Текст книги "Капитан (Часть 1) Назад в СССР. Книга 13 (СИ)"

Автор книги: Максим Гаусс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)

Глава 16
Неожиданная встреча

Два дня пролетели незаметно. Дома я только и делал, что ел, да спал.

Мать решительно пыталась отстранить меня от большинства домашних дел, но я все равно выскальзывал из-под ее внимательного контроля. Мусор вынести, за хлебом сходить. На почту. Объяснял ей все тем, что я в конце-концов мужчина, пусть и после госпиталая. Ну не могу я быть амебой, мне все равно нужно и полезно делать физические упражнения. Одной зарядки мне уже не хватало. И проветриваться тоже нужно.

Она поняла, что здесь я прав, но все равно, при любом удобном поводе старалась перетянуть инициативу на себя.

А через два дня я уже был в Ростове-на-Дону. Тут расстояние-то в двадцать километров.

Воздух в начале декабря был холодным и влажным, пахло прелыми листьями и сыростью. Хотя и был полдень, однако солнца не было – мрачное серое небо буквально давило сверху. Казалось, заберись на крышу и протяну руку и вот она – туча. Я медленно шел к каменной беседке-ротонде, стараясь дышать ровно и не думать о еще напоминавшей боли под ребрами. Рука лежала на рукоятке «Макарова» под курткой. Ствол мне оставил Смирнов – на всякий случай. Чуйка, относительно встречи с Виктором, почему-то молчала, не подавая ни единого сигнала. Это спокойствие напрягало больше, чем любая тревога.

Не скажу, что доверял чекисту. Одно дело лагерь смерти в Пакистане – мы оттуда выбирались на общих основаниях, оба были заинтересованы в одном и том же. Действовали сообща. И даже тогда, при моей «хитрой» беседе с Вильямсом, Кикоть уперся и вновь заподозрил во мне скрытого врага. В итоге мы выбрались, никто никому ничего не был должен. Майора в госпиталь, а меня на очередное задание. От него с конца апреля не было ни слуху, ни духу. А тут вдруг появился, словно из прошлого вернулся. Вопрос доверия стоял остро – ведь во время всех наших прошлых встреч, когда мы пересекались в Афганистане, я был под его пристальным взглядом. И, честно говоря, я сомневался, что это ушло бесследно. Так не бывает. Да, он вроде как обмолвился по телефону, что уволился из КГБ и теперь в свободном плавании. Но всем известно, чекисты бывшими не бывают. Человека не исправишь.

Виктор Викторович появился внезапно, вынырнув из-за колонны ротонды, будто тень. Он был в темном, немарком пальто и простой вязаной шапке черного цвета. Его лицо серое осунулось, под глазами залегли синеватые тени, но взгляд был острым, лихорадочно-живым. Он не поздоровался, лишь кивком указал мне внутрь беседки.

– Давай туда. Заходи, со стороны меньше видно. На всякий случай.

Мы укрылись в полумраке под куполом. Кикоть сразу же прижался спиной к холодному камню, его глаза продолжали метаться по видимой части парка, изучая каждый куст, каждую дальнюю скамейку. Он словно кого-то опасался.

– Плохо выглядишь, Громов!

– На себя посмотри, – процедил я, чувствуя, как сырость пробирается под одежду. – На нервах играешь.

– Ладно. Не до шуток, предлагаю сразу к делу перейти… – отрезал он, не отрывая взгляда от северной аллеи. – Слушай внимательно. Все, что я сказал по телефону – правда. И еще хуже. ЦРУ работает не пойми как, но общая картина у них уже есть. Ты для них теперь не простообъект внимания. Ты, Громов, проблема, которая уже не раз всплывала у них на горизонте. Ты отметился в захвате их военного советника в Сирии, неоднократно в Афганистане, и даже в Иране. Да, я в курсе про то, что вы там делали. Я могу только догадываться, но скорее всего, они уже проанализировали все свои провалы за последние два года и поняли, что тобой нужно заниматься отдельно. Приоритетно.

– Их цель ликвидировать меня?

– Нет. Не думаю. По крайней мере, не основная. Им нужно взять тебя живым. Вывезти из Союза, доставить в США. Расколоть. Узнать, какими методами ты работаешь, кто твои источники, как тебе удавалось несколько раз быть на шаг впереди. Их человек, Вильямс, его вычислил и ликвидировал именно ты. Ты оказался в лагере смерти случайно, а они считают, что тебя глубоко законспирированного, под видом пленного, туда отправило ГРУ. Это вопрос их престижа и будущей стратегии. Пока ты в госпитале валялся – потеряли твой след. Но поиски не оставили. Тобой там точно занимается один из самых лучших агентов. Но это уже мои догадки, может так, а может и нет.

– Тогда зачем ты меня сюда притащил? Рассказать о своих догадках?

Он выдохнул, и его дыхание превратилось в белое облачко.

– Нет. Самое важное дальше. У них здесь, в Ростове, есть глаза. Крот. В местном отделении КГБ. С доступом к данным по действующим военным, к паспортному столу. Ты наверное не в курсе, но за тобой следили с того самого момента, как ты покинул Москву. Он уже доложил, что ты прибыл в Батайск. Кому – не известно. Возможно, знает и об этой встрече. Поэтому я напряжен.

Я почувствовал, как холодная тяжесть опускается в желудок. Боль в груди отозвалась ноющим эхом.

– Ты в этом уверен? Или это догадки твоего «контакта»?

– У меня нет ресурсов для уверенности! – резко, сдавленно бросил Кикоть. – Я вне игры, помнишь? Комитет меня пережевал и выплюнул. Ты знаешь, что произошло после того, как я вышел из госпиталя? Мой начальник, которого я знал много лет, все обыграл так, что у меня помутнение личности из-за пребывания в плену. А это проблема. К тому же, я был в плену у потенциального врага Совесткого Союза, долго был в контакте с агентом ЦРУ, а такие в Комитете больше работать не могут. Я – отработанный материал, со всеми вытекающими. В общем, меня грубо списали со всех счетов. Но мой контакт – старый, проверенный. Я просил его держать вопрос на контроле. Четыре месяца было тихо, а три дня назад он подал сигнал. Он перехватил обрывок разговора по телефонной линии. Обсуждали «цель из Москвы», необходимость «держать в поле зрения без контакта». Все сходится на тебе. Они могут начать действовать сегодня, завтра, через неделю. Но факт в том, что ты вполне можешь быть у них на крючке и сейчас ты, мягко говоря, легкая цель.

Это действительно было так. Я не боец.

– И что ты предлагаешь? – спросил я тихо. – Мне исчезнуть?

– Куда уже исчезать⁈ Нет. Я предлагаю нанести удар первыми, – в его голосе внезапно зазвучала сталь. – Пока они считают тебя слабым и ничего не подозревающим. Мы найдем этого крота. Возьмем его. Надавим. Он знает их намерения, силы, сроки. Он – наша лазейка. Ты не переживай, я сделаю все сам. Мне нужен ты только как прикрытие и как… Твоя удача, твое везение. В том, Громов, что ты везучий, я не сомневаюсь. Увидев тебя, мне будет проще его продавить.

Я долго смотрел на него. На его исхудавшее, нервное лицо. На руки, которые слегка дрожали, но не от страха – от сдерживаемого, лихорадочного напряжения. И нетерпения действовать. Эта фанатичная решимость плохо вязалась с тем холодным и осторожным, циничным майором, которого я знал.

– Понятно… Но, Виктор… У меня есть к тебе один вопрос, который не дает мне покоя, – произнес я медленно, отчеканивая каждое слово. – Почему я должен тебе верить? В Пакистане ты смотрел на меня как на решение проблемы, и то, только после того, как я лично ликвидировал Вильямса. Ранее ты совершенно не доверял мне. Считал законспирированным иностранным агентом и опасным самородком. Мол, я не тот, за кого себя выдаю. А теперь, тебе нужно сотрудничество? Зачем тебе рисковать? Зачем мне рисковать? Что изменилось?

Кикоть отвернулся, уставившись в серую даль парка. Его челюсть напряглась, скулы выступили резкими углами.

– Изменилось то, что я увидел систему, – проговорил он хрипло, сдавленно. – Тот лагерь… Он все изменил. Ты вмешался, вытащил меня. Я увидел, что никому не нужен. Что мое спасение никому не интересно. Все годы, что я провел в КГБ, коту под хвост… – он замолчал, сглотнув. – Ты, можно сказать, спас во мне то, что я в той камере уже похоронить думал. У меня появилась уверенность в том, что вся наша система – гниль насквозь, что такие, как Калугин, и есть ее настоящее лицо. Ты оказался тем самым катализатором, который дал реакцию. Ради дела. Настоящего дела.

Он повернулся ко мне, и в его глазах сверкал болезненный огонь. Что это, откровения бывшего чекиста, понявшего, что его самого использовали и выбросили или какая-то уловка⁈

– После увольнения я не сидел сложа руки. Копался в старых делах, в архивах, к которым еще оставался доступ. Нашел ниточки. Понял – ты не часть этой гнили. Ты – исключение. А система такие исключения либо перемалывает, либо их начинают уничтожать извне. ЦРУ это поняло раньше, чем некоторые наши. И они правы. Ты для них – опасность. Потому что ты действуешь не по совесткому шаблону. А я… я хочу убедиться, что такая опасность для них останется жива. Не из любви к тебе, Громов. Из ненависти к ним. И к тем, кто здесь, внутри, им прислуживает. Это мой долг, перед страной. Вряд ли ты меня сейчас поймешь.

Тишина повисла между нами, нарушаемая лишь шорохом ветра в голых ветвях. В его словах была горькая, выстраданная правда. Циник, разуверившийся во всем, нашел новую точку опоры в личной войне. И в этой войне я был ему нужен как ориентир… Вернее, как опора. Это было честно. И опасно.

– Ладно, – наконец хрипло согласился я. – Где этот крот? Что ты знаешь?

– Знаю мало. Имя, адрес работы и где он проживает. Молодой, в звании лейтенанта. Работает в канцелярии, но там все неоднозначно. Живет недалеко отсюда, в старом фонде, пятиэтажка. Квартиру вычислил через знакомого в ЖЭКе. Он одинок, соседи – старики. Идеальная точка для тихой работы.

– Фамилия известна? – спросил я, и в груди что-то сжалось.

– Нет. Только имя. Зовут Алексей.

– А если это ошибка? Ты уверен в достоверности?

– В чем? Что он крот? На семьдесят процентов. Что его имя – Алексей? Проверял. Прикомандирован три месяца назад, из Краснодара, из центрального аппарата. Идеальная крыша.

– Хорошо, – сказал я, подавляя растущее напряжение. – Отправляемся за ним. Но только на разведку. Смотрим, оцениваем обстановку. Никакого штурма. Я совершенно не в форме, да ты и сам не похож на того, кто может тягаться с ЦРУ-шниками. Договорились?

Кикоть кивнул, и в его глазах вспыхнуло быстрое, хищное удовлетворение.

– Договорились. Моя машина в переулке.

Дорога заняла не больше пятнадцати минут. Район старой застройки, кирпичные пятиэтажки, облупленный штукатуркой. Серый двор, заставленный Жигулями, Нивами и Москвичами. Подъезд с крепкой дверью. Запах влаги, кошачьей мочи и старого линолеума.

– Квартира на третьем этаже! – заметил майор, глядя на стену здания. – Нужно бы подняться, оглядеться. Тот наверняка подготовил себе пути отхода, если его вычислят. Пойдешь?

– Да, осмотрюсь.

– Оружие есть? – тихо спросил он.

Я коротко кивнул. Вошел в подъезд, осмотрелся, поднялся. Тихо, спокойно. Из обитателей – только коты. Дверь на чердак на цепи, повешен прочный амбарный замок. Через верх он вряд ли уйдет. Впрочем, разве проблема просто прострелить его из пистолета?

Спустился обратно. Дал ему знак.

Отыскали дверь. Позвонили. Для проверки – если кто дома, сразу станет ясно. Тренькнул сигнал с той стороны, но дверь никто не открыл. Не было ни шагов внутри, ни голоса. Очевидно, что квартира была пуста.

Кикоть, с удивительной ловкостью, справился с простым замком за минуту. Мы вошли в темный, узкий коридор.

Квартира была бедной, но чистой. В прихожей – одинокая вешалка, на полу стопка газет. Из-за полуоткрытой двери в комнату доносился мерный, монотонный стук – клавиши пишущей машинки. Кто-то печатал. Не спеша. Но тогда почему не отреагировал на звонок?

Кикоть вынул свой пистолет, я проделал тоже самое. Мы бесшумно двинулись по плохо освещенному коридору и резко вошли в комнату.

За столом, спиной к окну, сидел молодой человек в офицерской форме без погон. Перед ним печатная машинка, сверху точал лист бумаги. Он не обернулся на наш вход, лишь закончил печатать строку, аккуратно передвинул каретку. Затем медленно повернулся.

На вид ему было лет двадцать пять. Наверное, все-таки даже моложе. Бледное, аскетичное лицо, коротко стриженные темные волосы, спокойные серые глаза. В них не было ни страха, ни удивления. Только спокойная уверенность, какая-то усталость и еще что-то непонятное.

– Старший лейтенант Громов? И… полагаю, майор Кикоть? – произнес он ровным, тихим голосом. – Я вас ждал. Хотя и надеялся, что вы не приедете.

Кикоть сделал шаг вперед, поднимая пистолет.

– Руки на стол! Не двигаться!

Человек не спеша поднял руки, положил ладони на столешницу. Его взгляд скользнул по стволу, затем остановился на мне.

– Уберите оружие, майор. Оно здесь ни к чему. Мы можем поговорить спокойно.

– Разговор будет у нас, предатель! Не сомневайся! – прошипел Кикоть. – Ты работаешь на ЦРУ! Следил за Громовым! Я знаю, я слышал ваш разговор с куратором! Выкладывай все – план, сроки, имена! Или я сам выбью из тебя правду!

Я видел, как пальцы Кикотя белеют на рукоятке. Видел абсолютное спокойствие на лице крота. И чувствовал, как внутри все сжимается в ледяной ком. Что-то было не так. Слишком тихо. А он вообще крот?

Тот медленно покачал головой.

– Вы ошибаетесь, майор. Я не предатель. И не работаю на ЦРУ. – он перевел взгляд на меня. – Кстати, Алексей Владимирович просил передать вам привет. И еще, Максим Сергеевич, что нужно быть осторожнее с выводами. Они не всегда очевидны. И с новыми знакомствами.

– Какой еще Алексей Владимирович?

– Черненко. Полковник Черненко.

– Молчи! – крикнул Кикоть, но в его голосе впервые прозвучала неуверенность.

– Нет уж, – тихо, но твердо сказал Алексей. – Теперь я буду говорить, а вы – слушать. Майор Кикоть, ваш «контакт», который предоставил вам информацию о «кроте» был ликвидирован Особым отделом некоторое время назад. Он действительно был агентом внешней разведки, отдела, что специализируется на вербовке и переправке специалистов. Они много лет интересуются людьми с уникальным опытом. Такими, как Громов. А вы, майор, с вашим никак не санкционированным частным расследованием и жаждой мести, стали для них идеальным инструментом, чтобы выманить Максима Сергеевича из укрытия. Информацию о моей фамилии и адресе вам подсунули специально.

Он сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание. Кикоть стоял, не двигаясь, будто парализованный. Пистолет в его руке теперь смотрел в пол.

– Мое задание здесь – наблюдение. И ожидание, когда через вас выйдут на настоящую сеть вербовщиков. Мы ждали, что вы приведете кого-то. Но вы привели именно того, кто им нужен больше всего.

В комнате повисла тяжелая, звенящая тишина. Я смотрел на бледное, искаженное гримасой ужаса и неверия лицо Кикотя. Смотрел на спокойное, почти скорбное лицо Алексея.

– Нет… – выдохнул Виктор. – Это ложь… Ты их… Ты всех купил…

– Проверьте это сами, – сказал тот и медленно, чтобы не спровоцировать, потянулся к верхнему ящику стола. – У меня есть приказ о моем назначении. И протокол допроса того самого «контакта».

Он вынул папку, положил на стол. Но его движение было слишком плавным, слишком… отрепетированным. И в этот момент я понял. Понял, почему чуйка молчала. Понял, что настоящая игра только начинается.

Я медленно, не отрывая взгляда от молодого лейтенанта, проговорил, обращаясь к Кикотю, но глядя только на Алексея.

– Виктор, опусти пистолет.

– Что? Громов, ты ему веришь⁈ Да он же пытается нас запутать и сбить с толку.

– Пистолет опусти, – повторил я, и в моем голосе прозвучала такая усталая решимость, что Кикоть на мгновение замер, а затем его рука с оружием медленно опустилась.

Алексей слегка кивнул, будто одобряя мое решение.

– Разумно, Максим Сергеевич. Теперь, может быть, поговорим как союзники, а не как враги?

– Нет, – тихо ответил я. – Сначала ответь на один вопрос. Если ты не крот, но в курсе такой сложной операции… Если ты заранее знал, что мы приедем сюда… Если ты действительно знаком с полковником Черненко… Кто же ты, черт возьми, такой?

– Лейтенант Савельев. Знаю, что ты хотел со мной встретится. Ну, вот. Встретились!

Глава 17
Непростой разговор

От услышанного я замер на месте. Удивился, но постарался не подавать виду.

Это лейтенант Савельев? Тот самый Алексей Савельев, чье имя впервые всплыло, когда в конце апреля 1986 года я, будучи на первом сложнейшем задании, вдруг вспомнил, что 26 апреля рванет Чернобыльская АЭС. Тогда, с помощью спасенного мной из плена советского шифровальщика, фамилии которого я уже и не помнил, спешно слепил фиктивную шифртелеграмму, содержимое которой отражало ближайшее будущее атомной электростанции. И крупнейшей техногенной аварии, которая должна была произойти… В моем времени это произошло – последствия были масштабны и хорошо известны каждому.

Я тогда не успел дать ходу документу – сразу после посадки меня унесли с аэродрома раненым, без сознания. Время было упущено. А спустя три дня выяснилось, что некий Савельев уже проделал всю работу и каким-то образом предотвратил то, что намеревался сделать и я. Только не своими руками.

Далее, когда я попытался навести справки, меня грубо остановили и ясно дали понять, чтобы я не совал нос куда не просят. Черненко знал про Савельева, знал про то, что он сделал, но мне четко определил границы. Майор Игнатьев тоже пытался узнать это по своим каналам, но и там ничего не вышло. Про Савельева просто ничего не было известно. И все. А потом, спустя столько времени, все вдруг изменилось…

И сейчас этот человек сидел передо мной, спокойный, как питон. Будто бы мы заранее договорились встретиться в этой пустой квартире за чашкой чая. Оружие в моей руке нисколько его не напрягало, что тоже наводило на определенные мысли. С хладнокровием и самообладанием у него тоже все в порядке.

Я сдержал эмоции. Только бровь чуть дернулась. Этого он, наверняка, не заметил.

Рядом стоял Виктор Викторович, превратившись в статую недоумения и кое-как сдерживаемой ярости. Его мозг явно не справлялся с перегрузкой, потому что я видел, как тряслась рука с зажатым в ней пистолетом. Само собой, такой непростой персонаж как Алексей, автоматически попал в прицел майора, естественно с ярлыком – «предатель, шпион, опасная личность». И сейчас у него не было ни одного инструмента, чтобы выяснить, лжет Савельев или нет.

– Громов, это что за цирк? – выдохнул он, и голос сорвался на хрип. – Это же ловушка! Он тебя пытается сбить с толку. Я знаю, что бывает в таких случаях!

Мне вдруг как-то сильно захотелось сейчас все изменить. К Алексею было слишком много вопросов, накопившихся заранее. Но задавать их при бывшем чекисте, особенно зная его паранойю насчет предательства, работы иностранных структур и прочего не вписывающегося в рамки чести и преданности Родине чекиста. Разговора просто не получится. Сейчас он тут лишний.

– Это не цирк, Виктор, – сказал я медленно и тихо, не отрывая взгляда от серых, слишком спокойных глаз Савельева. – Это следующий уровень. Сложная игра, в которой мы все – фигуры. Просто некоторые осознают это раньше.

Я медленно опустил свой пистолет, но не убрал его совсем. Палец остался на спусковом крючке. Взгляд Савельева скользнул по стволу, но ни один мускул на его лице не дрогнул. Этот спокойствие било по нервам сильнее любой угрозы – я тоже так умел. Но, кажется, он здесь был подкован лучше, чем я. Однако, почему? На вид, ему как и мне, почти двадцать два. Ну, ладно, до двадцати пяти. Лейтенант. Откуда же такой поразительный самоконтроль? Такому в школе КГБ не учат. Или учат⁈

По лицу Кикотя было видно – как бы он сейчас не наломал дров. Крушение самолета, плен, схватки между «куклами» в лагере смерти, ранения, стремительное бегство из Пакистана. Отношение руководства к пропавшему сотруднику, которого даже никто толком не стал искать. Само собой он видел отношение к себе, почувствовал, что стал ненужным. Все эти события не прошли бесследно, вероятно слегка пошатнули его психику и теперь я не был в нем уверен, как раньше.

– Виктор Викторович, – твердо, но спокойно обратился я к Кикотю, не поворачивая головы. – Спустись вниз. Посиди в машине, пожалуйста. Подожди меня.

Он аж поперхнулся от возмущения.

– Ты что, совсем? Оставить тебя здесь с ним? – яросто возразил он. – Он же не пойми кто! Ты что, ему веришь? Он может быть как нашим, так и не нашим. Стоило ему заговорить, как ты, Громов, сразу стал другим. О чем это говорит? Перед тобой враг! Помни, зачем мы сюда пришли! Или ты уже поверил в эту сказку про «наблюдение» и операцию, что они тут, якобы, развернули⁈

– Спустись, – повторил я, и в голосе впервые зазвучала команда. Та самая, что не терпит возражений. – Это не про доверие. Это про то, что нам нужно поговорить начистоту. А с твоими… эмоциями, это будет невозможно!

Кикоть смерил меня тяжелым взглядом, полным подозрения и старой, хорошо знакомой мне неприязни. Он задержал дыхание, словно собираясь что-то выпалить, но потом лишь резко выдохнул. Он не проиграл, но инициативу утратил однозначно. И он это понимал.

– Ладно, Громов. Решай сам, опыт у тебя в таких делах есть. Только не забудь – думай наперед. Одна ошибка здесь, и всё. Тебя просто сотрут. Или того хуже, превратят в такого же, как он. – Он кивнул в сторону Савельева, бросил последний ядовитый взгляд и, развернувшись, засеменил к выходу. В прихожей хлопнула дверь. Можно было не проверять, его здесь нет.

В комнате воцарилась давящая тишина.

За окном медленно сгущались сумерки, окрашивая стены в сизые тона. Я остался стоять посреди комнаты, периодичеки ощущая тупую боль под ребрами – напоминание о пуле генерала Хасана. Еще долго меня будет преследовать это чувство.

Алексей Савельев по-прежнему сидел за столом, его руки лежали ладонями вниз на столешнице. Теперь он изменил позу, смотрел прямо на меня, и в его взгляде читалось не терпение, а усталое понимание. От него исходила непоколебимая уверенность, сбивающая меня с толку.

– Ну вот, – тихо произнес он, спустя несколько секунд. – Остались только мы. Вы хотели встречи. Я, в общем-то, тоже. Только представлял себе ее несколько иначе. Без оружия и выброшенного на обочину параноидального майора на подхвате. Так зачем, Максим Сергеевич? Зачем вы искали меня?

Вопрос повис в воздухе. Я сделал шаг к стулу у противоположной стены, медленно, стараясь не морщиться от боли, опустился на него. Пистолет положил на колено, но не выпустил из рук.

– Для начала, предлагаю перейти на «ты». Так проще говорить. Возраст у нас примерно одинаковый, а эти штучки чекистов, про официальный тон разговора и подчеркнутую вежливость – от этого уже тошнит просто.

– Хорошо! – кивнул тот. – Чем я тебя так заинтересовал, что даже наш общий знакомый Алексей Владимирович удивился⁈

– Не буду много говорить, хотя, тут уж как получится… Шифровка, – сказал я прямо. – Лагерь в Пакистане, лето восемьдесят шестого. В американском штабе, мне случайно попалась шифртелеграмма. От кого и для кого, почему там, а не где-то еще… Я не знаю. Там был текст о планируемой диверсии на четвертом энергоблоке Чернобыльской АЭС. Я уже не помню точный текст, но там отчетливо стояла дата. Сроки исполнения, цели. Все в общих чертах, но суть была ясна. ЦРУ каким-то образом хотело устроить в Чернобыле серьезную катастрофу. Я вывез документ оттуда, но получил ранение и по прибытии на авиабазу, меня вынесли оттуда полуживого. Документ просто не успел дойти до нужных людей. А когда я очнулся, то с удивлением узнал, что аварии не произошло. Вернее, она произошла, но совсем не такая, о какой говорилось в той бумаге. Не крупная диверсия, с сильным радиационным загрязнением. А ты… Ты оказался там. И каким-то образом все предотвратил. Как?

Савельев внимательно слушал, его лицо оставалось непроницаемой маской. Когда я закончил, он отвел взгляд в сторону, к темнеющему окну, и несколько секунд молчал. Казалось, он решал, с какой стороны подступиться к пропасти, полной секретов.

– Ты ошибаешься в самой постановке вопроса, – наконец произнес он. – Я ничего не «предотвращал». Я невольно был частью большой и сложной системы, которая должна была не допустить худшего. Информация из разных источников стекалась, анализировалась. Ты сам сказал, шифровка была от кого-то и кому-то. И это не единственный источник. Я заподозрил подготовку к диверсии намного раньше того факта, что ты обнаружил. Кстати, странно, чего эта шифровка делала в Пакистане, за четыре тысячи километров от Припяти? Ну, это ладно… Были подозрения, были риски. Моя задача была – минимизировать эти риски на месте. Что я и сделал. Там были свои проблемы, я получил ранение, но так или иначе, дело было сделано.

– Да-да… Это пустые слова, – холодно парировал я. – «Минимизировать риски»… Сложная система… Там был конкретный план, Савельев. Конкретные люди, которые хотели только одного, без каких-либо отступлений. Ты их нашел, да? Обезвредил? Или с ними… договорился? Как, черт возьми, тебе это удалось?

– Работа была проделана, – его голос стал жестче, в нем впервые прозвучала сталь. – И она завершена. Детали – не твоего ума дело. Такое не рассказывают. Такое забывают! Но я одного не пойму, а у тебя-то почему такой открытый интерес к этому? Даже слишком. Я видел текст той шифровки, о которой ты говоришь. Там минимум информации, почти ничего можно сказать. А твое поведение сейчас говорит о том, что ты как будто бы знаешь больше обо всем этом, чем там напечатано! Выглядит несколько странно. И еще, ты не случайно назвал диверсию аварией… Почему?

Ага, теперь уже он пошел в атаку, начал продавливать меня. Заподозрил что-то? Ну, пусть попробует меня раскусить!

– Потому что авария и произошла! – уверенно ответил я, не моргнув и глазом. – Разве нет? Я уже был в Припяти, видел там атомную станцию. Четвертый энергоблок, закрыт на длительный ремонт. Там краны повсюду, часть здания разобрана. Я уточнял у местных жителей, что в апреле 1986 на станции действительно произошла авария, которая вывела из строя там что-то важное по безопасности. И официально, это была не диверсия. Но я-то знаю, что там планировалась именно диверсия, которую готовило ЦРУ! Это уже потом комитетские придумали для населения атомограда, для персонала станции, чтобы они лишний раз не паниковали. Всего лишь грамотно сотворенная легенда, не более. Чтобы скрыть, что там произошло на самом деле. И ты, Савельев, был там. Был непосредственно на месте. Будешь отрицать?

– Нет. Не буду. Я действительно долгое время находился там, наблюдая. Диверсия могла произойти когда угодно. И кстати, это не закончилось в апреле 1986 года, все имело продолжение. О котором мало что известно. Но повторюсь, вопрос с Чернобылем закрыт. Окончательно. Рекомендую забыть и сосредоточиться на том, что сейчас действительно важно.

Меня передернуло от этой уверенной, казенной уклончивости. За каждой такой фразой стояла масса несказанного, намеренно забытого. Потому что так было нужно. Это я понимал. Кто я такой, чтобы ему откровенничать со мной и выдать все, как есть? Савельев еще тот тертый калач, такого раскусить будет крайне сложно. Он мне чем-то меня самого напоминал, но вот чем, я пока не понимал.

– Забывают те, кто не носит в груди пять миллиметров от своей смерти из-за таких вот «завершенных работ», – проворчал я. – Ладно. Не хочешь про Чернобыль – не надо. Давай про сегодня. Про то, во что мы с Кикотем вляпались. Он прав? ЦРУ снова взялось за старое?

Савельев кивнул, явно довольный сменой темы. Видно было, что он напрягся, хотя и пытался это скрыть. Он явно знает куда больше, чем говорит. И зачем-то пытается выдать мне желаемое за действительное!

– Прав. Но масштаб иначе. Это не про тебя лично, Громов. Ты им интересен, любопытен. Опасен. Но по сути, ты всего лишь разменная монета. Один человек, которого легко остановить, раздавить, заставить исчезнуть. Им нужен не солдат, даже не офицер, пусть и успевший им здорово нагадить. Им нужен простой и проверенный доступ на самый верх. К процессам, к решениям, к политическим решениям в руководстве страны. Всегда, когда заканчивается одна война, начинается либо другая, либо передел сфер влияния. Я знаю, что это ты вычислил Калугина… Остановил заговор в верхушке КГБ. Теперь ЦРУ нужны новые рычаги внутри нашего руководства. Постоянные, надежные. И с этим у них пока что плохо. Но работа ведется, это уже не новость.

– Вербовка? – констатировал я.

– Глубже. Не просто вербовка. Создание агента влияния. Человека, который будет искренне считать, что действует в интересах страны, но на самом деле будет продвигать чужую повестку. Как марионетка, которой будет руководить опытный кукловод. Такие, как Горбачев и глазом моргнуть не успеют, как уже все изменилось. На него уже сейчас оказывается нужное влияние, чтобы изменить некоторые ключевые решения. СССР не будет ориентироваться на Америку. Это не в интересах советского народа. Калугин не единственный – это самый опасный вид. Его почти невозможно вычислить, пока не станет слишком поздно.

– Ты поразительно много знаешь для простого лейтенанта КГБ! – хмыкнув, заметил я. – Откуда такая информация?

Он помолчал, собираясь с мыслями.

– Повторюсь… Работа после разоблачения генерал-майора Калугина только началась. Процесс идет и он не останавливался. У нас есть несколько… сомнительных кандидатур, из числа высшего руководства. Люди на ключевых постах, которые проявляли необъяснимый интерес к некоторым западным программам, имели нестандартные контакты во время зарубежных командировок. Их двое-трое. Возможно больше. Пока идет только наблюдение и анализ. Любое неверное движение – и мы спугнем не их, а тех, кто ими управляет. Тех, кого мы действительно хотим поймать.

– Это ты про что говоришь? Про то, что Советский Союз пытаются развалить?

– Да. Это давно не новость.

Я чувствовал, что Савельев очень хитроумно выскальзывал из ловушек, в которые я пытался его загнать. Он тоже делал такие же ходы, но и я не уступал. Это была дуэль на диалогах. Черт возьми, да кто же он такой?

Меня на мгновение посетила мысль, а что если он такой же, как и я? Из будущего! Так же умело шифруется, очень толково и ловко контролирует свою речь. Изворотливый, много знает. И хорошо управляет ситуацией. Ранее я таких как он не встречал. Что-то в этом Савельеве меня настораживает. Думаю, это не последняя наша встреча.

– И как они будут работать? – спросил я, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Это была уже не война в горах, это была тихая, невидимая борьба в кабинетах, от которой зависело все.

– Классика, – усмехнулся Савельев беззвучно. – Компромат. Подставные ситуации, «случайные» знакомства с нужными людьми за границей, постепенное склонение к «сотрудничеству» под благовидными предлогами – обмен информацией для «мира во всем мире», научные контакты. Потом – первая просьба, небольшая. Потом – вторая. А там уже и крючок сидит глубоко. Сейчас они на стадии изучения, выявления слабостей. Активная фаза, я думаю, начнется после Нового года, когда все вернутся с праздников, начнется планирование рабочих поездок на весну. События в Афганистане изменили картину мира, теперь СССР уважают, боятся. Но по-прежнему Запад и Европа пытаются изолировать нас от остального мира. Железный занавес должен упасть, но когда именно, этого никто не знает.