Текст книги "Капитан (Часть 1) Назад в СССР. Книга 13 (СИ)"

Автор книги: Максим Гаусс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)

Я молча переваривал услышанное. Комната окончательно погрузилась в темноту, лишь тусклый свет из окна выхватывал силуэт Савельева и бледное пятно его лица.

– И какая у меня в этом роль? Приманка? – спросил я наконец.

– Пока – никакой, – он покачал головой. – Ты вне игры, Громов. Ты должен выздороветь, занять свою кафедру в Академии, погрузиться в аналитику. И наблюдать. Прочувствовать новый статус, доступ к информации, к людям… Ты будешь видеть то, что не всегда видят другие, прикованные к конкретным операциям. Если заметишь в Академии что-то… странное в поведении, в запросах, в интересах некоторых высокопоставленных товарищей – ты знаешь, куда идти. Ко мне. Или сразу к Черненко. Хм, уже поздно. Пожалуй, пора заканчивать…

Он решительно встал, его тень растянулась по стене. Он подошел к окну, выглянул в темноту двора.

– Кикоть волнуется не зря. Про таких в шутку говорят – это дырка в заборе. Через него можно действовать, а он этого не понимает. Ищет не там. Но он же это хороший замотивированный помощник, инструмент. Через него можно начать контролируемую утечку, подкидывать ложные данные, вести свою игру. Но для этого его нужно… успокоить. И взять под колпак. Сможешь?

Я медленно кивнул. Тоже поднялся, пряча пистолет за пояс. Слабость от напряжения и долгого сидения давала о себе знать.

– И что же… Вся эта история с «кротом» не спектакль для меня?

– Не уверен, – честно признался Савельев, обернувшись. Его лицо в полумраке было неразличимо. – В этом и есть скрытая работа. Ни в чем нельзя быть уверенным до конца. Я лишь просчитал вероятности. Слишком много нестыковок. И мне кажется, что ты – человек, который не любит, когда им пытаются управлять. Будь самим собой, Максим Сергеевич.

Внизу, во дворе, резко чихнул мотор, и фары «Жигулей» на секунду осветили стену дома. Кикоть давал знать, что теряет терпение.

– Мне пора, – сказал я.

– Да, – согласился Савельев. Он снова стал тем самым невидимым офицером, тенью в системе. – Жди контакта. Не раньше начала января. И, Максим Сергеевич… береги себя. Пять миллиметров от сердца – это не шутка. Враги теперь будут другого рода. Они бьют не в грудь из автомата, они бьют по репутации, по карьере. И по близким. С этим я тоже сталкивался. К сожалению.

Я уже взялся за ручку двери, когда его голос снова остановил меня, тихий, но четкий в темноте.

– И насчет Чернобыля… ты прав. Там были конкретные люди. И с ними разобрались. Только способ был… не такой, как пишут в уставах. Иногда, чтобы предотвратить взрыв, нужно вовремя отключить не тот провод, а того, кто его держит. Понимаешь?

Савелеьв говорил завуалированно, какими-то иносказаниями. Путал меня, причем намеренно.

Я понял. Понял слишком много. И от этого стало еще более волнительно.

Не ответив, я вышел в темный коридор, захлопнув за собой дверь в квартиру, которая была не жилищем, а лишь оперативной ловушкой. Спускаясь по лестнице, я чувствовал, как за спиной, за тонкой преградой двери, стоит человек, который для меня пока непреодолим. Но все когда-нибудь, да ошибаются. Я его переиграю. А пока будем ждать, чего они там с Черненко задумали…

Глава 18
Снова в Москву

ВАЗ-2101 неторопливо катил по темной дороге между Ростовом и Батайском.

Виктор Викторович, вопреки моим ожиданиям, не задавал никаких вопросов, лишь изредка бросал косые взгляды и шумно сопел. Иногда поглядывал в зеркало, словно проверяя возможные хвосты. Его пальцы периодически барабанили по рулю, что говорило о том, что майор нервничал.

И все же я чувствовал, что первоначальное напряжение медленно спадает, оставляя после себя какую-то пустую и неприятную усталость. Встреча с Савельевым слегка выбила меня из колеи своей необычностью, но при этом еще и заставила пересмотреть некоторые вещи.

У моего дома бывший чекист остановил «Жигуль», но двигатель не заглушил. Повернулся ко мне. Его напряженное лицо в свете одинокого уличного фонаря выглядело бледным и ненастоящим, словно мрачная маска.

– Громов, – хрипло произнес он, выдержав паузу. – Я еще могу тебе доверять или уже нет?

Тяжелый вопрос повис в салоне «копейки». Я видел в глазах майора целый букет эмоций, которые перемешались между собой, но он все еще пытался их сдерживать. Там было не столько сомнение, сколько последняя попытка за что-то ухватиться в этом рушащемся мире. За последние два года жизнь Кикотя и впрямь перевернулась с ног на голову.

– Можешь, – твердно и уверенно произнес я, глядя ему прямо в глаза. – Потому что других вариантов у нас с тобой нет. Ты по-прежнему можешь мне доверять, и у меня от тебя тайн нет. Но все, о чем мы говорили с Савельевым в той квартире, касается только нас. А тебе нужно отдохнуть, ты как бомба с нестабильным часовым механизмом.

Он медленно кивнул, без слов. Налицо – принятие факта. Большего от него сейчас было не нужно.

– Хорошо. Не прощаемся.

Я распахнул дверь, вышел. Холодный декабрьский воздух ударил в лицо. За спиной рыкнул мотор, и ВАЗ-2101, развернувшись, растворился в темноте двора.

Следующие две недели пролетели незаметно, в каком-то странном подвешенном состоянии. Лечебная физкультура сменилась настоящими тренировками – организм, хотя еще и помнил о ранении, уж почтиоправился, периодически даже сам требовал нагрузки. И если восстанавливающееся тело я еще мог как-то занять, то мысленно я вновь и вновь возвращался к разговору с лейтенантом Савельевым и его недоговоркам. Наверное, это отражалось на моем лице, потому что мать несколько раз спрашивала, все ли у меня в порядке и ничего ли не болит. И каждый раз я отвечал одно и то же, что просто задумался о том, какая же работа мне предстоит в будущем. Да и вообще о том, что будет дальше.

– Не думай об этом, у тебя еще неделя больничного. Лучше займи голову чем-нибудь светлым.

Решение пришло почти сразу – нужно непременно увидеть Лену. Не по телефону, а вживую. Обнять, почувствовать ее рядом, вдохнуть ее приятный запах. Хватит уже валяться дома, в четырех стенах и сторого соблюдать все требования, что я получил в госпитале.

Я не долго думая, собрал самые необходимые вещи и сказал матери, что утром еду к жене в Краснодар. Честно говоря, это давно нужно было сделать. Останавливал только один факт – в преддверии нового года, у них там какая-то проверочная комиссия работала, поэтому Лена уходила рано, а домой возвращалась поздно вечером.

На вокзале в Ростове царила предновогодняя суета. Пробираясь к кассам, я у комнаты хранения увидел майора Кикотя. Тот, в теплых штанах и темной куртке, молча стоял у стены с билетом в руке, к ногам его была прислонена большая, потертая спортивная сумка. Цепкий орлиный взгляд блуждал по остальным пассажирам.

Наши взгляды встретились. Я подошел ближе. Он коротко кивнул.

– В отпуск? – спросил я, указав на сумку. – Или по делам?

– В санаторий. В Кисловодск. Давно нужно было это сделать. Нужно и впрямь отдохнуть от всего, что накопилось, все переосмыслить. Кажется, я очень многие вещи понимаю не так, как нужно.

Меня это устраивало. Все правильно. Пусть отлежится, развеется и восстановит силы. Это хорошее решение еще и потому, что он теперь не будет путаться под ногами, а там глядишь, и впрямь, в голове, наконец, появится порядок. С Кикотем, когда тот мыслит трезво, еще можно было иметь дело. С параноиком в лихорадке, каким я увидел его недавно – нет.

– Хорошее решение, – сказал я искренне. – Отдыхай, организм не вечный.

– А ты куда намылился? – взглянул он на мой чемодан. – Уж не в Европу ли?

Я никак не отреагировал, но сказал правду.

– В Краснодар. К жене.

Он на мгновение замер, словно переваривая услышанное, затем кивнул, и в его глазах на миг мелькнуло что-то похожее на самое обычное понимание.

– Хм, тогда… Удачи тебе, Громов!

Он взял свою сумку и зашагал к платформе, растворившись в толпе. Хорошо, что он уезжает. Чекист слишком многое пережил, хорошо еще, что характер крепкий и сила воли железная – крыша только потому и не поехала.

Мой поезд прибыл в Краснодар под вечер, уже на закате. Сначала на такси заехал в цветочную лавку, купил там розовые розы, затем отправился в наш район. Вышел на соседней улице, а к нашему дому шел знакомой дорогой, сердце билось чаще – не от опасности, а от предвкушения. Ключ тихо и плавно вошел в замочную скважину. В прихожей было тепло. Пахло яблоками и ее духами – знакомый, родной запах. И еще ощущался запах какой-то выпечки, вроде пирога.

– Лена? – позвал я, сбрасывая куртку.

Из комнаты выбежала она. В простом домашнем платье, босиком. Увидев меня, замерла на секунду, а потом бросилась вперед. Я едва успел отправить букет роз на тумбочку, а куртку на вешалку. Затем торопливо поймал ее в объятия, подхватил и прижал к себе, зарываясь лицом в ее волосы, пахнущие вкусным шампунем. Она смеялась и плакала одновременно, целуя меня в щеку, в шею, в губы.

– Наконец-то, – повторяла она сквозь смех. – Наконец-то ты здесь, дома! Почему не предупредил?

– Ты же знаешь, я люблю делать сюрпризы!

– А я тут пирог испекла. Яблочный. Хочешь?

– Конечно, хочу! А ты как думала?

Эти четыре дня стали глотком чистой, безоглядной жизни.

Мы отгородились от всего мира стенами нашей маленькой, пусть и съемной квартиры. На второй вечер Лена устроила сюрприз. Когда я вернулся с прогулки, в комнате горели свечи – не парафиновые огарки, а настоящие, тонкие, в подсвечниках. Где она их только раздобыла? В углу стояла живая зеленая елка. Вернее, сосна. Вся в стеклянных игрушках, мишуре. Разноцветная гирлянда из крупных лампочек. На макушке притаилась небольшая ярко-красная звезда.

Честно говоря, я уже и забыл, как пахнет сосновая хвоя под новый год. Последние годы, включая те, когда я был в Афганистане, из головы практически выветрилось, что вообще-то на носу праздник и к нему нужно готовиться. Вся страна готовилась. В комнате вкусно пахло жареной картошкой с грибами, апельсинами. Стояла бутылка вина и маленькая шоколадка. В телевизоре беззвучно мелькали сцены из кинофильма «Девчата». Зато из динамиков «Веги» лился голос Юрия Антонова – «Поверь в мечту».

– Где ты все достала? – удивился я, оглядывая этот нехитрый, но безумно трогательный уют.

– Это секрет, – таинственно улыбнулась она, поправляя салфетку. – Сегодня у нас вечер как в кино. Как в «Служебном романе», только без Новосельцева и счастливый. А то у них там все так запутанно было.

Мы ужинали при свечах и свете гирлянды, разговаривали обо всем. О дальнейших перспективах, о моей службе, о том, что скорее всего, будем переезжать в Москву. Выяснилось, что Лена не испытывает какого-либо особого восторга от перспективы жить в столице СССР. Впрочем, как и я. Ну и что, что Москва?

Потом мы танцевали, медленно кружась посреди комнаты. Она прижалась ко мне, положив голову на плечо.

– Я так боялась, Максим, – прошептала она. – Когда ты звонил из госпиталя… в голосе было что-то пустое. Я боялась, что уже не будет как раньше. Почему-то считала, что часть тебя может отстаться там.

– Ну нет, я такой же как и раньше. Только теперь осторожнее и умнее. – честно сказал я, гладя ее по волосам. – Ни одна из моих частей никуда не денется без твоего ведома!

Эти слова вызвали у нее улыбку.

Позже мы лежали на диване, укрывшись одним пледом, и смотрели в темное окно. Молчание между нами было не пустым, а насыщенным, полным взаимного понимания. В этой тихой, советской романтике – с догорающими свечами, шампанским и шоколадом. Музыкой, замечательной предпраздничной атмосферой. Друг с другом. А буквально на носу висел еще один праздник, мой двадцать второй день рождения, о котором я естественно даже и не думал. До него было еще три дня.

Вечер и ночь мы провели как и было положено, все-таки мы муж и жена. С этими моими заданиями, с госпиталем и тяжелым ранением, между нами образовалась некая пустота, без любви близости. Ситуацию исправили в лучших традициях, а спать легли аж под утро.

Утром четвертого дня, пока Лена была в институте, я позвонил матери. Трубку она взяла сразу, голос взволнованный.

– Здравствуй, сынок. Как вы там?

– Все замечательно, мам. Ты как всегда, волнуешься? Не переживай! Завтра я домой, а потом сразу же в Москву.

– Ой, сынок… После того звонка, о твоем ранении… Не буду о плохом. Кстати, хорошо, что ты про Москву вспомнил. Тебе дважды от какого-то Хорева звонили. Просили перезвонить.

– От Хорева? Когда?

– Да, примерно, часа полтора назад. Аж два раза. Какая-то женщина. Представилась секретарем Хорева. Сказала, очень срочно, чтобы ты перезвонил по известному номеру. У тебя что, новый начальник?

– Нет, все тот же. По крайней мере, пока тот же.

У меня внутри что-то ёкнуло. Откуда у полковника секретарь? До этого он всегда отвечал или звонил только сам, напрямую, без левых посредников. Вероятно, теперь настало более менее спокойное время и он вернулся обратно в свой кабинет⁈ Только вот если его секретарь звонила мне домой – это не спроста. Дело пахнет не учебными планами. Полковник Хорев же обещал, не привлекать меня к боевым операциям⁈ Неужели, что-то изменилось и меня вновбь хотят эксплуатировать как раньше? Ладно, посмотрим…

– Хорошо, мам, – постарался сказать я как можно более спокойно. – Ничего страшного, наверное, по дальнейшей работе. Все-таки новая должность, новое место. И не юг Союза, а самое его сердце!

– Ну, хорошо. Во сколько ты завтра приезжаешь? Вечером?

– Скорее всего, да. Постараюсь пораньше.

– Хорошо, буду ждать. Лене привет передавай.

– Обязательно! Все мам, до встречи.

Я положил трубку, затем набрал известный мне номер полковника Хорева. Трубку сняла женщина, вероятно, та самая секретарша. Голос сухой, профессиональный.

– Старший лейтенант Громов? Подождите минуту, генерал-майор Хорев сейчас на другой линии.

Услышав эти слова, я приятно удивился. Надо же, Хорев что, получил очередное воинское звание? Генерал-майор, это уже серьезно. Другой уровень. Ну, учитывая, сколько операций мы выполнили под его руководством, это и не удивительно. Командование не могло не заметить, что почти все операции под его командованием были успешны. И верно, его вклад, пусть и нашими руками, в исход войны в Афганистане сложно было недооценить. И ведь он не скрывался где-то вдалеке, сам был в Афгане – мотался туда-сюда. И вот, спустя время, его все-таки подняли вверх. Это хорошая новость, главное, чтобы человек не испортился и нос слишком высоко не задирал. Оно же как, чем выше поднимешься, тем больнее упадешь. И это без исключений.

Через секунд сорок в трубке раздался шум, потрескивание. А затем и знакомый, теперь еще более весомый голос.

– Громов? – в знакомой манере переспросил тот. – Рад тебя слышать. Как здоровье, как самочувствие, Максим?

– Жить буду, товарищ генерал-майор! Больничный, правда, заканчивается… – отозвался я, чуть улыбнувшись. – Кстати, разрешите поздравить вас с присвоением очередного звания? Пусть оно не будет последним, а должность стремится расти еще выше!

– Спасибо, старлей! – голос его потеплел. – Во многом это твой вклад и твоей группы. Всех вас. Но, давай пока эту тему опустим, тут есть кое-что поважнее. Значит, слушай внимательно… Пока что моя новая должность, род деятельности и круг задач не разглашаются. Для тебя это меняет лишь то, что теперь твои отчеты и аналитические выкладки будут иметь больший вес. Я по-прежнему твой начальник, только теперь более «кабинетный»… Но спрос соответствующий. Смотри, есть к тебе серьезный разговор и… Ну, это скорее, просьба профессионального характера. В Москве ты должен быть послезавтра, полетишь из Крымска, напрямую в Чкаловский. Игнатьев обо всем договорился, так что сложностей быть не должно.

– Понял вас, товарищ генерал-майор! – затем подумав, прямо в лоб спросил. – Разрешите вопрос?

– Разрешаю.

– Вы же помните о нашем разговоре в госпитале? – вздохнул я. – Я больше не в том состоянии, чтобы по горам с автоматом бегать.

– Не переживай, помню. Не будешь. Вот приедешь, тогда и все и обсудим. Все, до встречи.

Раздалась серия монотонных гудков. Я вернул трубку на место. Хмыкнул.

Не нравилось мне, что Хорев хочет побеседовать. Значит, там что-то важное. Что, вновь взялся за старое? Решил засунуть меня на очередное задание, потому что Родине угрожает опасность?

Ну уж нет, с меня хватит. Что, кроме Громова больше толковых людей во всем ГРУ СССР нет? Честно говоря, я знал, что так будет. Чувствовал. Хорев во мне уверен, я удобный человек. Первоклассный инструмент для решения проблем. Да только мне-то это зачем?

Ладно, поглядим, что ему там нужно.

Через два дня я был в Москве – все прошло как по часам. Правда, день рождения я встретил сидя в самолете. Ну, ничего страшного – не расклеюсь. Хотя, конечно, где-то в душе слегка щемило – хотелось по-человечески, как у всех. Тем не менее, я знал, что родные и друзья, поздравили бы, будь у них такая возможность.

На аэродроме меня уже ждала отдельная машина, строго с одной целью. Однако, меня привезли не в академию имени Фрунзе, а в массивное, безликое здание на окраине города, больше похожее на НИИ или закрытый КБ. ЧТо это за место, я не знал. Даже удивился, неужели Хорев ждет меня здесь?

Но водитель «Волги», перед тем как уехать, напоследок, передал мне плотный запечатаный конверт из желтой бумаги. На нем было написано – «Громову М. С., лично в руки».

Внутри боказалось короткое сообщение от майора Игнатьева. Тот оперативно сообщал, что встреча с генерал-майором временно переносится. На неопределенный срок. Я облегченно выдохнул – честно говоря, меня напрягала вся эта загадочная неопределенность, наведенная Хоревым по телефону. Да, он теперь человек еще более занятой, чем раньше, а поэтому и график дел менялся буквально на ходу. И я из него только что вывалился. Но это не значило, что он про меня забыл. Все еще впереди.

Убрав конверт в карман, я неторопливо направился к главному входу.

На проходной – строгий пропускной режим. Пропуск на меня уже был подготовлен.

Внутри – тихие коридоры, за дверями с цифровыми кодами. Меня определили в отдел, гордо именовавшийся «Сектором стратегического моделирования». Коллеги – бывшие разведчики, аналитики с профессорскими званиями и молчаливые офицеры с глазами, видевшими слишком много. Здесь не учили стрелять или минировать. Здесь учили думать, предвидеть, вычислять ходы противника за десять шагов вперед. И это оказалось даже немного сложнее, чем штурмовать ущелья. Здесь ошибка стоила не одной жизни, а тысяч, если не больше. Впрочем, чего удивляться? Анализировать я умею, а импровизировать – тем более.

Шел день за днем. Я постепенно втягивался, работая то с картами, то со сводками или биографиями. Это была полностью бумажная работа. Мозг, заточенный годами на тактику выживания и импровизации, теперь требовалось переключить на стратегию, на паттерны, на многоходовки. Это была своя война. Без шума, но оттого не менее смертельная.

Прошло несколько дней. Вот вот должен был стукнуть 1988 год. Я уже начал выдавать первые свои предположения по ситуации в Восточной Европе – не сухие выводы, а живые, почти интуитивные цепочки, построенные на мелочах: кто с кем пересекался на конференциях, какая статья внезапно появилась в западной прессе, чей родственник неожиданно получил разрешение на выезд из Союза и по каким делам. Мои младшие начальники слушали, иногда хмурились, но кивали – мой «ненормальный» опыт полевой работы часто давал неожиданные ракурсы, которые «пропускались» более опытными кабинетными товарищами.

Двадцать восьмого декабря, в конце тяжелого рабочего дня я остался в кабинете, пытаясь увязать в одну картину разрозненные данные по Польше. Были сведения о том, что американцы засунули туда свой нос, переключившись с Ближнего Востока на другой ракурс. В дверь постучали и неожиданно вошел майор Игнатьев. В его руке была не папка, а один-единственный фотографический снимок. Он положил его передо мной на стол.

– Смотри… – коротко произнес он. Не было ни приветствия, ни чего-либо еще. Только одно слово.

На снимке, снятом скрытой камерой, в полутемном зале какого-то ресторана сидели двое. Один – мужчина европейского вида, в дорогом костюме. С дипломатом. Второй – тоже мужчина лет пятидесяти, но с жестким, аскетичным лицом, в простом и качественном советском пиджаке. Я его никогда не видел, но черты лица будто звенели в памяти какой-то далекой струной.

– Кто это? – спросил я.

– Это Сыщик! Известный «журналист», работающий на британскую разведку. Второй… – Игнатьев сделал паузу, его голос стал тише. – Второй – сотрудник Первого главного управления КГБ. Кадровый разведчик-нелегал. Специализация – научно-техническая разведка в области аэрокосмических систем. Последние пять лет работал в Штутгарте под легендой инженера-экспата. Считался одним из наших лучших источников по технологии «Стелс».

Я посмотрел на снимок, потом на Игнатьева.

– И что он делает за одним столом с британским «журналистом» в нейтральном кафе? Обменивается рецептами штруделя?

– Нет, не угадал, – холодно сказал Игнатьев. – Он должен был выйти на связь три недели назад. Но мы наблюдаем только молчание. А этот снимок пришел сегодня утром по каналу, который мы считали надежным. Но здесь есть деталь.

Он ткнул пальцем в край фотографии.

– Видишь, у нашего человека на столе? Рядом с бокалом?

Я присмотрелся. Рядом с рукой разведчика лежала небольшая картонная упаковка. Нечетко, но можно разобрать знакомые очертания и надпись: «Marlboro».

– Сигареты? – уточнил я. – И?

– Конкретно эти сигареты, – сказал Игнатьев, и в его глазах вспыхнул тот самый огонь, который я видел перед самыми опасными вылазками, – в свободной продаже в ГДР появились только в прошлом месяце. Их партию завезли для дипломатов и сотрудников западных представительств. Наш человек в Штутгарте их курить не мог – его легенда этого не допускала. Он курил «Roth-Händle». Всегда. Это не наш человек.

В комнате повисла ледяная тишина. Мозг, уже настроенный на аналитику, выдал мгновенную, пугающую цепочку.

– Выходит, это не просто встреча, – тихо сказал я. – Это демонстрация? Провокация? Подстава? Но зачем?