усталые.

– Максим, я военврач Семёнов. Боритесь. Ваши ребята проделали половину работы, не дали вам истечь кровью. Теперь наша очередь.

К лицу поднесли чёрную резиновую маску. Пахнуло чем-то сладким и химически резким. Наркоз. Я попытался дернуться – бесполезно. Тёмная волна накрыла с головой.

Следующие воспоминания были уже отрывочными, словно кадры плохо смонтированного фильма. Я не чувствовал своего тела, но слышал голоса.

– … пуля прошла здесь, видите? Миллиметры… чистая удача…

– … перелить ещё одну дозу… давление выравнивается…

– … раневый канал обработать… дренаж установить…

– Сложно, очень сложно! Выживет?

– Должен выжить!

Очередная вспышка, возвращение в реальность. Вибрация. Гул авиационных двигателей. Я был в самолёте. Я лежал на специальных носилках-подвесах, закреплённых к борту. Вокруг сновали фигуры в халатах. Ко мне были подключены трубки, провода, какие-то аппараты, которые пищали и мигали. Капельницы болтались на стойках. Я был центром движущегося по воздуху реанимационного комплекса.

– Как пациент? – спросил голос, уставший и напряженный, но решительно твёрдый.

– Стабильно тяжёлый, но жив, товарищ полковник. Лётчики Ташкента готовы? Там ждёт хирургическая бригада для коррекции.

– Ждут. Приземляемся через двадцать минут. Будьте готовы к быстрой перегрузке.

Бег по бетонке. Отдельные фрагменты. Горячий ветер, пахнущий пылью и керосином. Потом, снова темнота.

* * *

Очнулся я внезапно, словно вывалился из темноты, к которой успел неосознанно привыкнуть.

Сознание возвращалось обрывками, отдельными частями, словно чувства включались отдельно. Сначала – только ощущения и запахи… Прохлада. Уже позабытый стерильный запах антисептика, лекарств, смешанный с остаточным запахом краски.

Потом – звуки… Равномерный, навязчивый писк аппаратуры, приглушённые шаги за дверью, негромкие голоса.

Белый, идеально выкрашенный потолок с сидящим там пауком. Зелёный плафон светильника почти у меня над головой. Светло-голубые стены, шкаф с медицинским скарбом. Трубка капельницы, уходящая в вену на руке.

Я пытался пошевелить пальцами. Правая рука отозвалась слабым, едва заметным движением. Левая была тяжёлой, будто налитой свинцом. Грудь была туго стянута бинтами, и каждый вдох отдавался тупой, ноющей болью где-то глубоко внутри, будто там сломалось что-то важное и теперь не давало мне нормально дышать.

– Он приходит в себя, – прозвучал спокойный, женский голос с лёгким, почти неуловимым акцентом. – Не торопите его. Позовите Вадима Арсентьевича! Быстрее!

Послышались торопливые удаляющиеся шаги. На пол упало что-то тяжелое, кажется, стеклянное.

Скрипунула дверь. Снова шаги, но уже другие по характеру. Более уверенные.

Я медленно, с огромным усилием повернул голову. К кроватиподходил мужчина лет пятидесяти, в белоснежном халате поверх формы. Явно военный врач, судя по всему, с погонами. За ним медсестра лет тридцати, с взволнованным лицом.

Лицо у врача умное, аскетичное, с пронзительными тёмными глазами. Голова тронута сединой. Он смотрел на меня не как на пациента, а как на интересную, сложную задачу.

– С возвращением, Максим Сергеевич. Я профессор, полковник медицинской службы Вадим Арсеньевич Габуния, – представился он, следя за моей реакцией. – Вы находитесь в специальном закрытом госпитале Главного военно-медицинского управления в Москве. Вас доставили сюда четыре дня назад. Операция прошла успешно. Сейчас ваша главная задача – не двигаться и строго выполнять все требования медицинского персонала. Говорить ничего не нужно, только слушать.

Он подошёл ближе, взял в руки историю болезни.

– Итак, посмотрим… Пуля 9-мм, предположительно из пистолета ПБ. С близкого расстояния. Вошла под седьмым ребром слева, прошла в пяти – я подчёркиваю, в пяти – миллиметрах от перикарда, сердечной сумки. Задела верхушку левого лёгкого, вызвав контузионный отёк и гемоторакс, и вышла между лопаткой и позвоночником, чудом не задев ни крупных сосудов, ни нервных узлов.

– Вас спасли, помимо мастерства хирургической бригады, три фактора. Первое – ваша отличная физическая форма и развитая грудная мускулатура, которая отчасти сыграла роль естественного бронежилета и немного изменила траекторию пули. Второе, это качественный бинт, который ваш боевой товарищ и санитарный инструктор сумел забить в рану на входе, создав тампонаду. Третье – наличие Ил-76 с оборудованием для реанимации в воздухе, который по случайному стечению обстоятельств был в Герате. Лётчики, можно сказать, передавали вас, как эстафетную палочку, с борта на борт.

Он положил историю болезни обратно.

– Вы – везунчик, старший лейтенант. И невероятно стойкий. Из разряда тех, кому судьба даёт второй шанс. Не каждый день я вижу человека, пережившего такое серьезное ранение, да еще и на таком расстоянии. Ваш организм просто поражает. Но, самое страшное уже позади, это главное. Теперь будем вас восстанавливать, процесс не быстрый. И поверьте, здесь очень многое зависит именно от вас.

Потом он вполголоса дал какие-то указания медсестре, а затем покинул помещение.

Медленно потекли дни выздоровления.

Лечение было интенсивным, даже по меркам закрытой советской медицины. Помимо мощных антибиотиков нового поколения и обезболивающих, меня каждый день на два часа помещали в барокамеру – аппарат «ГБО-М2». Давление, чистый кислород. Процедура была мне непонятной, но я стойко выполнял все требования. Нужно было только лежать в узком как в торпеда стеклянном цилиндре, и только через толстое стекло видеть лицо врача. Но это работало – ткани насыщались кислородом, подавлялась анаэробная инфекция, рана затягивалась быстрее.

Два раза в неделю привозили лазерный аппарат «Узор» – экспериментальную разработку новосибирского Академгородка. Им обрабатывали шов: якобы, низкоинтенсивное излучение стимулировало регенерацию. Физиотерапия, дыхательная гимнастика на тренажёре «Самоздрав», чтобы разработать лёгкое. Ну, это мне так говорили суетившиеся вокруг меня врачи и медсестры.

Диета – а как же без нее⁈ И не армейская каша, а белковые коктейли, витамины, фрукты, которых в обычных больницах и не видели. Чувствовалось, что в это дело вложены серьёзные ресурсы. За мной наблюдали не только врачи, но и какие-то серьёзные люди в штатском, которые тихо беседовали с Габунией и изучали мою медкарту, следили за процессом восстановления. Не удивлюсь, если подобным образом на мне еще и опыты проводили, внедряя что-то новое, неизвестное общему доступу.

О Лене и матери я спросил на третий день, когда, наконец-то, смог хоть немного говорить. Голос у меня был тихий и хриплый, едва слышный. Профессор Габуния внимательно выслушал, затем покачал головой:

– Максим Сергеевич, по указанию свыше, им сообщили, что вы на длительном спецзадании с ограниченной связью. Выздоровление займет не меньше двух месяцев, длительный срок. Это сделано для их же спокойствия. Сами посудите, какова будет реакция ваших родных, когда они узнают где вы и что с вами произошло⁈ Впрочем, ваш командир сообщил, что у таких людей как вы, долгое отсутствие – в порядке вещей. Вот когда вы встанете на ноги и мы будем уверены в стабильности состояния, мы к этому вопросу еще вернемся, обещаю. А пока, придется потерпеть.

Сны в первые дни были странными и яркими. Наверное потому, что все время был обколот сильными обезболивающими препаратами. Я не видел кошмаров, не возвращался в Афганистан. Не было оружия, крови и смертей.

Напротив, все было совсем наоборот. Я видел нашу с Леной снятую квартиру, но не темную и маленькую, а большую и светлую, с новыми обоями. Я видел, как она читает книгу, положив руку на округлившийся живот. Видел свою мать, которая печёт пироги на кухне и улыбается так, как не улыбалась с тех пор, как отец ушёл. Видел себя в военной форме, но не полевой, а в повседневной. Без автомата, без гранат и ножей. Я стоял у большой карты в светлой аудитории и объяснял что-то молодым, внимательным лицам. Курсантам, наверное. В этих снах было тихо. Спокойно. Не было грохота взрывов и воя пуль. Только тихий гул жизни, которой могла бы быть.

А на десятый день восстановления ко мне неожиданно пропустили Игнатьева. Кэп, как и всегда последние месяцы, выглядел измотанным, но в его глазах горел живой огонёк.

– Ну здравствуй, Гром, – он сел на стул, что стоял у моей кровати. – Видок у тебя, конечно, ещё тот. Но, главное, ты живой. Чёрт возьми, Максим, как же ты нас напугал! Когда Шут описывал мне, каким тебя везли в вертолете, сколько крови осталось на полу вертушки…

Он подробно рассказал, что было после.

Вертушка Дорина, поврежденная попаданием ракеты, дымящаяся, всё же дотянула до аэродрома Герата. Посадка была сложной, но Дорин в который раз доказал, что он настоящий ас своего дела! Тебя, уже в крайне тяжелом состоянии, из местного госпиталя, перегрузили на ожидавший санитарный самолет. Реанимация в воздухе, переливание двух литров донорской крови, срочная операция прямо на аэродроме в Ташкенте, а оттуда – спецрейсом в Москву.

– А что остальные? – очень тихо, буквально шепотом спросил я.

– Не переживай, все целы, – отчеканил Игнатьев. – Дамиров с ожогами в Ташкенте валяется, но уже отходит. Смирнов отделался лёгкой контузией. Шут… Шут сам не свой. Здоровый, как бык. Но угрюмый. Говорит, это на его совести. Что он зазевался, допустил, чтобы у коварного Хасана остались силы выхватить оружие и… Я ему сказал, что уже все в прошлом. Но он не слушает. Прокручивает одно и то же, что снова тебя подвел.

Он заходил каждый день, но ему разрешали быть рядом со мной не более десяти минут. Позднее я узнал от него итоги нашей операции.

– Заряды, заложенные Хасаном, были найдены и деактивированы за сорок минут до детонации. Работали наши сапёры и ребята из ХАД. Сам завод почти не пострадал. Тело Хасана идентифицировано и захоронено. Без фанфар. Его смерть вызвала разброд в рядах оппозиции. Часть боевиков разбежалась, часть попыталась оказать сопротивление, но была накрыта совместным ударом афганских ВВС и нашей собственной авиации. Операция завершена. Успешно.

Он замолчал, глядя в окно на серое московское небо.

– Кстати, тебе наверное, будет интересно послушать. Есть и некоторые политические итоги! В Кремле, на самом верху, посчитали, что эскалация больше недопустима. Принято окончательное решение о полном выводе Ограниченного контингента из ДРА. До конца года. Войне теперь уже точно – конец. Не с кем там больше воевать. Угрозы нет. Поставлена жирная точка. Работой вашей группы, в значительном числе. И твоей лично. Если бы было можно, я тебе вторую звезду Героя дал.

От этих слов что-то ёкнуло внутри. Не радость. Скорее, удовлетворение. А еще огромная, всепоглощающая усталость. Значит, всё. Значит, конец этому бесконечному круговороту, что годами не мог завершиться, несмотря на приложенные к этому значительные силы. Не знаю. Но хоть теперь наши советские бойцы не будут погибать на чужой афганской земле.

– Еще я, как и обещал, говорил с Хоревым, – тихо сказал Игнатьев, возвращая меня к реальности. – О твоём будущем. Он хотчет поговорить с тобой лично, но это когда ты хоть немного окрепнешь. Говорит, вопрос будет решён. После такого ранения в поле тебя уже не отправят. Да и не надо. Хватит с тебя.

Он ушёл, оставив меня наедине с мыслями и тиканьем аппаратуры.

А ещё через три дня, когда я начал делать первые попытки сидеть, ко мне пожаловал сам полковник Хорев.

Он вошёл без стука, чётким, энергичным шагом, с кожаной папкой под мышкой. Его взгляд, всегда холодный и оценивающий, сейчас пристально изучал меня, будто проверяя «качество материала» после серьёзного испытания. Но в том же взгляде было еще и что-то другое. Как будто отеческое. Свое. Видно было, что ему нелегко скрыть это, просто потому, что он старший офицер и не должен показывать свои эмоции. Но получалось плохо. Да и зачем скрывать?

– Искренне рад тебя видеть живым, Максим. После того, что мне сообщили… После того, как я увидел тебя на носилках. Окровавленного… Жаль, что мы встречаемся при таких вот неприятных обстоятельствах, сынок. – он сел, положив папку на колени. – Ну, не буду сентиментальничать, это ни к чему. Игнатьев тебе уже, наверное, рассказал последние новости? Угроза нейтрализована полностью. Остатки группировки Хасана рассеяны, ключевые полевые командиры либо ликвидированы, либо бежали в Пакистан. Афганское руководство, наконец, почувствовало почву под ногами и начало реальные переговоры с тем, что осталось от армии Хасана. Собственно, там уже и решать-то нечего. Тем не менее, наш уход станет фактором, который заставит их договариваться между собой, а не искать внешнего врага. Ваша группа выполнила задачу. Представления к наградам уже ушли в Москву. Без публичности, но забытым не останется никто.

Он откашлялся, перешёл к главному.

– Майор Игнатьев передал мне твою просьбу. И сомнения. Они услышаны и полностью разделяются командованием наверху. Ты отдал долг Родине сполна и сверх того, это даже не обсуждается. Продолжать использовать вас и вашу группу как оперативный таран – уже военное преступление. Как по отношению к вам, так и по отношению к государству, которое вложило в эту войну колоссальные ресурсы. Я предлагаем новый путь.

Хорев открыл свою папку.

– После полной реабилитации, которая займёт от шести до восьми месяцев, вам предлагается занять должность старшего преподавателя на кафедре разведки и специальной подготовки Военной академии имени Фрунзе. Параллельно – должность ведущего аналитика в новом, только формирующемся Сводно-аналитическом отделе при Генштабе. Хватит бегать с автоматом по горам. Достаточно. Теперь твоя задача – обучать новое поколение разведчиков на основе реального боевого, а не учебного опыта, и помогать нам анализировать тенденции в регионах, где вам довелось работать. В основном, это касается Сирии, Ирана и Пакистана. Это работа по большей части кабинетная, но отнюдь не бумажная. Кстати, твоим начальником будет майор Игнатьев. Это возможность менять ситуацию не на тактическом, а на оперативном уровне. Что скажешь?

Я смотрел на него, на строгие строки в документе. Вспоминал сны об аудитории. Вспоминал обещание, данное любимой жене. Вспоминал своё тело, которое давно уже не хотело и не могло быть орудием убийства. Оно хотело жить. Просто жить.

– Я согласен, товарищ полковник.

– Отлично, – Хорев кивнул, закрыл папку. – Тогда выздоравливай. Все документы будут готовы, я лично держу все на контроле. Но обо всем этом пока – полная секретность. Для всех, включая семью, вы остаётесь в действующем резерве с ограниченной годностью.

Он встал, поправил китель.

– И, Максим… Спасибо тебе! За всё! Ты – настоящий офицер! И страна этого не забудет!

Он развернулся и вышел. В палате снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь монотонным гулом городской жизни за окном. Я лежал, глядя в потолок, и пытался осознать, что тот период, когда свистели пули, позади. Что впереди – другая жизнь. Возможно, скучная, но своя. Спокойная.

Так я думал до вечера.

Когда медсестра принесла ужин и ушла, я заметил на тумбочке, рядом с графином воды, небольшой конверт из плотной, желтоватой бумаги. Его там не было час назад. На конверте не было ни марки, ни адреса, только чётко напечатанное на машинке: «СТАРШЕМУ ЛЕЙТЕНАНТУ ГРОМОВУ М. С. ЛИЧНО.»

Внутри лежал один листок. Текст был отпечатан тем же шрифтом.

С трудом распечатал, прочитал. Задумчиво выдохнул.

Под текстом стояла не подпись, а маленький, чёткий штамп. Круглый. С изображением щита, меча и раскрытой книги. Штамп, который я уже видел – на служебном удостоверении офицера особого отдела КГБ.

А на утро, дверь в мою палату открылась без стука. Вошёл среднего роста, сухощавый полковник в форме КГБ СССР. Он закрыл за собой дверь, щёлкнул замком, и его взгляд пробежался помещению, затем остановился на мне, лежащим в кровати, прикованного к капельнице.

Это был мой старый знакомый, полковник Черненко, с которым я уже пересекался в Припяти… А он-то здесь какими судьбами?

Глава 14
Первое увольнение

Я узнал его сразу, на людей особенно такой профессии, память у меня хорошая.

Полковник Черненко. Тот самый. Начальник отдела в Комитете Государственной Безопасности, вот только какого именно, я не знал. Да и мало ли что могло поменяться с тех пор, особенно ввиду вскрытия гнойника в лице генерал-майора Калугина.

– Старший лейтенант Громов, – произнес он ровным, лишенным эмоций голосом, подходя к моей кровати. – Рад видеть вас живым. Хотя обстоятельства, мягко говоря, не самые радужные.

Он не стал садится на табурет, как делали все остальные мои посетители, а остался стоять, положив руки за спину. Поза парадная, почти по уставу, но в его глазах читался не уставной интерес, а что-то другое, возможно, даже личное.

– Спасибо, товарищ полковник, – хрипло ответил я. Голос все еще был слабым.

– Не за что. Это самое меньшее, что я могу для вас сделать, учитывая ваши недавние заслуги. Кстати, если вам интересно, то в ваши медицинские отчеты я тоже мельком заглянул, перспективы хорошие. Восстановление идет успешно, врачи довольны. Вполне возможно, что в скором времени вас отправят на домашнее лечение. Это что касается хорошей части.

– Есть и плохие?

– Ну, как сказать… У меня к вам есть некоторые вопросы, Максим. Вопросы, которые не задавались в свое время, но теперь стали актуальны. Вы персона интересная, поэтому я здесь.

Он сделал небольшую паузу, как бы давая мне время и возможность понять суть его слов, а заодно и серьезность момента.

– Разговор, в основном, пойдет вокруг той истории с генерал-майором Калугиным. Опуская подробности, мелочи и детали, именно вы, можно сказать, его разоблачили. Вышли на него тогда, когда даже наши собственные проверки смотрели мимо. Как же вам это удалось? Что послужило поводом для подозрения?

Вопрос повис в воздухе. Черненко смотрел неотрывно, ловя малейшую мою реакцию.

Непросто было мне объяснить, с чего все началось. Не буду же я ему говорить, что изначально, еще до этих событий знал, кем он станет в будущем⁈ И к чему приведет расшатывание верхушки руководства Союза!

– Вы не с того начали, товарищ полковник. Во-первых, я был не один, – тихо начал я, подбирая нужные слова. – Работала целая группа. Другие офицеры управления. Полковник Хорев и другие вели свою работу. Косвенно и напрямую. Это все происходило не одним днем, длилось месяцами. В процессе, на заданиях, всплыло много неприятных моментов, которые и впоследствии и воссоздали полную картину. Показали, кто есть кто и чего хочет. Были и некоторые данные от ХАД, нестыковки в докладах по потерям вооружения. Но, вы об этом конечно же, знаете.

– Продолжайте, товарищ старший лейтенант.

– Не секрет, что американское ЦРУ подозрительно хорошо знало обо всех планах СССР, что в Сирии, что в Афганистане. Пойманные мной иностранные агенты это фактически подтверждали. Но главное в другом… Генерал Калугин был слишком уверен в том, что ему все сойдет с рук. Действовал внаглую, пользовался служебным положением и возможностями тех, кто был на его стороне. Считал, что система его прикроет. А система, когда в нее тыкают пальцем в конкретное место, начинает протекать. Мы просто нашли эту протечку, ударили в самое сердце. Да только пока искали, много времени потеряли. Все началось с того объекта в Афганистане, где Советский Союз до войны проводил эксперименты над боевыми отравляющими веществами.

– Угу… Но все это, как-то слишком натянуто, Громов, – мягко, но настойчиво парировал Черненко. – Я подробно читал все оперативные сводки, отчеты по выполенным заданиям. Вы же в курсе, кто такой Джон Вильямс?

– Конечно… – тяжело выдохнул я, ощутив боль в груди. Снова начало болеть. – Американский военный советник, бывший агент ЦРУ. Крайне коварная и хитрая личность, пересекался с ним не один раз. Был пойман мной летом восемьдесят шестого, а потом отпущен, естественно не без помощи Калугина. У них там своя договоренность была. Вильямс, как раз та ключевая фигура, что управляла многими военными операциями, координировала поставки вооружений, предоставляла оппозиции разведданные. Именно он стоял за работой лагеря смерти в Пакистане. И там же я его ликвидировал. Его и его правую руку, прапорщика советской армии Иванова.

– Ну да, ну да… Знаю! Однако, вы действовали там так уверенно, будто заранее знали, откуда и когда придет удар. Будто у вас был источник в этом самом лагере. Внутри.

Я медленно покачал головой, чувствуя, как боль от движения отдается в затянутой бинтами грудной клетке.

– Источником была логика, товарищ полковник. А с этим у меня проблем нет. И вы это давно знаете.

Черненко кивнул, но в его кивке не было согласия. Было понимание, что я ему чего-то не договариваю. Или не хочу договаривать.

– Допустим, – сказал он. – У вас хорошая оперативная интуиция. Ее отмечают даже… наши недавние оппоненты. – Он сделал едва заметное ударение на слове «наши», давая понять, что в курсе мутных дел засланцев из Пентагона, с целью навести смуту в руководстве Советского Союза. – Не стану скрывать, что эта ваша интуиция мне необходима. Только уже не в горах Афганистана, не в пустынях Сирии, и не сейчас.

– А где же? – удивился я.

– Здесь, в Москве. И достаточно скоро.

– Снова пытаетесь меня вербовать? – улыбнулся я. – Не стоит. Я не хочу в КГБ, да это и невозможно. Вы же лучше меня знаете, что обе структуры действуют самостоятельно и не отвечают друг перед другом. Есть правила.

Он помолчал, словно взвешивая, сколько можно сказать.

– Не буду темнить… У меня есть подозрения, старлей. Не доказательства, а именно подозрения. Касаются нескольких высокопоставленных офицеров из нашего ведомства. Недавно вернулись из длительных командировок в ГДР. Работали по линии научно-технической разведки, атомной контрразведки. В их делах… слишком много идеальных результатов! Но нет того, что действительно представляло бы для нас интерес. И слишком много странных совпадений с провалами в других местах. Я хотел бы держать с тобой связь. Неофициальную. Ты будешь выздоравливать, возможно, тебя ждет преподавательская работа, аналитика. Появится доступ к информации, к контактам с новыми людьми. Ты сможешь видеть и слышать то, что далеко не всегда вижу и слышу я. В общем, ты интересен мне как человек, который мыслит не по шаблону и который… не боится идти против правил.

Это было предложение. Правда, присутствовало ощущение, что это приказ, грамотно сформулированный как предложение. От просьб КГБ отказываться не принято. К тому же, мне это тоже на руку. Раз уж я настолько дерзко вмешался в ход истории, так почему бы не пользоваться тем, что предлагают?

– Я понимаю, – ответил я. – А чем именно я могу быть вам полезен, товарищ полковник?

– Об этом потом. – Черненко, наконец, сделал шаг и сел на стул. Его поза стала чуть менее официальной. – Разумеется, командование ГРУ в лице полковника Хорева и других офицеров, об этом предложении знать не должны. Да и еще… Есть один момент. Некоторое время назад вы интересовались у меня человеком, по фамилии Савельев. Почему?

Я выбрал полуправду.

– Вы уже в курсе, что там, в Пакистане в полевом лагере ЦРУ я наткнулся на шифровку, по поводу планируемой диверсии на Чернобыльской АЭС… Тогда меня ранили, а документ не успел вовремя попасть в разработку. Но когда я пришел в себя и задал вопросы, то оказалось, что некто Алексей Савельев уже диверсию предотвратил. Во время нашей встречи в Припяти, вы тогда сказали, что не знаете никакого Савельева… Но это была неправда.

– Верно, ты все правильно понял! – слегка улыбнулся полковник. – Алексей Савельев наш человек. Он работал по этому вопросу с 1984 года, я лично курировал его по многим вопросам. Он распутал эту ниточку от начала и до конца, и едва сам не погиб. И кстати, с чего ты взял, что на атомной станции была диверсия? Не диверсия, а авария!

Я рискнул посмотреть на Черненко. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах промелькнула искра – то ли удивления, то ли подтверждения каких-то его собственных мыслей.

– Аварии не случаются из-за того, что кто-то намеренно портит сложное оборудование!

– И ты веришь в эту версию? В диверсию? – спросил он беззвучно, почти губами.

– Я верю в то, что здесь слишком много совпадений. – так же тихо ответил я. – Как будто бы Савельев с самого начала знал, что именно, где и в какое время произойдет!

Черненко молчал долгих десять секунд – вероятно, решал, что можно говорить, а что нет. Затем медленно кивнул. Не в знак согласия, а как человек, принявший к сведению.

– Алексей Савельев был откомандирован из ГДР за три месяца до аварии. Работал с немецкими коллегами по линии контроля за безопасностью. Его роль в событиях в Чернобыле… неоднозначна. Материалы засекречены на самом высоком уровне. Но, если между нами… Когда вы, товарищ старший лейтенант с ним встретитесь, сами сможете задать вопросы.

Он встал.

– Мне пора. Выздоравливайте. Еще раз, о нашем разговоре… – Черненко сделал выразительную паузу. – Будем на связи.

– Спасибо, товарищ полковник. Непременно.

Он повернулся и вышел так же бесшумно, как и вошел. Щелчок замка прозвучал громко в внезапно наступившей тишине. Я лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как по спине бегут мурашки. Что-то во всей этой истории меня напрягало, а что – не пойму. Неужели полковник КГБ и впрямь допускает нашу встречу?

* * *

Месяц прошел в упорном, методичном восстановлении. Наступил сентябрь.

Быстро же у меня лето пролетело, ни дать, ни взять. Вот, казалось бы, только свадьба прошла, начался июнь и выход на боевое задание, а затем сразу госпиталь. Дважды я созванивался с Леной. Даже написал ей письмо – медсестры заставили.

Лена каким-то образом поняла, что со мной что-то не так. А обманывать я не хотел. Ни к чему это. Признался ей, что получил ранение и лежу в госпитале. Без ненужных подробностей. Умничка все поняла, тактично поменяла тему. Мы говорили обо всем. О моем отпуске, о дальнейших планах. Болтая с ней, я совершенно забывал о том, что у меня что-то болит.

График лечения и реабилитации был тщательно выверен и неукоснительно поддерживался медицинскм персоналом госпиталя. Барокамера, лазерная терапия, витаминотерапия, массажи, дыхательная гимнастика. Медсестры, казалось, знали мое тело лучше, чем я сам. Особенно одна, по имени Аня. Она всегда безошибочно понимала, когда можно еще поднажать, а когда лучше вовремя отступить.

– Все хорошо видно, – говорила она, осматривая края затянувшейся раны, уже порозовевшие, – Практически везде ткань срастается ровно, воспалений нет. Никаких осложнений, просто удивительно. У вас организм, Максим Сергеевич, просто подарок для хирурга! Обычно восстановление после таких сложных ранений занимают шесть, а то и восемь месяцев, но у вас другой случай.

Доктор Габуния на контрольных осмотрах постепенно становился менее суровым. Появились даже редкие, едва заметные одобрительные кивки.